Текст книги "Проклятый Врач. Том I (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

Глава 3
Яд

– Что я сделал с сыном Зуева? – переспросил я, и мой голос прозвучал подозрительно спокойно. – Эм… ничего.

Морозов не шевельнулся, хотя по его лицу было видно: ему не понравился мой ответ.

– Доктор Ким. На записи видно, как вы… – о, то мне тыкает, то выкает, – берёте что-то щипцами, также вы говорите об объекте. Ваша рука двигается, и щипцы смыкаются.

– И что⁈

– А потом вы их роняете и падаете. Вопрос: что вы повредили? Почему Артемию стало хуже?

Так, наверное, мне становилось всё понятней, по какой причине этот дознаватель сидит тут… с мордой, как будто это я у него на приёме!

Зуев, видимо, решил, что ухудшение состояния его сына – моя вина. А этот мент зацепился за странность во время операции. Типа это я что-то там сжал или дёрнул, отчего тому стало хуже. Бред! Тем более пацана явно осмотрели, когда начали зашивать!

– Я ничего не повредил.

– Но вы что-то пытались достать и затем упали. Почему?

– У меня началась фибрилляция желудочков. Клиническая смерть, если быть точным. Но я точно никак не мог навредить!

– И всё же?

– Не мог, – сухо повторил я. – Неужели вы полагаете, что хирург, который заканчивал за меня операцию, не осмотрел пациента?

– Я ничего не полагаю. Я задаю вопросы.

Хм, забавно, как быстро человек с корочкой начинает вести себя так, будто он хозяин положения. Ещё и тыкает мне…

Интерфейс всё ещё висел перед глазами, добавляя красное окно с заданием поверх лица полицейского. Очень удобно. Как смотреть фильм с субтитрами, только субтитры угрожают некрозом миокарда.

– Ладно, – я сел на край стола. – Давайте начнём с начала. Кто вам сказал, что я что-то извлёк и навредил пациенту?

– Мне не сказали. Я видел.

Пф. Видел он… да и вообще, с какого хрена Дима позволил тебе посмотреть запись? Но ответа на этот вопрос у меня не было…

Хотя кому я вру? Был! Явно сам Зуев потребовал дать всё, что нужно, и Дмитрий Борисович просто зассал. Фу. Поэтому я решил немного поиграть в дурачка:

– Где вы это видели?

Мой вопрос вызвал у полицейского усмешку. Он чуть подался вперёд, и его глаза сузились.

– Валяете дурака, доктор Ким? – он постучал пальцами по столу. – На записях с камеры в операционной! Ваш учредитель предоставил её по моей просьбе! Добровольно, что важно.

Ну, как я и предполагал. Только не добровольно, а по звонку вице-губернатора, после которого Дима решил отдать записи с камер полиции, чтобы спасти свою задницу. А всё почему? А потому: если сын вице-губернатора помрёт в его клинике – это не просто проблема. Это конец бизнеса, репутации и, возможно, свободы.

– А вы внимательно просмотрели запись?

– Более чем! – он стал говорить чуть громче, выпрямившись в кресле.

– И? Вы увидели пустые щипцы, затем – как я падаю без сознания! Если бы вы смотрели внимательнее, то обратили бы внимание на то, что щипцы были пустыми! Я ничего не доставал!

Наступила пауза. Морозов прищурился, слегка наклонив голову, и я понял, что попал в яблочко. Он смотрел запись операции как обычные люди, мол, общее впечатление, движение, факт. А не так, как смотрят хирурги или реально серьёзные следователи: кадр за кадром, деталь за деталью.

– Я видел, как вы тянете руку, – сказал он чуть медленнее, поглаживая подбородок. – И как щипцы закрываются! Вы потянули за что-то!

Закрываются? Ну… не то чтобы это было правильным термином.

– Не закрываются, а смыкаются, – всё же поправил его я. – Если бы я что-то выдернул, там кровищи бы было – закачаешься!

Он тут же прикрыл рот. Это было моей маленькой победой над его глупостью и невнимательностью. Он сощурился, губы плотно сжались, и я понял, что он переваривает информацию.

– Хорошо, – он откинулся на спинку кресла, немного расслабившись, и заложил ногу на ногу. – Допустим, вы ничего из него не достали и не навредили. Но тогда поясните-ка мне, почему состояние пациента ухудшилось именно после того момента?

«Как таких вообще берут в органы? Или он думает, что всё всегда взаимосвязано?»

– Потому что у него панкреонекроз, – спокойно ответил, сжав пальцы в замок. – Вы знаете, что это?

– Нет.

– Это когда поджелудочная железа переваривает сама себя. Плюс… – я чуть скривил губы. – Эта болезнь летальна в кое-каких случаях. Так что состояние пациента может ухудшиться в любой момент, независимо от того, прооперировали его или нет. Мы не можем с уверенностью сказать, что операция поможет на все сто процентов!

Я говорил уверенно, потому что это была правда. Панкреонекроз непредсказуем! Пациент может умереть до операции, во время неё или после. От сепсиса, от шока, от полиорганной недостаточности. Но был ещё один момент…

Я словно знал наверняка, что состояние Артёма ухудшилось не из-за панкреонекроза. Оно ухудшилось потому, что я извлёк тот самый осколок, которого как бы и не существовало. Который, как я уже для себя решил, был связан с тем красным текстом, что сейчас висел перед моими глазами.

– Я хочу увидеть пациента, – неожиданно заявил Морозов.

– Нет!

– Это не просьба! – он резким движением упёр ладони в стол и подался вперёд.

– И это ничего не меняет, – я встал со стола и, скрестив руки на груди, начал смотреть на полицейского с неприкрытой неприязнью. – Пациент в реанимации. Доступ имеют только лечащие врачи и родственники – вы к ним не относитесь.

Он поднялся: резко, рывком, отодвинув кресло так, что оно с грохотом ударилось о стену. Челюсть напряглась, на виске вздулась жилка. Он на секунду зажмурился, словно сдерживая себя, а потом открыл глаза.

– Вы понимаете, с кем разговариваете? – голос стал тише.

– А вы? – я не отвёл взгляда.

– Доктор Ким, – он стал говорить ещё тише. – Ваш пациент умирает, и Алексей Петрович Зуев очень хочет знать причину. Если вы не поможете мне сейчас, я вернусь с ордером. И тогда я буду задавать вопросы не в вашем кабинете, а в участке.

На этой доброй ноте он повернулся и вышел, не закрыв за собой дверь. А я стоял и смотрел ему вслед. Сердце стучало неровно, перебоями, и интерфейс радостно показывал мне: пульс 102, давление 140 на 95, уровень кортизола повышен.

«Спасибо, система. Очень информативно».

Когда внутри всё успокоилось, я медленно и молча вернул кресло на место. Посидел ещё с минуту и повернулся к двери, прикидывая, закрывать или нет. В тот же миг на столе завибрировал телефон.

Подошёл, посмотрел на уведомление от Димы, которое гласило:

«Звони. СРОЧНО».

Даже не «позвони», а «звони». Без вопросительного знака, без «если можешь». Точка. Дима использует точки, когда по-настоящему напуган. Обычно он пишет, как подросток: куча восклицательных знаков, смайлики, голосовые на две минуты. А тут – три слова и точка.

Только вот звонить я не стал, вместо этого вышел из кабинета и направился к лестнице. Не стал идти к лифту, ибо это было потерей драгоценных двадцати секунд, а также был шанс встретить кого-то из персонала.

Уж что-что, а разговаривать с ними я не хотел. Вопросы – потеря времени.

На втором этаже меня перехватила Света. Молодая медсестра из хирургического отделения. Двадцать три года, хрупкая на вид, с огромными глазами и косой, которая всегда выбивалась из-под шапочки. Она была из тех, кто краснел, когда я проходил мимо, и путалась в словах, когда я что-то у неё спрашивал.

Одним словом, я был ей симпатичен.

– Александр Сергеевич! – она буквально выпалила имя-отчество на остатке дыхания. – Я… то есть… мы слышали, что вам стало плохо во время операции…

– Слухи преувеличены, – сухо ответил, не сбавляя шага.

– Но Лиза сказала, что у вас была остановка сердца!

Кто б сомневался, что Лиза не упустит возможности обсудить в курилке мою смерть. Или, что вероятнее, в ординаторской, потому что Лиза не курила. Хотя чему я удивляюсь?

– Лиза преувеличивает, – я свернул за угол.

– Но… – послышалось вслед.

– Света, – я остановился, обернулся. Девушка стояла, прижавшись к углу стены. – Артём Зуев в какой палате?

– Ре… реанимация. Третья палата.

Я пошёл дальше, оставив её стоять с открытым ртом. Возможно, надо было сказать спасибо за информацию.

* * *

Реанимация находилась на первом этаже, в самом конце коридора, за двойными дверями с кодовым замком. Я набрал код – дату открытия клиники, потому что Дима считал, что это «символично», – и сразу же направился в третью палату.

Первым, что я услышал у нужной двери, был писк мониторов. Ритмичный, монотонный, как метроном. Только метроном отмеряет время, а эти аппараты – жизнь. Вторым, что я услышал, были голоса, а точнее – ровно два.

Один принадлежал Марине Игоревне, анестезиологу, которая дежурила после операции. Второй – Диме, который говорил быстро, нервно и слишком громко для реанимации.

– Я не понимаю, почему вы мне ничего не сказали! – это был Дима.

– Я говорила, Дмитрий Борисович! Звонила вам три часа назад!

– Я спал!

– Это не моя проблема, Дмитрий Борисович.

Я остановился у двери, не решаясь войти. Через стеклянную вставку видел картину: Дима стоял у постели Артёма, скрестив руки на груди, в том самом бежевом пиджаке, который стоил как две зарплаты старшей медсестры. Марина сидела на стуле рядом с мониторами, спокойная, как танк. Она была из тех людей, которых невозможно выбить из колеи. Землетрясение, ядерная война, конец света: Марина бы просто спросила, нужно ли увеличивать дозу пропофола.

Но, когда всё же я вошёл, оба замолчали и уставились на меня.

– О, – протянул Дима. – Живой.

– Не сказал бы, что ты этому рад, – сухо ответил я.

– Это не радует и не огорчает. Но, чтоб ты знал, Саня, твой пациент умирает, а полиция рыщет по клинике!

Всё таки умирает… ладно, разберёмся.

– Знаю. Ко мне тут заходил один мудак в погонах.

Дима прищурился, затем усмехнулся, мотнул головой и спросил:

– И что он хотел?

– Узнать, что я извлёк из пациента. Или как я мог ему навредить.

– А что ты извлёк?

Ничего. Ну, почти ничего. Просто коснулся чёрного осколка, которого не существовало, получил татуировку на ладони, красный интерфейс в глазах и смертельный диагноз с таймером на тридцать дней. Мелочи.

– Ничего, – сказал я вслух. – Я ничего не доставал и ничего ему не отрывал. И, если у тебя больше нет вопросов, отойди, дай я посмотрю на своего пациента.

Он отступил, и я подошёл к койке.

Артём выглядел почти так же, как и утром: бледный, желтоватый, с кислородной канюлей на носу. Хотя нет, я ошибся.

Он не был бледным, а каким-то серым, что ли… С причудливым оттенком, который я видел только один раз в жизни – у пациента с отравлением серебром. Но серебро здесь ни при чём.

– Когда ухудшилось? – спросил я Марину.

– Первый раз три часа назад. Последний… ну, примерно час назад. Давление упало, сатурация начала плавать. Я сделала экстренный забор крови и отправила в лабораторию.

– Результаты?

– Вот, – она протянула планшет. – Сам посмотри.

Я взял планшет и уставился в экран. Первое, что бросилось в глаза, – гемоглобин. Восемьдесят! Утром было сто тридцать. Значит, он потерял пятьдесят единиц гемоглобина, причём без видимого кровотечения.

Это невозможно. Ну, почти невозможно. Организм не может так быстро разрушить гемоглобин, если только…

– Билирубин? – спросил я.

– Тридцать два.

Норма билирубина была до двадцати одного. Тридцать два – это гемолиз. Причём массивный. Но откуда? Мы проверили совместимость крови перед операцией, всё было чисто. Трансфузия прошла без реакций.

– Тромбоциты?

– Восемьдесят тысяч.

Восемьдесят. При норме от ста пятидесяти до четырёхсот. У Артёма Зуева развилась тромбоцитопения, и я…

Чёрт возьми, у него началось внутреннее кровотечение?

– Марина, – я поднял взгляд, не совсем веря в то, что увидел. Но сказал очевидное: – Это похоже на внутреннее кровотечение.

– Я знаю, – она кивнула. – Но обезвоживания нет, он не потеет, и… да много всего говорит об обратном. Поэтому и позвонила Дмитрию Борисовичу. Не знала, спите вы, Александр Сергеевич, или нет.

Дима за моей спиной завозился, но я его проигнорировал. Вместо этого посмотрел на капельницы: физраствор, анальгетики, антибиотики – стандартный набор после лапаротомии. Ничего лишнего.

А потом я посмотрел на мочу в мочеприёмнике.

Она была тёмной. Не концентрированной, как при обезвоживании, а именно тёмной. Цвета крепкого чая. Или… старой крови.

– Моча тёмная? – спросил я.

– Уже как два часа, – кивнула Марина. – Я думала, что это обезвоживание, но инфузия не помогает.

Гемоглобинурия. Моча цвета крепкого чая при низком гемоглобине и высоком билирубине – классическая триада гемолитического криза. Но причина?

Я отложил планшет и подошёл ближе к Артёму. Присел рядом с койкой, взял его руку за запястье. Кожа была холодной, сухой. Пульс нитевидный, сто двадцать в минуту. Я прижал два пальца к лучевой артерии, пересчитал удары, потом проверил ещё раз – на всякий случай. Но это было не самое страшное.

Самое страшное было то, что я увидел, когда посмотрел на его предплечье.

Вены… Они были… тёмными, как будто по ним текла не кровь, а чернила. Я перевернул его руку, провёл подушечкой пальца вдоль сосудистого пучка – кожа казалась нормальной, а вены под ней – нет. И когда я присмотрелся, то заметил, что тёмные участки расходились от места введения катетера, как ветки дерева. Как трещины на льду. Как…

И тут интерфейс сработал.

Красная надпись вспыхнула прямо над телом Артёма, крупная, пульсирующая, с эффектом, который я мог описать только как «кровоточащий неон».

«СЛЕДСТВИЕ ПРОКЛЯТОГО ОБЪЕКТА: ТКАНЕВАЯ ДЕГРАДАЦИЯ»

Я моргнул. Надпись не исчезла.

Стадия: прогрессирующая

Распространение: 14% сосудистого русла

Прогноз без вмешательства: летальный исход в течение 18 часов

Восемнадцать часов. У Артёма было восемнадцать часов. Я вцепился в край матраса, потому что пальцы вдруг ослабли сами собой.

– Саша? – голос Димы прозвучал откуда-то издалека. – Ты чего замер?

Я не ответил. Потому что в этот момент интерфейс сделал что-то новое. Не просто показал текст – он показал… оптику.

Мир перед глазами сменился. Как будто я надел очки, только вместо стекла – красный фильтр. Обычные цвета побледнели, а то, что было скрыто, стало видимым.

И я увидел нити.

Чёрные, тонкие, как паутина, нити, которые тянулись от места введения катетера внутрь руки Артёма. Они были в его венах, обвивались вокруг сосудов, врастали в стенки. Я мог видеть, как они пульсируют! И не в такт сердцу, а в собственном ритме, более медленном. Как будто внутри Артёма жил кто-то другой. Со своим сердцебиением и пульсом.

Я перевёл взгляд на шею, чуть наклонив голову, – нити были там. Потом на грудь – и там тоже. Они расходились от места введения катетера по всей сосудистой системе, и везде, где они проходили, вены были тёмными. Я машинально провёл рукой перед глазами… нет, это не мерцание, не галлюцинация от усталости. Нити оставались на месте.

– Боже мой… – прошептал я, и собственный голос показался чужим.

– Что боже мой? – Дима подскочил ко мне, заглядывая через плечо. – Что ты видишь?

Он схватил меня за локоть. Я дёрнулся, непроизвольно, и его рука соскользнула.

Я не знал, что сказать.

«Я вижу чёрные нити, которые пожирают сосуды нашего VIP-пациента»?

Это был хороший способ получить направление в психиатрическую клинику. И не в ту, куда кладут богатых пациентов, с мягкими стенами, а обычную, с решётками на окнах.

Да и вообще, что бы я сделал дальше? Откровенно признался Диме? Попросил его тоже посмотреть?

Он же ничего не увидит. Никто не увидит. Только я. И эта красная надпись, которая всё ещё пульсировала над Артёмом! Но я должен был проверить…

– Ничего странного, кроме серости кожи не замечаете? – я провёл пальцем по коже, там, где были нити.

– Не, а что такое, Саш? – спросил Дима.

– Ничего, – я мотнул головой, и мир вернулся к нормальной цветовой гамме.

Нити исчезли, надпись тоже. Артём лежал бледный, с обычными венами… никаких нитей… твою же мать…

– Мне нужно в лабораторию.

Я разжал пальцы, которыми машинально сжимал край матраса… да так, что фаланги были белыми. Вытер ладонь о штаны. Встал, отошёл от койки на шаг, потом ещё на один…

– Какую лабораторию? – Дима развёл руками, не понимая. – Там же всё отправлено!

– Мне нужно посмотреть кровь собственными глазами. Не на бумаге!

Я уже шёл к выходу, и в голове стучала одна мысль: четырнадцать процентов. Если нити распространяются с такой скоростью, то к утру они доберутся до жизненно важных органов. И тогда никакая хирургия не поможет. Никакая.

Я был уверен: внутреннего кровотечения у него не было!

Может, может, в крови будет что-то видимое? Под микроскопом, например…

Что-то, что объяснит, почему этот мальчик умирает.

Дима тут же бросился за мной.

– Саня, постой! Ты мне ничего не объяснил! Что с парнем?

– Не знаю.

– Как «не знаю»⁈ Ты же главный хирург! У тебя опыта – хоть жопой жуй!

– В том-то и дело, что хирург, а не ясновидящий! – я резко обернулся. – Дима, послушай меня, мне нужно время. И мне нужно, чтобы ты отвлёк Зуева и его мента! Понимаешь? Не надо решать проблему, а просто… сделай так, чтобы у меня было время!

– Так это внутрянка всё же?

– Нет. Похоже, но не оно!

* * *

Лаборатория находилась в подвальном этаже, рядом с моргом. Это было ещё одно решение Димы, которое я не одобрял: размещать лабораторию рядом с моргом «для экономии пространства». В итоге лаборанты ходили мимо холодильников с покойниками и, по словам Наташи, одной из медсестёр, иногда слышали странные звуки. Я объяснял это вентиляцией, а Наташа – призраками.

Лаборатория была пустой, а выглядела, наверное, как любая другая частная лаборатория: с рядами анализаторов и микроскопов. Я включил свет, подошёл к центрифуге и достал пробирку с кровью Артёма. Она стояла в ряду с другими, помеченная этикеткой «Зуев А. П., 22 года, реанимация».

Кровь была тёмной. Не коричневой, как бывает при гемолизе, а именно тёмной, почти чёрной.

Я набрал каплю на стекло, накрыл покровным и сунул под микроскоп. Включил, настроил фокус…

– Твою же мать…

Эритроциты. Они были… неправильными. Они были нормальной формы, двухвогнутые диски, как и положено. Но внутри каждого из них было что-то. Точки. Чёрные крошечные точки, которые двигались.

Я отодвинулся от микроскопа и уставился на стену.

«Это невозможно», – сказал мой внутренний голос.

«А что тогда возможно?» – ответил другой внутренний голос – тот, который больше походил на голос ворчливого старика.

И нет, я не страдаю раздвоением личности… просто… иногда так проще.

Я снова посмотрел в микроскоп. Точки по-прежнему двигались, и, присмотревшись, понял: они делились! Одна точка становилась двумя, две – четырьмя, ну и так далее…

– Чёрт, – выдохнул я.

«Способность разблокирована: Видение Аномалий»

Новое окно всплыло перед глазами, но на этот раз не красное, а серое, с зелёной рамкой.

«Видение Аномалий позволяет обнаруживать и идентифицировать следствия проклятых объектов в живых организмах. Уровень 1: базовая визуализация».

Базовая визуализация. Отлично. Я видел чёрные нити в венах и в эритроцитах. Очень полезно. Если бы мне ещё и объяснили, как это лечить…

Я закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Интерфейс не исчез, но перестал быть таким навязчивым: текст побледнел, словно понял, что я не собираюсь с ним взаимодействовать.

«Думать! У меня опыта – хоть жопой жуй! Дима же правильно сказал! Я решал проблемы, которые казались нерешаемыми. Дифференциальный диагноз – мой братан!»

– Итак, что мы имеем?

Пациент с панкреонекрозом, успешно прооперированный. После операции – резкое ухудшение: гемолиз, тромбоцитопения, потемнение крови, тёмные вены, чёрные точки в эритроцитах, чёрные нити в сосудах. Это явно не внутреннее кровотечение… точнее, часть из того, что казалось нормальным, указывало именно на него. Но вся эта чернота…

Осколок…

Я снова открыл глаза и посмотрел на ладонь. Геометрический рисунок, круги с линиям. Не стирался, не реагировал на воду. Это не ожог. Это не татуировка.

Это… метка? Печать? След контакта с чем-то, что не принадлежит этому миру?

И если осколок оставил след на мне, то что он оставил в Артёме?

«СЛЕДСТВИЕ ПРОКЛЯТОГО ОБЪЕКТА: ТКАНЕВАЯ ДЕГРАДАЦИЯ»

Проклятый объект. Система, или как ещё назвать эту хрень, называла осколок проклятым объектом. И последствием его воздействия стала тканевая деградация. Чёрные нити, чёрные точки – это и есть деградация. Разрушение тканей изнутри.

«Но как это остановить?»

Я посмотрел на эти все «буковки текста» перед глазами, которые словно понимали моё состояние и были не такими яркими. Но интерфейс молчал, не давал мне никаких инструкций, подсказок или прочей дичи.

Перед глазами всё так же был только статус, осколки и задание найти второй.

– Ну и нахрен ты мне тогда нужна? – процедил я сквозь зубы.

И в этот момент кто-то постучал в дверь лаборатории.

Я тут же машинально закрыл микроскоп крышкой и обернулся. В проёме стояла Лиза.

Она была всё в том же белом халате, который идеально подчёркивал её фигуру, с каштановым пучком на голове и той самой родинкой над губой. Но в этот раз её лицо было не кокетливым, а обеспокоенным. Настоящим обеспокоенным, не игровым. Глаза чуть распахнуты, губы поджаты.

– Саша, – она говорила тихо, чуть наклонив голову. – Борисыч сказал, что ты здесь, и я это… принесла тебе кофе.

В руке у неё был стаканчик с надписью «Медисфера», из которого поднимался пар. Она протянула его мне, и я машинально взял – не потому, что хотел кофе, а потому, что руки делали это на автопилоте. Пальцы обхватили тёплый картон, и я почувствовал, как немного отпускает напряжение в кистях.

– Спасибо, – сказал я, не глядя на неё.

– Я слышала про твоего пациента, – она отошла от стола и облокотилась плечом на стеллаж, скрестив руки под грудью. – Что с ним?

– Работаю над этим, – я отвёл взгляд в сторону, покручивая стаканчик в руках.

– А ещё, Саш… – её голос стал тише. – Я узнала, что Зуев-старший позвонил в министерство здравоохранения! Пять минут назад. Ну и Борисыч просил тебе передать, что, если парень помрёт, нас закроют. Не просто штраф, а лишение лицензии.

– Ага.

– И что делать-то теперь?

Я отпил кофе. Он был хороший, крепкий, с правильной горчинкой. Лиза знала, как я люблю. И это было частью проблемы… она слишком много знала обо мне, а я не знал о ней почти ничего. Кроме того, что она старшая медсестра оперблока, ей двадцать семь лет, не замужем и хочет меня.

– Лиз, – я поставил стаканчик на стол и повернулся к ней лицом. – Мне нужно побыть одному.

– Я могу помочь, – она оттолкнулась от стеллажа и сделала шаг ко мне.

– Нет, не можешь.

– Почему? – её брови сошлись к переносице, а затем она прикусила нижнюю губу. – Потому что я медсестра? Не мой профиль?

– Потому что ты не понимаешь, с чем мы имеем дело, – я посмотрел ей прямо в глаза, и, кажется, ей что-то не понравилось в моём лице. Девушка чуть отступила.

– Так объясни! – она шагнула обратно, вцепившись пальцами в край халата, и в её лице появилось упрямство, а может, и обида.

– Лиза, – я говорил тихо и ровно. – Я ценю, что ты беспокоишься. Но есть вещи, с которыми я должен разобраться сам. Не потому, что я не доверяю тебе, а потому, что это… не медицинская проблема.

– Не медицинская? – она приподняла бровь. – У твоего пациента внутреннее кровотечение! Как это не медицинская проблема?

– Нет, это не оно. И поверь: в учебнике анатомии нет раздела про чёрные нити, которые пожирают сосуды.

Тут же воцарилась тишина. Я видел, как меняется её лицо. Упрямство сменилось замешательством, замешательство – чем-то похожим на страх или непонимание.

– Какие нити? – прошептала она.

И вот тут я понял, что ляпнул. Потому что объяснить то, что я вижу ненормальные вещи, это прямой путь в палату номер шесть, в психиатрическое отделение.

– Фигура речи, – быстро сказал я. – Я имею в виду тромбы. Микротромбы. Сложный случай, нужна консилиумная диагностика.

Она не поверила. Я видел это по её глазам. Но кивнула и отступила от дверного косяка.

– Хорошо, – сказала она. – Но, если тебе понадобится помощь, любая, я рядом.

И ушла. Каблуки цокали по плитке быстро, нервно. Я слушал этот звук, пока он не затих, и потом выдохнул.

Ладно, теперь я один… надо подумать…

Вернулся к микроскопу. Снова посмотрел на эритроциты. Чёрные точки по-прежнему двигались, делились, жили. И они не были похожи на что-то известное.

И вдруг мне в голову пришла мысль, от которой стало как-то не по себе.

Что, если это не живой организм? Что, если это… реальное проклятье, мать его? Что-то, что было заложено в осколок и активировалось при контакте?

Проклятый объект. Система называла его именно так. Проклятый. Не инородный, не паразитический, не инфекционный, а проклятый. Это слово имело не биологическую, а мистическую природу. И если природа мистическая, то и лечение должно быть…

Каким?

– Да не, это вообще уже ни в какие ворота, – я аж опешил от собственного предположения. – Какая ещё, на хрен, мистика?

Я отодвинулся от микроскопа и уставился на интерфейс. Он по-прежнему молчал, показывая только статус, осколки и задание. Никакой кнопки «помощь», никакого меню, никаких настроек.

Но в предыдущий раз, когда я подумал про статус, он появился. Когда я подумал про Лёху, появилась информация о нём. Может быть, система реагирует на мысли? На намерения?

Я закрыл глаза и сосредоточился.

«Так, проклятье ты там, осколок или прочая ересь… в общем, мне нужно знать, как лечить тканевую деградацию. Мне нужно знать, что убивает чёрные нити!»

Открыл глаза. Интерфейс по-прежнему не изменился.

– Ну же, – процедил я. – Ты же показала мне статус, осколки, задание. Покажи лечение!

Ничего.

«Может, не так формулирую? Как там было…»

– Способность: Видение Аномалий, – сказал я вслух. – Информация о лечении тканевой деградации.

И в этот момент появилось новое окно – серое, с красной рамкой. Текст мелкий, плотный, как выписка из медкарты.

ТКАНЕВАЯ ДЕГРАДАЦИЯ

Механизм: внедрение паразитических нитей в сосудистое русло с последующим разрушением тканей. Нити питаются гемоглобином, размножаются за счёт деления внутри эритроцитов.

Лечение: не существует в традиционной медицине.

Альтернативный вариант: введение коктейля из трёх компонентов, который создаст среду, токсичную для нитей.

Состав коктейля:

Хлорид натрия 10% – 50 мл (гипертонический раствор, разрушает клеточные мембраны нитей)

Аскорбиновая кислота 5% – 20 мл (окислитель, повреждает структурные белки нитей)

Калия хлорид 4% – 10 мл

Я читал и чувствовал, как рот сам собой открывается… Наверное, челюсть в скором времени должна была упасть на пол… ибо… десять миллилитров четырёхпроцентного калия хлорида – это жопа!

Для непосвящённых я бы пояснил, что калия хлорид – это препарат, который используют при дефиците калия. В малых дозах, разумеется, полезно, в средних – только для терапии, а в больших – смертельно. Десять миллилитров четырёхпроцентного раствора содержат четыреста миллиграммов калия. Это огромная доза. При внутривенном введении она может вызвать остановку сердца.

Я знал это, потому что именно калия хлорид использовали или используют в смертельных инъекциях в некоторых штатах США. Это один из трёх компонентов, которые вводят осуждённым. Два других – тиопентал натрия и панкурония бромид.

И система предлагала мне ввести его пациенту.

В интерфейсе появилась дополнительная строка – красная, мигающая:

ВНИМАНИЕ:

Компонент № 3 (калия хлорид 4% – 10 мл) при раздельном введении является смертельным ядом. При совместном введении с компонентами № 1 и № 2 в указанной пропорции нейтрализует нити, не нанося непоправимого вреда организму носителя.

ТОЧНОСТЬ ДОЗИРОВКИ КРИТИЧЕСКАЯ. Ошибка ±5% – летальный исход.

Пять процентов – это двадцать миллиграммов калия. Двадцать миллиграммов – это примерно половина капли. Если я ошибусь на половину капли, то Артём умрёт. Не от тканевой деградации, а от моей руки.

Я закрыл глаза…

Да что мне делать-то? Это уже ни в какие рамки не лезет!

А если я вызову консилиум? Скажу, что обнаружил странную патологию и предлагаю экспериментальное лечение? Кто-нибудь подписал бы протокол, в котором указана смертельная доза калия? Нет, никто из врачей моей клиники это не подпишет!

Значит… рискнуть?

Открыл глаза, поднялся, подошёл к шкафу с реагентами и начал искать… Хлорид натрия 10% есть, это стандартный гипертонический раствор, лежит в каждом отделении реанимации. Аскорбиновая кислота 5% тоже есть, используется при интоксикациях. А вот калия хлорид 4%…

Нашёлся! Третья полка, крайний флакон. Двадцать миллилитров, стеклянная ампула, сине-белая этикетка. Я взял его в руки и повернул: калия хлорид 40 мг/мл. Растворитель: вода для инъекций.

Сорок миллиграммов на миллилитр. Мне нужно десять миллилитров, то есть четыреста миллиграммов. Десять миллилитров из двадцати – ровно половина ампулы.

Половина. Ничего сложного. Медсёстры набирают дозы каждый день, по десять раз на дню. Это рутинная процедура. Только вот в данном случае от этой рутинной процедуры зависит чья-то жизнь. И моя свобода.

Я поставил флаконы на стол и пошёл к раковине. Открыл кран, пустил холодную воду, подставил руки.

– Ладно, – сказал я своему отражению в тёмном стекле шкафа над раковиной. – Делай что должен.

Высушил руки. Вернулся к столу. Взял шприц на сто миллилитров, большой, для химиотерапии. Вскрыл упаковку, присоединил иглу.

Первый компонент – хлорид натрия 10%, пятьдесят миллилитров. Набрал до отметки.

Второй компонент – аскорбиновая кислота 5%, двадцать миллилитров. Набрал в тот же шприц. Жидкости смешались, цвет не изменился.

Третий компонент – калия хлорид 4%, десять миллилитров. Половина ампулы.

Я взял ампулу, отломил кончик… взял воду для инъекций… смешал полностью. Затем поднёс к шприцу, начал набирать. Жидкость поднималась в цилиндре: один миллилитр, два, три…

Медленно, стараясь не дышать, набрал последний миллилитр. Стоп. Десять!

Поднял шприц на уровень глаз, посмотрел на отметку. Убедился, что было точно десять.

По итогу в шприце было восемьдесят миллилитров жидкости: пятьдесят натрия хлорида, двадцать аскорбиновой кислоты, десять калия хлорида. Бесцветная, прозрачная, невзрачная ересь, которая должна была сжечь чёрные нити и спасти жизнь.

Или убить.

Я вышел из лаборатории и направился к реанимации. Дошёл… остановился. Вдохнул. Выдохнул. Вдохнул ещё раз.

Красный интерфейс показывал:

«СЛЕДСТВИЕ ПРОКЛЯТОГО ОБЪЕКТА: ТКАНЕВАЯ ДЕГРАДАЦИЯ»

Стадия: прогрессирующая

Распространение: 17% сосудистого русла

Уже семнадцать… за двадцать минут набралось три процента. И, как мне показалось, скорость увеличилась…

Я набрал код, открыл дверь и вошёл.

В реанимации по-прежнему было тихо, посторонних не было. Марина сидела на своём месте, листая что-то в планшете. Артём лежал неподвижно, мониторы пикали в своём ритме. Капельницы капали. Жизнь текла.