Текст книги "Проклятый Врач. Том I (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Бурдин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)
Глава 15
Информационный шок
От Вики несло гнилью! Вот, реальной гнилью: сладковатой, тяжёлой вонью! И эта вонь резко контрастировала с её внешностью. Стоит отметить, выглядела она теперь жутковато… даже слишком.
– Время вышло, Александр Сергеевич, – повторила она. – Выбирай.
Мой мозг, натренированный годами хирургической практики, в долю секунды выдал единственно верный алгоритм действий.
Бой? Смешно. Я видел, как она регенерирует.
Убегать? Она быстрее.
Уговаривать? Это даже не смешно.
Оставался один вариант. Тот самый, который мы применяем, когда пациент умирает на операционном столе и некогда думать о красоте разреза: резать криво, но быстро, лишь бы спасти жизнь.
Я не отдёрнулся. На первый взгляд, я даже подался вперёд, словно принимая её прикосновение. А потом моя правая рука резко потянулась к стойке с оборудованием. Там, на алюминиевой палке, висел мешок Амбу и кислородный шланг, который ещё пар минут назад шипел, накачивая лёгкие этой психопатки.
Секунда… Рывок… Я дёрнул шланг на себя, вырывая его из стены. И из шланга со свистом и под давлением, «полетела» чистого кислорода! И самое главное, прямо в лицо этой чокнутой барышне!
Надо отдать должное моей задумки: эффект был моментальным. Вы когда-нибудь видели, как реагирует огонь на огнетушитель? Вот примерно так же. Зелёное свечение, которое проступало сквозь поры её кожи, дрогнуло и резко потухло. Она зашаталась, инстинктивно закрывая лицо руками, и издала звук, похожий на шипение утюга, которым водят по мокрой ткани!
– Кислород, милая, – процедил я, делая шаг в сторону и прижимаясь спиной к стене, чтобы она не могла зажать меня в тиски. – Чистый кислородик для твоей анаэробной дряни! Ты давай, это… успокойся, дыши. Хотя нет, лучше не дыши!
Она взвыла. Стекло за её спиной пошло трещинами от одного лишь звукового резонанса. Но мне было плевать на стекло. Я рванул к двери, толкнул её плечом и вывалился в коридор, едва не сбив с ног бледного охранника, который так и не решился зайти внутрь.
– Закрывай! – заорал я, оборачиваясь.
Вика уже пришла в себя, но охранник, к его чести, оказался парнем реактивным. Дверь с лязгом захлопнулась, отсекая её от меня. Буквально через секунду из-за двери раздался глухой удар. Металл прогнулся, но выдержал.
– Сволочь! – прошипела она из-за двери, и голос её теперь звучал глухо, словно из-под воды. – Ты не сможешь вечно прятаться за железом, Доктор!
Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на вмятину. А потом система, которая во время этого фарса висела в режиме глубокой жопы, вдруг мигнула.
ВНИМАНИЕ!
КОНФЛИКТ С АНОМАЛИЕЙ КЛАССА «ЧУМА» ПРЕКРАЩЕН
НОСИТЕЛЬ ИЗОЛИРОВАН
ПЕРЕРАСЧЕТ ШТРАФНЫХ САНКЦИЙ…
ОШИБКА.
НЕПОЛНАЯ НЕЙТРАЛИЗАЦИЯ.
ТАЙМЕР СМЕРТИ ОБНОВЛЕН: 15 ДНЕЙ 23 ЧАСА
Я моргнул. Потом ещё раз. Пятнадцать дней? Пятнадцать! Да я только что выторговал себе почти две недели жизни за баллон с кислородом и сломанную дверь! Правда, радоваться особо не приходилось.
Эйфория мгновенно улетучилась, когда я вспомнил её слова. 144 осколка. Дверь. «Тот, кто ждёт». Меня банально использовали в тёмную, как лабораторную мышь, которой дали кусочек сыра, чтобы она не сдохла до начала эксперимента.
– Александр Сергеевич… – охранник смотрел на меня глазами размером с блюдца. – Что… что там?
– Карантин, Сергей, – я выпрямился, поправляя халат. Голос не дрожал. Руки, впрочем, тоже. – Пациентка испытала побочный эффект от медикаментов. Агрессия. Она сейчас уснёт так что… никого сюда не пускай, понял?
– И даже, – она замялся. – Даже Дмитрия Борисовича?
– Его – особенно! – я поднял указательный палец, делая акцент на своих словах. – Главврачу можешь нос откусить, если попытается залезть туда!
Я развернулся и пошёл прочь. Ноги несли меня сами, а в голове крутилась лишь одна мысль: надо спать. Если я сейчас не отключусь, моё идиопатическое сердце просто остановится от перегруза.
* * *
Утро началось с того, что я возненавидел весь мир. В целом, это было моё обычное состояние по утрам, но сегодня оно достигло каких-то космических масштабов.
Будильник орал, как бешеный. Я нащупал его левой рукой, и он, кажется, от этого даже замолчал от шока. Ну, рука всё ещё была холодной…
Короче, будильник я выключил сегодня фирменным способом – швырнул в стену. У меня тупо не было сил открыть глаза, да и сделать что-то посерьезнее…
Тело гудело, словно по нему проехалась асфальтоукладочная машина. А потом вернулась боль в груди. Тупая, ноющая, словно кто-то положил мне за грудину кирпич и периодически нажимал на него.
Я разлепил один глаз. Таймер в углу зрения издевательски светился: «15 дней, 16 часов, 59 минут».
– Ну хоть так, – пробормотал я, поднимаясь с дивана.
Сделал пару шагов, подошёл к зеркалу. Отражение, надо сказать, всё ещё выглядело подозрительно свежо для человека, которого вчера пинали на крыше, а потом атаковала одержимая пациентка. Регенерация, мать её. Зато левая рука висела плетью и стыла, как туша из морозилки. Пришлось растереть её правой, наливая в «мясо» хоть каплю тепла.
Умылся, побрился и вот тут произошло страшное. Я уронил помазок. И не просто уронил, а пытался поймать его левой рукой. Пальцы не сработали. Они просто не отреагировали на сигнал мозга. Помазок шлёпнулся в раковину, а я уставился на свою конечность, как на чужую.
– Вот же дрянь, – процедил я. – Паркинсон в тридцать три. Прекрасно.
Переоделся, спрятал ледяную руку в глубокий карман халата и вышел в коридор. Первый, кого я встретил, был, разумеется, Лёха. Он шёл из стороны приёмного отделения с таким видом, будто только что разгадал шифр Целестинской пророчицы.
– Сань! – он расплылся в улыбке, но, присмотревшись, скис. – Ты чего такой помятый? Опять не спал? Хотя… не, – он видимо осёкся сразу, после того, как ляпнул привычную ему фразу. Ведь я выглядел нормально. Очень даже. – Бл… а не…
– Спал, Лёх. Просто снилось, что меня загрызла пациентка в реанимации. Вот и лицо, такое… обалдевшее!
– А, ну это классика, – хмыкнул он. – Слушай, а чё было вчера в твоей этой… карантинной зоне? Охрана говорит, крики, грохот. Дима аж пузом трясся, когда бегал.
– Бытовая ссора из-за капельницы, – в шутку отрезал я. – Ничего серьезного. Ты лучше скажи, кто там у меня сегодня?
Лёха посмотрел в планшет.
– Коробкина Марина, двадцать один год. Боль в правой подвздошной области. Подозрение на острый аппендицит. Направлена из приёмного покоя.
– Аппендицит, – повторил я, и внутри шевельнулось что-то похожее на облегчение. Обычная хирургия. Резать, шить, идти пить кофе. – Прекрасно. Пойду творить добро.
Я развернулся и почти столкнулся со Светой. Девушка шла, прижимая к груди какие-то папки, и, увидев меня, мгновенно залилась румянцем.
– Александр Сергеевич! – пискнула она. – Доброе утро! Я… я вам тут термос принесла! Чай с ромашкой! У вас голос хриплый, это полезно для связок!
«Когда Лиза увидит, что ты меня пытаешься подкармливать, она тебе все волосы повыдергивает… и жаль, ты ведь нормальная! Очень даже адеватна!»
Она сунула мне в руки термос, который был обмотан вязаной «одёжкой» с пингвинами, и упорхнула, оставив за собой шлейф ванили и неловкости.
Я посмотрел на термос.
Ну правда, что за детский сад? Хотел уже вернуть, но потом сделал глоток.
Горячо. Сладко. И вообще не важно, что чай с ромашкой напоминает варёный веник. Когда твоё тело превращается в конденсатор для информационного вируса, а по клинике бегают ходячие чумные бомбы, даже чай от влюблённой медсестры кажется неплохим утешением.
В ординаторской меня поджидала…
Отгадайте, кто⁈
Барабанная дробь…
Бамс-бамс-бамс!
Ну, разумеется. Лиза!
Девушка стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, словно я – нерешённое дифференциальное уравнение.
– Доброе утро, – выдал я стандартное, делая вид, что не замечаю её взгляда.
– Утро, – её голос был холоднее моей левой руки. – Саша, мы должны поговорить.
– Лиз, у меня приём. Аппендицит.
– Пять минут, – она шагнула ко мне. Её глаза бежали по моему лицу, фиксируя каждую деталь. – То ты сбегаешь из клиники, а потом возвращаешься с разбитой мордой. То охрана шепчется о каком-то вое из реанимации, и упоминают тебя… так ещё и твоя рука, – она кивком указала на спрятанную конечность, которая даже не двигалась. – Что с тобой происходит?
Я подавился ромашковым чаем. Кашлянул.
– Рейно, Лиз. Я же говорил.
– Рейно не лечит все эти ссадины за ночь! – она почти прошипела это, наклоняясь ко мне. Я почувствовал запах её духов, смешанный с запахом антисептика. Обычно это меня умиляло, но сейчас просто раздражало. – Я видела синяки позавчера! А вчера от них и следа не осталось! И твоя левая рука… она не просто холодная, Саша. Она серая! Как у утопленника.
Вот же наблюдательная мадама. В хорошем смысле слова, разумеется. Но признаваться, что я теперь ходячая батарейка для древнего зла, было как-то не с руки.
– Лиз, – я убрал термос в карман, взял её здоровой рукой за плечо и мягко отстранил. – Я переживаю сложный период. Синдром профессионального выгорания, мидлайф-кризис и, возможно, вампиризм. Но я работаю над этим. А теперь мне нужно резать спасти человека с аппендицитом. Можно я пойду? Да⁈
Она выдохнула, отступила. В её глазах читалась обида и неподдельный страх. За меня. Чёрт бы побрал эту её заботу.
– Ты невыносим, Ким, – бросила она и вышла, хлопнув дверью.
Я прислонился к столу и закрыл глаза. Пятнадцать дней. 144 осколка. Я собрал всего два. И один из них, судя по всему, теперь во мне, который я не поглотил. Затем есть второй, который я «съел», но… ещё был третий. Он заперт в палате с обезумевшей девушкой. Математика, блин. Если я не найду способ замедлить интеграцию или обмануть систему, мне крышка. А вместе со мной, возможно, и всему городу, когда эта самая «Дверь» откроется.
* * *
Я пришёл в палату номер семь. Она пустовала, хотя обычно, была битком забита «плотниками». Хотя нет, не пустовала!
Я не сразу заметил пациентку, Марину Коробкину которая сидела на подокконике, подтянув колени к подбородку. Типичная студентка: худенькая, в растянутой толстовке с логотипом какого-то аниме, растрёпанные волосы, кусаные ногти. Она смотрела на меня настороженно, как зверёк, который попал в капкан и не знает, то ли притвориться мёртвым, то ли откусить палец охотнику.
– Марина Коробкина? – спросил я, стараясь звучать как можно более дружелюбно.
Ну, насколько это вообще возможно.
Она вздрогнула, словно я её хлестнул по лицу, и резко повернула голову.
– Да. А вы кто?
– Хирург Ким. Буду вас осматривать.
Система, словно дождавшись представления, услужливо подкинула стандартную плашку. Мол, здравствуйте, вот ваш пациент, пользуйтесь.
Пациент: Коробкина Марина Сергеевна
Возраст: 21
Жалобы: Боль в правой подвздошной области, тошнота, слабость
Предварительный диагноз: Острый аппендицит
Аномалии: Не обнаружены
Я хмыкнул. Ну слава тебе, Гиппократ. Хотя бы тут без сюрпризов. Обычная человеческая боль. Обычная хирургия.
– Прошу в смотровой кабинет, – я кивнул в сторону двери. – Спрыгивайте с подоконника, он не резиновый.
Она неохотно разжала руки, сползла вниз и поплелась за мной, волоча ноги. Вид у неё был ещё тот: болезненная бледность, под глазами лиловые тени. Классика аппендицита, что тут сказать.
В смотровом кабинете я кивнул на кушетку.
– Ложитесь на спину. Колени согните. Живот расслабьте.
Марина послушно легла, натянула на себя край толстовки и зажмурилась. Я натянул перчатки, правой рукой дело шло привычно, левой приходилось помогать локтем, чтобы не привлекать лишнего внимания, и начал пальпацию.
– Здесь больно? – легко надавил я в левую подвздошную область.
– Нет, – выдохнула она.
– А здесь? – пальцы скользнули вправо, в зону слепой кишки.
– Ауч! – она дёрнулась, словно от удара током. – Да! Очень!
Симптом Щёткина-Блюмберга положительный. Мышцы передней брюшной стенки напряжены. В общем, картина маслом. Острый катаральный, а может, уже и флегмонозный аппендицит. Через часик вскроем, вырежем этот червеобразный отросток, и Марина будет цела и свежа, как огурчик.
– Ну, Марина, – я стянул перчатки и бросил их в мусорное ведро. – У вас классическая картина. Аппендицит. Сейчас назначим операцию, всё будет в лучшем виде. Не переживайте, это рутинная процедура, я их тысячи сделал.
– У вас классическая картина. Аппендицит. Сейчас назначим операцию, всё будет в лучшем виде. Не переживайте, это рутинная процедура, я их тысячи сделал.
Я замолчал. Стоял, смотрел на эту девчонку, которая с надеждой таращилась на меня снизу-вверх, и понимал одну простую, как лом, вещь. Я не смогу её прооперировать.
Ну, представьте себе картину. Лапароскопия. Три порта. Одной рукой, правой, я управляю камерой и инструментами, а левая…
Левая должна удерживать троакар и обеспечивать натяжение тканей. А моя левая рука – это кусок мёрзлого мяса. Она не просто не держит, она вообще меня не слушается. Я сегодня утром даже помазок уронил!
Троакар уронить в брюшную полость – это уже уголовная статья и врачебная ошибка, из-за которой человек может остаться инвалидом. А если дрогнет рука при наложении клипсы на аппендикс? Кровотечение, перитонит, реанимация, морг. Красота.
Резать криво, но быстро? Это когда вариантов нет. А тут вариант есть. Просто надо перестать быть эгоистичным идиотом, который тянет одеяло на себя.
– Марина, – я постарался придать лицу максимально спокойное выражение, хотя внутри всё сжималось от бессилия. – Одевайтесь. Пойдём в ординаторскую.
– А что такое? – она испуганно дёрнулась, хватаясь за край толстовки. – Вы же сказали, рутинная процедура…
– Так и есть, – я кивнул, снимая перчатки и выбрасывая их в ведро. – Но её буду проводить не я.
Примечательно, что соврать пациенту – самое простое, что может сделать врач. Мы врём каждый день. «Это не больно», «Вы скоро поправитесь», «Ваш муж в стабильном состоянии». А вот врать коллегам – это уже искусство.
И если я сейчас скажу Лёхе или кому-то ещё: «Ребята, у меня левая рука превратилась в ледяной протез, поэтому передайте скальпель», – меня через час упекут в психушку. Или, что ещё веселее, в тот самый морг к Васе Шадрину, только уже в качестве клиента.
Поэтому пришлось импровизировать. На ходу.
В ординаторской пахло дешёвым кофе и почему-то овсяным печеньем. За столом сидел Лёха, который с упоением тыкал в телефон, и Семён Ильич, наш старый анестезиолог, читавший газету. Оба подняли головы, когда я вошёл, ведя перед собой перепуганную Марину.
– Лёх, – я подошёл к другу и оперся на стол. – Выручи.
– В смысле? – он оторвался от экрана, но с ходу понял о чём речь, – Чё за аппендицит?
– Острый катаральный. Может, флегмонозный, но вряд ли. Девушка двадцать один год, соматика чистая. Твоя очередь, спасатель.
Лёха выгнул бровь. Он знал меня слишком хорошо. Ким никогда не отдавал простых случаев. Ким упирался рогом и резал сам, даже если у него температура под сорок и из носу капает.
– Ты чё, Сань? – он отложил телефон. – Ты же сам сказал, рутинная процедура. Чего ты её на меня спихиваешь? У меня после обеда VIP с грыжей.
– Живот скрутило, – я понизил голос, сделав страдальческое лицо. Блин, актёр из меня был никакой, но медицина – это вообще театр абсурда. – Как будто ножом полоснули. Понос, рвота, весь набор. Наверное, вчерашнюю шаурму не так пережевал. Семён Ильич, вы ж видите, я зелёный весь!
Семён Ильич поправил очки и окинул меня цепким взглядом. На первый взгляд, я выглядел отлично. Свежий, выбритый, без единой синякины после вчерашней драки с Маратом. Но хирурги – народ суеверный.
Сглазить боимся. Если коллега говорит, что ему плохо, лучше не рисковать. Мало ли, вдруг у него вправду токсикоинфекция? Зайдёт в операционную, заразит пациента… нет уж.
– Это бывает, – философски заметил Ильич, шурша газетой. – Молодёжь ваша, питание сплошной химии. Ты бы активированного угля выпил, Саша. Или смекты.
– Я уже выпил, – соврал я, стараясь не смотреть на свою левую руку, которая безвольно висела вдоль тела, словно чужая деталь. – Лёх, ну? Давай, там двадцать минут делов. Марина, не бойтесь, это доктор Алексей Петрович Соболев. Руки у него золотые, аппендицит он вырезает с закрытыми глазами.
Марина перевела настороженный взгляд на Лёху. Тот вздохнул, поднялся из-за стола и картинно потянулся.
– Ладно, Саня. Но с тебя ужин в пятницу. И не шаурма!
– Договорились.
Они ушли. Марина оглядывалась на меня с опаской, но Лёха умел успокаивать пациентов, даже когда нес полную чушь. Я остался один в ординаторской. Подошёл к окну. За стеклом моросил всё тот же бесконечный дождь. Город жил своей жизнью: машины, зонты, суета. Люди бежали по делам, переживали из-за опозданий, ссорились в пробках. Они не знали, что где-то в реанимации заперта ходячая чума, а их хирург – это ходячая батарейка с таймером на глазах.
Я спрятал левую руку в карман. Она так и не согрелась. Даже через ткань халата я чувствовал этот противный, липкий холод, медленно ползущий выше, к плечу.
«Побочный эффект», – сказал Старик. Как же я ненавижу эти побочные эффекты.
* * *
Следующие несколько часов я просто существовал. Бродил по коридорам, как привязанный, заглядывал в палаты, кивал медсестрам, но внутренне меня не было. Я был где-то между страхом и циничным расчётом. Система висела тихой раздражающей плашкой: «15 дней, 14 часов». Никаких новых заданий, никаких подсказок. Просто отсчёт.
Социум вокруг меня кипел, словно кастрюля с борщом на максимальном огне.
Поликлиника гудела. Слухи о карантине в реанимации разрастались, как снежный ком, обрастая такими подробностями, что Стивен Кинг обзавидовался бы.
Санитар Валера клялся матерью, что видел, как из палаты 404 выползла зелёная дымка.
Медсестра из процедурного шептала, что у нас вспышка лихорадки Эбола, и Дима скрывает это, чтобы не платить неустойки инвесторам.
А ещё кто-то пустил слух, что я якобы сошёл с ума и сплю прямо в карантинной зоне, общаясь с инопланетянами. Последнее, кстати, было не так уж и далеко от истины.
Отношения с персоналом тоже стали… странноватыми.
Света порхала вокруг меня, как бабочка вокруг фонаря. Каждые полчаса она появлялась из-за угла с новым подносом. То чай с ромашкой, то бутерброд с сыром, то таблетка цитрамона. Она смотрела на меня своими огромными глазами, полными такой искренней заботы, что мне становилось неловко.
Я ведь не мог ей сказать: «Светик, спасибо, но от информационного вируса цитрамон не помогает». Она видела во мне героя-хирурга, который спасает людей, а я чувствовал себя мошенником, который прячется за спиной друга, потому что его левая рука не держит скальпель.
– Александр Сергеевич, – она подошла ко мне у автомата с кофе, робко теребя край халата. – Вы кушали? Я там пирожков яблочных принесла…
– Спасибо, Света, – я мягко улыбнулся, стараясь не выдать усталость. – Я обязательно возьму, чуть позже. У меня прямо кусок в горло не лезет.
Она покраснела, как свекольник, кивнула и упорхнула. Я проводил её взглядом. Хорошая девчонка. Наивная. И если она продолжит лезть ко мне со своей заботой, Лиза её сожрёт с потрохами.
О, Лиза. Вот кто стал настоящей проблемой.
Она не порхала. Она охотилась. Её взгляд был холодным, расчётливым, как у хирурга, который ищет место для разреза. Она перехватывала меня в коридорах, загоняла в угол в ординаторской, и каждый раз её вопросы становились всё острее.
– Саша, – она перехватила меня после обеда, когда я шёл из лаборатории с пустыми руками. – Ты чуть не упал на лестнице.
– Споткнулся, – буркнул я, пытаясь обойти её. – Каблук скользкий.
– Ты носишь мокасины, Ким, – её голос был сухим, как стружка. – И ты прятал левую руку весь день. Не двигаешь ею. Совсем.
– Лиз, мне надоело обсуждать мою руку. У меня синдром Рейно, я устал, я не выспался. Хватит копаться!
Она придвинулась ближе. Я почувствовал запах её духов, терпкий и немного горьковатый. Обычно он будоражил, но сейчас вызывал лишь тревогу. Она смотрела мне прямо в глаза, не моргая.
– Ты врёшь, – тихо сказала она. – Ты никогда не увиливал от операций. А сегодня спихнул аппендицит Лёхе. Ты боишься? У тебя что-то с руками? Саша, если у тебя тремор, или рассеянный склероз, или ещё что-то… Скажи мне. Я помогу. Я никому не скажу.
Вот чёрт. Она умная. Слишком умная. И её забота была настоящей, не то что дежурные фразы Светы. Это была забота партнёра, который видит, что ты рушишься, и пытается подставить плечо. Но я не мог на него опереться. Потому что, если я упаду, я раздавлю её вместе с собой.
– Лиз, – я устало выдохнул, прислонившись к стене. – Со мной всё нормально. Правда. Просто… кризис. Выгорание. Ты же знаешь, как это бывает. Хирург в тридцать три – это уже пенсия для нервной системы.
Она хотела что-то сказать, но осеклась. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, потом вернулся к глазам. На секунду мне показалось, что она хочет меня поцеловать. Или ударить. С Лизой никогда не знаешь.
– Ладно, – она наконец отступила. – Но если ты рухнешь на смене, я буду первой, кто скажет «я же говорила».
Она развернулась и пошла по коридору, чётко стуча каблуками. Я смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри всё сжимается. Я терял контроль. Не только над своим телом, но и над окружающими. Они замечали. Они говорили. И рано или поздно это всё обрушится мне на голову.
* * *
К вечеру клиника опустела. Смена сменилась, коридоры затихли, только из палат доносился приглушённый храп и пиканье мониторов. Я заперся в кабинете. Выключил свет, оставив лишь настольную лампу, и рухнул в кресло.
Левая рука лежала на столе, как чужой предмет. Серая, холодная, с едва заметными чёрточками сосудов под кожей. Я попытался пошевелить пальцами. Указательный дрогнул, но безымянный и мизинец остались мёртвыми. Парез. Или что-то похуже. Регенерация починила кости и кожу, но нервную систему, похоже, уже не спасти.
Я перебирал информацию в голове, как карты в колоде, надеясь собрать выигрышную комбинацию.
144 осколка. Не 15, как врала система. 144. Марат собрал пять и стал Хищником, потеряв человечность. Я собрал… точнее, поглотил два, и моё тело уже превращается в конденсатор. Девушка в реанимации – ходячая чума, Осколок Разрушения, который выжжет город, если вырвется. И «Тот, кто ждёт». Дверь, которую я случайно открою, если буду играть по правилам системы.
Что мы делаем, когда опухоль неоперабельна? Мы тормозим рост. Мы не излечиваем, мы продлеваем ремиссию. Я затолкал Вику в искусственную кому, заморозил токсин. Но Марат сказал, что токсин сожрёт её изнутри. И сегодняшний побег это подтвердил: осколок адаптировался. Он перестал быть инкубатором и стал контролёром.
Как остановить то, что уже переросло своего носителя? Вырезать? Нельзя. Убить? Система даст мне штраф, и мой таймер снова превратится в часы. Заморозить ещё глубже? Азот? Криокамера?
Я взял ручку и начал чертить на листке бумаги. Схемы. Стрелочки. Круги. Вика – Марат – Старик – Тот, кто ждёт. Это была эпидемиология чистой воды. Источник, механизм передачи, восприимчивый организм. Я – восприимчивый организм. И чтобы выжить, мне нужно нарушить эпидемический процесс. Не собирать осколки. Вообще. Но тогда система убьёт меня сама. Замкнутый круг. Тупик.
Я откинулся в кресле, потирая переносицу. В голове было пусто и гулко, как в барабане. Глаза закрывались. Хотелось просто лечь на пол, свернуться калачиком и уснуть. Пусть всё идёт как идёт.
Но я не мог. Я – врач. Я давал клятву. И пусть я циник, пусть моё сердце работает на последних процентах заряда, но сдаваться я не собирался. Пока дышу – надеюсь. Пока режу – живу. Или что-то вроде того.
Мои мазохистские размышления были прерваны звонком телефона. Я недовольно нахмурился, глядя на экран. Дмитрий Борисович. Главврач.
– Ким, – его голос был напряжённым, как струна. – Зайди ко мне. Сейчас.
Он бросил трубку, не дожидаясь ответа. Я медленно поднялся, сунул ледяную руку в карман и вышел из кабинета.
Кабинет Дмитрия располагался на последнем этаже, за красивой, тонированной дверью из закалённого стекла с табличкой «Главный врач». Я постучал и вошёл.
Дима стоял у окна, спиной ко мне. В кабинете висел тяжёлый запах дорогого табака и ещё чего-то… страха. Да, именно страха. Главврач нашей элитной клиники, человек, который умел выжимать деньги из воздуха и договариваться с самыми несговорчивыми инвесторами, боялся.
– Закрой дверь, – сказал он, не оборачиваясь.
Я закрыл. Щёлкнул замок. Звук показался слишком громким в этой тишине. Дима наконец повернулся. Выглядел он паршиво. Глаза красные, под ними мешки, галстук ослаблен, на воротнике рубашки пятно от кофе. Он прошел к своему огромному столу из красного дерева, но не сел, а оперся на него руками.
– Ты понимаешь, что ты натворил, Саша? – его голос был тихим, но в нём звенела едва сдерживаемая ярость.
– Я много чего натворил, Дим, – я пожал плечами, оставаясь у двери. – Уточни.
– Палата 404! – он выплюнул это, как ругательство. – Реанимация! Карантин! Ты знаешь, сколько мне стоит это дерьмо? Охрана, которую я поставил по твоей просьбе! Закрытый доступ для персонала! Слухи, которые ползут по всей клинике!
– Дима, я же предупреждал. Сибирская язва. Если мы…
– Какая к чёрту язва⁈ – он вдруг заорал, ударив кулаком по столу. Тяжёлая хрустальная пепельница подпрыгнула и с громким звоном упала на пол. – Я звонил в Роспотребнадзор! Звонил в санэпидстанцию! Никакой язвы в регионе нет! Ни одного случая! И ты это знаешь!
Я молчал. Сердце неприятно стукнуло и сбилось с ритма. Система перед глазами мигнула, показав скачок давления, но я моргнул, прогоняя назойливые цифры.
– Я проверил анализы, Саша, – Дима говорил уже тише, но от этого становилось только страшнее. Он обошёл стол и подошёл ко мне вплотную. – Те, что ты отправил из карантинной зоны. Знаешь, что там? Пусто. Никаких патогенов. Никаких бактерий. Девчонка здорова. Ну, была здорова, пока ты не запихал её в кому.
– Там мутировавший штамм, – упрямо сказал я. – Обычные тесты его не видят.
– Хватит врать! – Дима ткнул мне пальцем в грудь. Я не отступил, хотя инстинкт требовал отойти. – Я разговаривал с охранником, с Сергеем. Он рассказал мне, что было вечером: крики, грохот. Он видел, как ты выбежал из палаты, а потом… что-то ударило в дверь изнутри. С такой силой, что металл погнулся.
Я стиснул зубы. Вот же болван. Неужели нельзя было просто стоять и не отсвечивать?
– Это была истерика, – ровно сказал я. – Психоз на фоне интоксикации. Такое бывает.
– Саша, – Дима устало провёл рукой по лицу. – Клиника теряет деньги. Инвестор из Москвы, тот самый, что отравился, звонил мне сегодня и потребовал выписку. Он боится. Жена олигарха забрала свои анализы и ушла, сказав, что не будет лечиться в лепрозории. Я теряю VIP-клиентов, Ким. Из-за твоих… экспериментов.
Я молчал. Что я мог сказать? Что в палате 404 лежит кусок древнего зла, который может уничтожить полгорода, если проснётся не в духе? Что я, ваш любимый хирург, на треть превратился в ходячий конденсатор? Дима – человек логики. Для него мистика – это то, чем пугают детей на Хэллоуин.
– Я должен был тебе сказать, – я решил сыграть на опережение, попытавшись придать голосу максимум искренности. – Но ситуация была критической. Я действовал на свой страх и риск. Если бы я не изолировал пациентку…
– То что? – Дима скрестил руки на груди. – Что бы было, Саша?
Ты бы превратился в гниющий труп, а твоя клиника в морг. Но я промолчал.
Дима подошёл к своему столу, выдвинул ящик и достал оттуда лист бумаги. Белый, стандартный формат А4. Он положил его на стол, лицом вверх, и разгладил ладонью.
Я подошёл ближе. Это было заявление. Заявление об увольнении по собственному желанию. Моё имя уже было впечатано в шапке. Оставалось только поставить подпись и дату внизу.
– Что это? – спросил я, хотя всё уже понял.
– Это твой выход, Саша, – Дима посмотрел мне в глаза. В его взгляде больше не было злости. Была только холодная, расчётливая усталость бизнесмена, который отрезает гангренозную конечность, чтобы спасти тело. – Ты отличный хирург. Лучший, что у меня был. Но ты стал непредсказуем. Ты прячешься от меня, ты врёшь персоналу, ты устраиваешь карантин на пустом месте. Ты пугаешь людей. И я не могу позволить тебе разрушить клинику.
– Ты увольняешь меня? – я усмехнулся. – Ты не забыл, что мы с тобой совладельцы?
– Не забыл, но как врач – ты здесь больше работать не будешь. Вот из-за этого, – Дима повернул к себе монитор компьютера, развернул его ко мне и ткнул пальцем в экран. – Камеры, Саша. Я смотрел записи из палаты 404.
Воздух в кабинете будто сгустился. Я посмотрел на экран. Плохое качество, ночная съёмка в зелёных тонах, но всё было чётко видно. Я, стою у кровати. Вика на аппаратах. Я беру шприц. Ввожу ей в подключичный катетер…
Сукцинилхолин. Миорелаксант. Я колол его, чтобы парализовать её и остановить выделение токсина. Но на видео это выглядело… как убийство. Как врач в белом халате впрыскивает что-то в вену пациентке, которая через секунду начинает задыхаться.
– Я видел опись препаратов из процедурной. Видел, чего не хватило, но всё это списали на… «бывает». Ты вколол ей яд, Саша, – голос Дмитмия был сухим, как приговор. – На записи видно, как она начинает задыхаться, пока ты просто стоишь и смотришь. А потом она впадает в кому. Это убийство, Ким. Покушение на убийство, как минимум.
– Это не яд, – я сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. – Это медикаментозная кома, я могу объяснить…
– Никто не даст тебе объяснять, – перебил Дима. – Ни прокурор, ни суд. Я покажу эту запись полиции, и тебя закроют. Сегодня же. И клинику закроют следом. Разбирательства, статьи, репутация в грязи.
Он взял со стола дорогую ручку «Паркер» и положил её рядом с заявлением.
– Подписывай, Саша. Ты тихо уходишь. Без скандалов, без прокуратуры. Я говорю всем, что ты ушёл по состоянию здоровья. Ты остаёшься жив, на свободе, и можешь искать себе другую работу. А я спасаю бизнес, тем более, что ты всё равно останешься в нём. Выбор за тобой.
Я смотрел на лист бумаги. На ровные строчки текста. На ручку, которая блестела в свете настольной лампы. 15 дней. У меня оставалось 15 дней жизни. Если я сейчас уйду из клиники, я потеряю доступ к Вике. Я потеряю лабораторию, аппаратуру, прикрытие. Я стану уличной крысой, за которой охотятся и Марат, и система, и эта тварь в палате 404.
Но если я не подпишу… Морозов. Прокуратура. Камера. Как я буду собирать осколки из камеры? Как буду останавливать Того, Кто Ждёт?
Дима стоял напротив, скрестив руки на груди. Он был уверен в себе. Он думал, что загнал меня в угол. Что я сломаюсь. Что я подпишу, поплачу и уйду в закат.
А я стоял и думал: а что, если взять эту ручку и вогнать её ему в глаз? Нет, это не выход. Я врач. Я давал клятву. Я не убийца. Я просто человек, у которого потёк чердак, а рука стала похожа на мороженую курицу.
