Текст книги "Проклятый Врач. Том I (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Глава 26
Хирургия проклятий

Хирурги – народ мирный. Клятва Гиппократа, гиппократова мать и всё такое. Наш конёк – резать по живому, но строго по показаниям, под наркозом и с соблюдением асептики. А вот махаться кулаками нас не учат. И всё же, когда на тебя летит двухметровая мутантша, чья спина ощетинилась костяными скальпелями, инстинкт самосохранения внезапно находит общий язык с профессиональной деформацией.

Она рванула ко мне. Быстро. Неправильно быстро. Человеческое тело – это система рычагов, и при такой мышечной массе она должна была двигаться как неповоротливый танк. Но законы биомеханики сейчас лежали в морге с вскрытым черепом. Её правая рука, увенчанная костяным зажимом, описала смертельную дугу, метясь мне в кадык. Воздух от удара всхлипнул.

Я нырнул под удар. Не потому, что внезапно освоил айкидо, нет. Просто мой мозг, промытый годами практики, автоматом считал векторы. Траектория казалась безупречной – рубящий удар сверху вниз. Вот только при таком замахе дистальная фаланга этого жуткого клампа неизбежно уводит плечевой пояс назад. Слепая зона. Подключичная артерия открыта. Топографическая анатомия, первый курс. Кто бы ни проектировал эту ходячую катастрофу, он явно прогуливал занятия по нормальной физиологии.

Костяной кламп врезался в стену там, где секунду назад была моя голова. Бетон и плитка брызнули во все стороны, ошметки штукатурки царапнули щёку. Меня уже там не было. Я был сбоку.

– Мимо, – выдохнул я, отступая. Голос дрожал, но сдаваться не собирался. – Пациентка, вы грубо нарушаете постельный режим. Это карается внутримышечным введением седативных. В очень больших дозах.

Она дёрнула плечом. Рывок. И вот уже костяной скальпель, проросший прямо из лопатки, свистит у моего носа. Снова уход вниз, грязный перекат через плечо. Правый бок взвыл от злости – то самое сломанное ребро решило напомнить, что я не терминатор. Но было не до нежностей.

Система в глазах сошла с ума. Она больше не висела тихой полупрозрачной плашкой. Она пульсировала, сканировала, выплёвывая данные прямо поверх искажённого лица Вики. Красные линии, зелёные цифры, маркеры уязвимостей. Я смотрел на живую компьютерную томограмму.

ВНИМАНИЕ! АНАТОМИЧЕСКИЙ СКАН ЗАВЕРШЁН

ОБНАРУЖЕНЫ КРИТИЧЕСКИЕ СБРОИ БИОМЕХАНИКИ

СЛАБАЯ ЗОНА: ЛЕВАЯ ВИСОЧНАЯ АРТЕРИЯ

ВЫЯВЛЕНА АНОМАЛИЯ В 4-М ШЕЙНОМ ПОЗВОНКЕ (СИНДРОМ СДАВЛЕНИЯ)

ТИП УЯЗВИМОСТИ: НЕЙРОГЕННЫЙ / МЕХАНИЧЕСКИЙ

Четвёртый шейный позвонок. С4. Мой мозг мгновенно подхватил диагноз. Разрыв на уровне С4 – это квадриплегия. Полный паралич. Диафрагма отмирает, лёгкие отключаются, тело превращается в овощ. И неважно, какая аномальная дрянь раздувает её мышцы. Экзоскелет из костей крепится к старому, человеческому каркасу. Уничтожь стержень – и вся конструкция рухнет. Я не убью её. Я просто нажму на рубильник.

– Давай, зайка, – я выпрямился, тяжело дыша. Левая рука висела вдоль тела, сочась тем самым мрачным чёрным светом. Пальцы онемели, превратившись в чугунные болванки, но я чувствовал их убийственный вес. – Покажи мне свою анатомию.

Вика взвыла. Моим голосом. Этот звук – хриплый, сорванный, с моей фирменной циничной интонацией, льющийся из пасти жуткой твари – был тошнотворнее любой физической боли. Она развернулась, и её руки-скальпели замелькали с бешеной скоростью. Она бросила попытки меня схватить. Теперь она хотела нарезать меня на куски.

Я отступал. Шаг, ещё шаг. Удар слева – я едва успеваю отдёрнуть голову, и лезвие срезает прядь волос. Удар справа – падаю на пол, качусь, чувствуя, как ветер от взмаха холодит кожу. Палата превратилась в каменоломню. Аппарат ИВЛ разлетелся фонтаном искр и пластика. Она кромсала реальность, а я танцевал на краю этой мясорубки, отчаянно пытаясь найти такт.

Страх отступил. Остался только холодный расчёт и странные, дурацкие мысли. Почему в минуты, когда ты вот-вот умрёшь, мозг выбрасывает самую несусветную чушь? Я думал о Лизе. О том, как она молча положила передо мной эластичный бинт. Как пахли её пальцы – антисептиком и чем-то горьковатым. Не страсть. Даже не близость. Просто принятие.

Она приняла меня, ходячий труп с гниющей рукой, без истерик. Просто принесла бинт. И стоя тут, под градом костяных лезвий, я вдруг понял: я должен выжить. Не ради человечества, не ради Морозова с его свинцовым чемоданчиком. А потому что, если меня не станет, кому она будет приносить ей кофе по утрам.

Мелочь? Да. Но именно из таких мелочей лепится та хрупкая фигня, которая не даёт нам окончательно скатиться в бездну.

И ещё я думал о Свете. Бедная, нелепая Света с её вишнёвыми пирожками. Она сейчас, наверное, сидит в ординаторской, шепчет молитвы и ждёт, что её рыцарь в белом халате всех спасёт. Что ж. Рыцарь сейчас потеет так, что халат можно выжимать, но он старается.

Вика сделала выпад. Её костяной расширитель – та самая дуга, похожая на крыло ангела из морга – метнулся мне в грудь. Замах был широким, сокрушительным. Идеальным для того, чтобы размазать меня по стене.

И абсолютно фатальным для неё самой.

Она открылась.

Система взвыла красным:

УЯЗВИМОСТЬ ПОДТВЕРЖДЕНА. ТОЧКА ВХОДА: С4. ВРЕМЯ ОКНА: 0.8 СЕКУНДЫ.

Восемь десятых секунды. Для обычного человека – приговор. Но я не обычный. Я хирург, проведший тысячи часов в слепом шитье сосудов на дне гнойных ран. Моя правая рука могла вывести идеальную линию на рисовом зёрнышке. А левая теперь была отлита из чёрного мрамора.

Я не стал уклоняться. Я шагнул вперёд. Прямо под удар.

Костяной расширитель обрушился мне на левое предплечье. Боль. Дикая, выворачивающая наизнанку боль. Но кость не сломалась. Моя мёртвая, проклятая плоть выдержала. Она зазвенела, как наковальня, приняв на себя всю кинетическую энергию этого чудовищного удара. Рука онемела до самого плеча, но позицию я удержал. Сдержал эту махину одной левой.

– Попалась, – прохрипел я сквозь стиснутые зубы.

Правая рука уже двигалась. Не кулак. Край ладони. В карате это называют «рука-нож», но я всегда считал это хирургическим инструментом. Я прицелился. Точка ровно на три сантиметра ниже затылочного бугра. Там пульсирует позвоночная артерия. Там хрупкий четвёртый позвонок держит на себе всю тяжесть черепа.

Удар.

Я вложил в него всё. Свой вес, своё отчаяние, свою боль и холодную, расчётливую ярость человека, который устал быть жертвой. Моя ладонь вонзилась в её шею. Точно в цель. Я почувствовал, как под кожей хрустнул позвонок. Сухой, мерзкий хруст ломающейся ветки.

Тело Вики дёрнулось. Паралич скрутил её мгновенно. Руки-скальпели бессильно обвисли, костяные лезвия жалобно лязгнули друг о друга. Глаза-провалы уставились на меня с выражением почти человеческого, абсолютного недоумения. Её рот – мой рот – открылся в беззвучном крике. Ноги подкосились, и эта гора из плоти и костей рухнула на пол. Гулко ударилась о плитку.

Тишина. Только моё хриплое, сбивчивое дыхание да гул ещё не улегшейся пыли.

Я стоял над ней, шатаясь. Правая рука гудела от отдачи, левая висела плетью. Я вообще не чувствовал в ней пальцев. Просто свинцовую тяжесть от локтя до кончиков. Таймер перед глазами мигнул, собираясь выдать порцию оптимизма в духе «Враг повержен, получите опыт», но я слишком хорошо знал правила этого безумного мира.

– Система, – прохрипел я, опускаясь на одно колено рядом с неподвижным телом. – Нейтрализация?

Интерфейс мигнул. Красные буквы сложились в неутешительную фразу:

ПРОТОКОЛ НЕЙТРАЛИЗАЦИИ НАРУШЕН. КОРРЕКЦИЯ РЕАЛЬНОСТИ ОТМЕНЕНА. ОШИБКА.

– Какого хрена? – я успел только произнести это.

Тело Вики взорвалось. Не брызгами крови, не кусками мяса. Оно распалось. Рассыпалось на тысячи, нет, на десятки тысяч тонких, длинных игл. Чёрных, блестящих, похожих на иглы для спинномозговой пункции, только увеличенные в сотни раз. Они взметнулись вверх чёрным фонтаном, на секунду зависли в воздухе, а затем обрушились вниз. На меня.

Я не успел даже закрыть лицо.

Боль. Мгновенная, пронзающая, парализующая. Иглы прошивали кожу, мышцы, сквозняком продували кости. Две воткнулись мне в бедро, одна прошила голень навылет, несколько впились в живот, одна опасно царапнула рёбра. Я заорал. Не кричал, а именно заорал, как животное в капкане. Мои ноги отказались служить. Я рухнул навзничь, чувствуя, как чёрные штыки намертво пригвождают меня к полу. Каждое движение вызывало новую волну адской боли. Иглы не просто кололи, они пульсировали внутри ран, пуская корни.

– Система… – я задыхался, выплёвывая кровь, которая внезапно заполнила рот. – Помоги…

Но интерфейс молчал. Он погас. Кто-то выдернул шнур из розетки.

А потом потолок поехал. Нет, это не я терял сознание. Реальность над головой действительно начала искривляться. Темнота палаты сгустилась, скручиваясь в массивный, пульсирующий сгусток. Он формировался прямо надо мной, загораживая остатки света от моей левой руки. Сгусток тьмы медленно, торжественно опускался вниз.

По мере его спуска я начал различать детали. Жуткие, невозможные детали. Это был стол. Огромный, литой из чёрного обсидиана или застывшей крови, операционный стол. На его краях свисали ремни. Толстые, кожаные, с массивными пряжками. Точно такие же, как в старых психиатрических лечебницах. Или в пыточных камерах.

Стол завис надо мной, готовый раздавить, втиснуть, заключить в свои объятия. И в этот момент в моей голове зазвучал голос. Не Старик. Не система. И уж точно не Вика. Это был голос без пола и возраста. Глубокий, вибрирующий, сотканный из белого шума и предсмертных хрипов реанимационных палат.

«Я – твоя новая система, доктор».

Стол дрогнул. Ремни, как живые змеи, метнулись вниз.

«Ложись».

Я закрыл глаза. А ремни уже касались моих рук, готовые затянуться навечно.

Глава 27
Асимптоматическое течение

Ремни. Грубая, пахнущая дубленой кожей и чем-то еще, чем-то древним, вроде старой крови, перемешанной с пылью, лента скользнула по моему запястью. Замок щелкнул. Звук был сухой, окончательный. Как крышка гроба. И, что характерно, я даже не дёрнулся. Знаете почему? Потому что каждая чёрная игла, воткнувшаяся в моё тело, пульсировала.

Они не просто торчали в мясе, как занозы. Кто-то или что-то пыталось переписать мою нервную систему, влезть в мою личную операционную грязными ногами и начать командовать парадом. Интеграция, которую так нежно называла система, рвалась наружу. Масса хотела меня сожрать, переварить и выплюнуть уже в виде чего-то удобоваримого для этого безумного мира.

На первый взгляд, положение было аховым. Лежу на спине, пригвождённый к полу чужого реанимационного зала, надо мной нависает жуткий обсидиановый стол с ремнями, а в голове звучит голос, который представляется моей новой операционной системой. Бред? Ещё какой. Но я давно перестал доверять реальности. Реальность – это та сука, которая обещает тебе пенсионную реформу, а вместо этого впаривает зомби-апокалипсис со встроенным таймером.

Левая рука, мёртвая, каменная, с осколком «Слива» внутри, не слушалась. Иглы прошили и её, намертво зафиксировав предплечье. Правая рука была прижата ремнём. Оставалась только голова. Ну и внутренний голос, который, вопреки всему, продолжал отвратительно шутить.

«Ложись», – скомандовал голос из тьмы.

– И не подумаю, – просипел я, пытаясь разорвать ремень. Бесполезно. Кожа была толстой, как на сиденьях старых «Волг». – У меня аллергия на некрофильские эксперименты. И вообще, где лицензия? Я буду жаловаться в Росздравнадзор.

Голос не оценил юмора. Стол дрогнул и начал опускаться. Медленно, с влажным чавканьем. Эта хрень была живой. Обсидиановые края напоминали рёбра, между ними пульсировала тёмная масса. Мне предстояло стать содержимым этого саркофага. Начинкой для мясного пирога.

Система перед глазами висела мёртвой плашкой. Никаких подсказок. Никаких таймеров. Только тупая надпись:

«КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА. ПЕРЕЗАГРУЗКА НЕВОЗМОЖНА».

Спасибо, ребята. Очень информативно. Просто великолепная техподдержка. Позвоните позже, все операторы заняты спасением собственной шкуры.

Я почувствовал, как немеют ноги. Это было страшное, выворачивающее онемение. Не то, которое бывает, когда отсидишь ногу, а холодное, чужое отсутствие. Словно кто-то выдернул вилку из розетки. Мои пальцы на ногах больше не были моими. Они стали чужими. Дальше – колени. Бёдра. Масса ползла вверх, перехватывая управление моим телом, как хакер, ломающий сервер больницы.

В голове всплыла Лиза. Странно, да? В момент, когда тебя готовятся препарировать заживо, думать о медсестре с глазами цвета грозового неба. Но я думал. О том, как она молча положила эластичный бинт на стол. Как её пальцы пахли антисептиком. Как она смотрела на меня, когда я вшивал чужое сердце бродяге. Без отвращения. Без страха. С каким-то странным, обречённым пониманием. Если я сейчас сдохну, она даже не узнает, где мой труп. И это, черт возьми, бесило больше, чем собственная парализация.

А потом я подумал о Свете. С её вишнёвыми пирожками. Господи, какие же нелепые люди. Она сейчас, наверное, сидит в ординаторской, укутавшись в плед, и молится за душу доктора Кима. А Анастасия? Эта бы точно попросила привязать её к столу рядом. У неё, похоже, фетиши на почве медицинской этики.

Нога больше не двигалась. Вообще. Я попытался пошевелить пальцем – ноль реакции. Нервные окончания сдавливались, переписывались, покрывались чёрной плесенью чужой воли.

– Нет, – сказал я вслух. Голос был слабым, как писк комара в симфоническом оркестре. – Это мои ноги. Я на них ходил. Я на них стоял. И я не собираюсь отдавать их какой-то паранормальной шелупони.

Что делает хирург, когда видит некроз? Отсекает. Радикально. Без сантиментов. Если конечность гниёт, её удаляют, чтобы спасти жизнь. Инструкция проста. Другое дело, что обычно мы режем пациентов, а не самих себя. И уж точно не собственными руками, в прямом смысле слова сотканными из тьмы.

Мне нужно было Видение. Тот самый интерфейс, который показывал мне аномалии, сосуды, пульсацию проклятой энергии. Я закрыл глаза. Сфокусировался. Система висела ошибкой, но я ведь был частью системы, не так ли? Моя кровь, мой мозг, мой мутировавший мозг – это тоже железо. Пусть глючное, но моё.

– Давай, сука, – прорычал я, сжимая зубы так, что зубной скрежет отдался в черепе. – Включайся. Я приказываю. Я твой носитель. Работай!

Мир перед закрытыми глазами взорвался красным. Боль ударила под череп, словно кто-то вогнал мне в виски две раскалённые спицы. Но интерфейс моргнул. Сначала мутно, как старый телевизор с антенной, поймавшей помехи. А потом резко, чётко, в ультразвуке и флюоресценции.

Я увидел себя изнутри. Весь. Каждую вену, каждый нерв, каждый мышечный волокон. И я увидел их. Чёрные нити, которые тянулись от игл, вонзившихся в живот и бедра. Они не просто торчали. Они вплетались. Как паразиты. Как микроскопические корни, вгрызающиеся в миелиновую оболочку нервов. Они обвивали мой седалищный нерв, поднимались к поясничному сплетению. Если они доберутся до спинного мозга – всё. Я стану пассажиром в собственном теле. А за руль сядет Масса.

Стол надо мной опустился ещё на несколько сантиметров. Я чувствовал его холодное дыхание на лице. Запах формалина и чего-то сладкого, приторного, как гниющая слива. Осколок в моей руке пульсировал в такт этому запаху. Родственные души, хреновы.

Времени не было. Совсем. Окно в ноль целых хрен десятых секунды.

Я открыл глаза. Система работала, подсвечивая мне цель. Чёрные нити у меня в животе и паху. Основные узлы. Если я их перережу, сигнал сверху не пойдёт. Но перережу я заодно и собственную иннервацию. Навсегда.

Самопомощь при проникающих ранениях. Шаг первый: остановить кровотечение. Шаг второй: не умереть от шока. Шаг третий: если заражена нижняя часть тела – отрезать её от верхней. Асимптоматическое течение, мать вашу. Я не буду чувствовать боли от перерезанных нервов, потому что нервы уже мертвы от чужого вмешательства. Ирония судьбы, которую я бы оценил, если бы не задыхался от ужаса.

Левая рука. Моя чёрная, проклятая рука. Она была прибита иглой к полу. Но игла проходила через предплечье, не задевая суставы. Пальцы работали. Едва-едва, но работали. Я потянулся. Мышцы плеча взвыли, кожа на запястье натянулась до предела, едва не лопнув. Ремень на правой руке ослаблен не был. Я дотянулся левой рукой до собственного живота.

Чёрные когти блеснули в тусклом свете умирающего интерфейса.

– Прости, дружище, – прошептал я своим ногам. – Мы с вами пробегали своё.

И я вонзил пальцы себе в плоть.

Никакой анестезии. Никакого наркоза. Только скальпель из моей собственной мутировавшей кости и абсолютная, ледяная решимость человека, которому нечего терять, кроме парализованных ног. Я резал себя. Грубо. На живую. Разрывая кожу, фасции, мышцы. Кровь хлынула сразу – тёмная, густая, смешанная с зелёным свечением аномалии. Я не видел этого обычным зрением. Я видел это в спектре Видения.

Чёрная нить, обвивающая поясничное сплетение. Толстая, пульсирующая, как червь. Я подцепил её когтем. Дёрнул.

Мир взорвался.

Боль была такой, что я даже не закричал. Просто перестал дышать. Мои лёгкие спазмировались, сердце пропустило удар, а в глазах вспыхнула ослепительно-белая вспышка. Это было похоже на то, как если бы мне вылили в позвоночник расплавленный свинец, а затем добавили туда ведро жидкого азота. Я резал собственные нервы. Нервы, которые уже тридцать лет передавали сигналы от мозга к пальцам ног. Нервы, которые помнили тепло летнего асфальта и холод зимних ботинок. Я отрубал себя по пояс.

Система взвыла:

ВНИМАНИЕ! КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ НЕРВНОЙ СИСТЕМЫ НОСИТЕЛЯ

ОТКЛЮЧЕНИЕ НИЖНИХ КОНЕЧНОСТЕЙ

ОШИБКА ИНТЕГРАЦИИ МАССЫ: СИГНАЛ ПОТЕРЯН

Потерян. Да, сука, потерян! Я перерезал ваш проклятый кабель!

Я упал обратно на спину, тяжело дыша. Из горла вырвался хрип, больше похожий на рыдание. Левая рука безвольно упала на окровавленный живот. Нижняя часть тела исчезла. Её больше не было. Я чувствовал ноги так же, как чувствую мебель в соседней комнате. Они существовали где-то там, но больше не были мной.

Стол надо мной замер. Ремни, которые уже почти коснулись моей груди, дрогнули. Голос в голове, тот самый гладкий, вибрирующий голос из белого шума, взвыл от ярости.

«Что ты наделал⁈»

– А что, не видно? – я выплюнул сгусток крови, который набрался в горле. Говорить было больно, но плевать. – Я сделал себе лоботомию. Ниже пояса. Без наркоза. Выпишите мне премию за мастерство, ублюдки.

«Ты сломал сосуд! Ты не станешь нами!»

– Я и не собирался, – я тяжело сглотнул. Вкус железа и гнили заполнил рот. – Я – Александр Ким. И я режу по живому только тогда, когда считаю нужным. А сейчас вы у меня на столе.

Моя левая рука снова пришла в движение. На этот раз – целенаправленно. Игла, которая прижимала её к полу, была толстой и прочной. Но «Слива» внутри меня жаждала действий. Оружие. Система назвала это оружием. Посмотрим.

Я упёрся левой пяткой в пол – единственное, что ещё мог контролировать – и рванул руку вверх со всей дури. Мышцы на плече затрещали. Кость скрипнула. Но чёрная плоть оказалась прочнее стали. Игла не выдержала. Она с хрустом вырвалась из пола, оставляя в плитке дыру, и осталась торчать в моём предплечье. Ну и плевать. Я выдернул её из себя свободной рукой, едва не потеряв сознание от новой волны боли.

Ремень на правой руке. Я перехватил его левой рукой, намотал на запястье и потянул. Кожа затрещала. Металлическая пряжка лопнула, как дешёвая заколка. Я свободен. Ну, наполовину.

Стол над моей головой взвыл. Он начал подниматься, пытаясь отстраниться, словно обожжённый. Масса внутри него завибрировала, пульсируя тёмно-багровым светом. Сущность испугалась. Она поняла, что вместо послушной марионетки поймала бешеного хирурга с мертвецкой рукой.

– Куда собрался? – я усмехнулся, хотя на лице у меня, скорее всего, была гримаса агонии. – Приём ещё не окончен. Мы только начали.

Я схватился за край опускающегося стола левой рукой. Пальцы с хрустом впились в обсидиановую плоть. Она была горячей. Обжигающей. Но моя рука не чувствовала ожогов. Она сама была холоднее смерти. Я потянул себя вверх. Правая рука помогала, упираясь в пол. Мои ноги волочились позади, как бесполезный груз. Мешок с мясом. Но мне было плевать.

Я взобрался на край стола. Вернее, на грудь этой твари. Она была огромной. Чёрной. Внутри пульсировало что-то огромное, размером с баскетбольный мяч. Сердце Массы. Ядро, где прятался осколок. Система внезапно ожила, выплёвывая данные:

ОБНАРУЖЕНО ЯДРО СУЩНОСТИ

КЛАСС: НЕИЗВЕСТЕН

СОДЕРЖИМОЕ: ФРАГМЕНТ АНОМАЛИИ

ДОСТУП ОТКРЫТ

Я занёс левую руку. Свою кувалду. Свой персональный косторез.

– Вскрытие, – процедил я, глядя в эту пульсирующую тьму. – Начали.

Удар. Кулак пробил обсидиановую корку, как кастет пробивает фанеру. Хруст, чавканье, брызги чёрной жижи. Тварь подо мной вздрогнула и издала звук, похожий на вой сирены. Моя рука провалилась внутрь по локоть. Жар. Невыносимый жар. И что-то склизкое, пульсирующее под пальцами.

Я нащупал ядро. Оно было гладким, упругим. И оно защищалось. Вокруг ядра формировалась мембрана. Плотная, морщинистая, пронизанная кровеносными сосудами. Я потянул её на себя, пытаясь разорвать.

Система перед глазами вдруг мигнула. Сбросила настройки. И включила максимальное увеличение. Визуализацию в реальном времени. То, что я увидел, заставило мою левую руку замереть.

Мембрана, обволакивающая ядро осколка, была не просто органикой. Она имела структуру. Чёткую, сложную, невозможную структуру. Борозды. Извилины. Сильвиева борозда, разделяющая височную и лобную доли. Центральная борозда. Всё на месте. Всё как в учебнике анатомии. Это был мозг. Человеческий мозг.

Но не просто человеческий. Я знал этот мозг. Я знал каждую его борозду, каждый рубец, каждую крошечную кальцификацию, оставшуюся после микроинсульта в две тысячи пятнадцатом. Я изучал его МРТ сотни раз. Я смотрел на него сквозь стекло операционной, когда нейрохирурги боролись за его жизнь. И я плакал на его похоронах.

Система умолкла. Абсолютно. Ни единого символа. Ни единого алерта. Только тишина, которая была оглушительнее любого взрыва.

Моя рука, моя проклятая, мёртвая рука, сжимающая мозг моего отца, не двигалась. Я не мог сжать пальцы. Не мог разорвать эту мембрану. Я застыл, парализованный шоком, который был в сто раз сильнее боли от перерезанных нервов.

– Нет, – прошептал я. – Это иллюзия. Это морок. Как змеи Анастасии. Как мама Лёхи. Ты лжёшь, тварь. Мой отец мёртв. Он умер три года назад.

Но мембрана пульсировала под моими пальцами. Тёплая. Живая. Сосуды снабжали её кровью – чёрной, аномальной кровью, но кровью. Я чувствовал её сокращения. Мыслительные импульсы. Это был он.

Ремни, которые безвольно висели по краям стола, вдруг ожили. Они не попытались меня связать. Они обвились вокруг моей левой руки, нежно, почти ласково. Как объятия.

И тогда из глубин этого чёрного, пульсирующего мозга, прямо мне в сознание, ударил голос. Не синтетический гул из белого шума. Не искажённый хрип Вики. Родной. Тёплый, с лёгкой хрипотцой, который всегда успокаивал меня после тяжёлых смен. Голос, который говорил мне: «Сынок, ты спасаешь жизни, не забывай спасать и свою».

«Ты не убьёшь отца, Саша?»

Я смотрел на мозг. На то, как он слабо светится в моих руках. Боль в теле исчезла. Исчезло всё. Был только этот голос и этот свет. И я понял, что проиграл. Мои пальцы разжались.