Текст книги "Проклятый Врач. Том I (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Я посмотрел на бинт. Потом на неё.

Лиза не отвела взгляд. Она чуть кивнула, словно говоря: «Делай то, что должен. Но скрой это от других».

Она встала. Провела рукой по моим волосам – коротко, почти по-братски. Её пальцы были прохладными и пахли антисептиком. А потом она просто развернулась и вышла. Без слов. Без прощаний.

Я сидел, глядя на серый рулон бинта. Вот она, наша любовь. Не страстные признания, не романтика при свечах. Эластичный бинт на столе ординаторской. И это, черт возьми, было куда больше, чем я заслуживал.

Лёха вернулся через пять минут. В руках он нёс длинную кожаную перчатку – видимо, стащил из гардероба какой-нибудь богатой пациентки, и рулон широкого пластыря.

– Держи, – он бросил перчатку мне на колени. – Это из палаты Смирновой. Ей уже не нужно, она вчера выписалась. А перчатка дорогая, итальянская. Тебе пойдёт.

– Я не женщина, Лёх, – я хмыкнул, разматывая эластичный бинт, который оставила Лиза.

– После того, как ты вчера родил бродяге новое сердце, твой пол вообще под вопросом, – парировал он, наблюдая, как я неуклюже обматываю чёрную, ледяную руку серой тканью. – Слушай, а ты её чувствуешь? Вообще?

– Как камень, – я стиснул зубы, затягивая бинт на запястье. – Холодный кусок камня. Который иногда хочет кого-нибудь убить.

– Отлично, – Лёха кивнул с наигранным оптимизмом. – Просто великолепно. У моего лучшего друга вместо руки говорящий булыжник. Это ж сколько экономии на скальпелях!

Я натянул на забинтованную руку кожаную перчатку. Выглядело так себе – рука стала толстой, неестественно неподвижной. Но, на первый взгляд, сойдет. Можно сказать, ожог. Или сильный ушиб. Лишь бы никто не пытался пожать мне руку. Иначе они почувствуют, что жмут не ладонь, а кусок мрамора, охлаждённый в морге.

– Лёх, – я поднял на него глаза, – иди в реанимацию. Смотри за бродягой. Если его сердце начнёт выделывать фокусы, или если чёрные вены поползут дальше… сразу зови меня. И никого к нему не пускай. Ни медсестёр, ни Пашу. Только ты.

– Понял, – он стал серьёзным. Кивнул и вышел, тихо прикрыв дверь.

Я остался один. Встал, подошёл к зеркалу. На меня смотрел уставший мужик с небритыми щеками, красными прожилками в глазах и левой рукой, похожей на протез из плохого универмага. Таймер в углу зрения показывал «13 дней 15 часов». Осколок «Слива» дал мне силу, но не дал времени. Или дал, но я пока не понял, как этим пользоваться.

Хорошо. Нужно работать. Нужно выживать. Нужно разобраться с Димой и украденным сердцем, пока он не разобрался с нами.

Я вышел в коридор. Клиника жила своей обычной жизнью: где-то скрипела каталка, кто-то жалобно стонал за дверью палаты, медсёстры шуршали бумагами на посту. Я шёл, прижимая левую руку к телу, и старался дышать ровно.

На пути к кабинету Дмитрия меня перехватила Анастасия. Ну конечно. Куда же без неё. Она стояла у автомата с кофе, облачённая в свой неизменный распахнутый халат и ночную рубашку, которая скорее напоминала нижнее бельё из пошлой комедии. Завидев меня, она буквально воспряла духом.

– Доктор Ким! – она отделилась от стены, словно пантера, и грациозно преградила мне путь. – А я вас ищу! У меня тут так колотится сердце, когда я вас вижу… Может, послушаете? Вдруг это не просто страсть, а митральный пролапс?

Она томно закатила глаза и потянулась к моей правой руке, чтобы прижать её к своей груди. Я мягко, но твёрдо перехватил её запястье. Правой рукой, разумеется.

– Анастасия Васильевна, – я посмотрел на неё своим фирменным «хирургическим» взглядом. Таким смотрят на пациента, которому собираются ампутировать ногу без наркоза. – Если у вас митральный пролапс, я выпишу вам бета-блокаторы. А если вы ещё раз попытаетесь затащить меня в свои фантазии, я переведу вас в палату к Басманову. Он храпит так, что стены трясутся. Идите в свою палату. Немедленно.

Она надула губы, обиженно фыркнула и потопала прочь, её шпильки звонко цокали по линолеуму. Я проводил её взглядом и устало выдохнул. Женское внимание – это, конечно, льстит. Но когда у тебя в руке живёт древнее зло, а на шее висит таймер, флирт воспринимается как-то особенно… нелепо.

Наконец, я добрался до двери кабинета Дмитрия. Привыкший к его капризам, я уже занёс руку, чтобы постучать, как вдруг – свет мигнул. Раз. Другой.

Гудение флуоресцентных ламп над головой захлебнулось и смолкло. Коридор погрузился в полумрак. Тьма выползла из углов, заполняя собой всё пространство.

«Авария?» – мелькнуло в голове. Но нет. Это было не просто отключение электричества. Вместе со светом пропал гул вентиляции. Исчезло мерное поскрипывание лифта. Умолкли мониторы в палатах. Клиника вырубилась полностью. Все сразу.

Где-то вдалеке раздался недовольный гул голосов. Пациенты, медсёстры. Кто-то выругался. Кто-то испуганно вскрикнул.

Резервные генераторы. Они должны были запуститься. Любая больница, особенно элитная, как наша, имеет автономное питание. Дизели, аккумуляторы, инверторы. Мы же хирургия! Мы не можем обесточиться даже на секунду!

Прошло пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Тишина. Глухая, мёртвая тишина машин. Генераторы не запускались. Словно кто-то вырвал сердце из электрической системы клиники. Точно так же, как я вырвал сердце из того бродяги.

По спине пробежал холодок. Моя левая рука, спрятанная под перчаткой и бинтом, вдруг дёрнулась. Не больно – горячо. Чёрная плоть под повязкой запульсировала, отзываясь на что-то. На что-то, что сейчас находилось совсем рядом.

И в этот момент система перед глазами взорвалась красным. Текст мигал, буквы прыгали, словно пытались вырваться из интерфейса и вгрызться мне в мозг.

ВНИМАНИЕ!

ОБНАРУЖЕН МАССИВНЫЙ ВЫБРОС ПРОКЛЯТОЙ ЭНЕРГИИ

ИСТОЧНИК: ПАЛАТА 404

КЛАСС УГРОЗЫ: КРИТИЧЕСКИЙ / НЕИЗВЕСТНАЯ МУТАЦИЯ

Сердце заколотилось в груди. Палата 404. Реанимация. Та самая комната, где ещё вчера лежала Вика. Комната, из которой она исчезла, оставив кровавую надпись на салфетке: «Она забрала меня. Скоро все начнется».

Скоро все начнется.

Девушка вернулась.

Она не просто вернулась. Она принесла с собой шторм. Выброс энергии, который выжег генераторы и погрузил клинику во тьму. И если я сейчас не доберусь до четвёртой палаты…

Я сорвался с места. Бежал по тёмному коридору, отталкиваясь от стен правой рукой. Левая безвольно болталась, тяжёлая, как пудовая гиря. Воздух вокруг сгущался, становился вязким. Я чувствовал запах – тот самый, сладковатый и едкий, как жжёный сахар с примесью серы. Запах аномалии.

Палата 404 находилась в конце коридора. Дверь была закрыта. Но из-под неё сочилось слабое, ядовито-зелёное свечение. Тонкие щупальца света ползли по полу, словно кто-то пролил радиоактивную кислоту.

Я замер перед дверью. Моё дыхание было хриплым, сбивчивым. Лёгкое, проколотое ребром, ныло, напоминая о вчерашнем. Я приложил правую ладонь к холодному пластику двери. И отшатнулся. Дверь была ледяной. Как моя рука. Как тот самый труп, которым я теперь владел.

– Вика, – прошептал я, не узнавая собственного голоса.

Из-за двери послышался звук. Сначала тихий, как шёпот. Потом громче. Скрежет. Хруст. И смех. Детский, звонкий, абсолютно нечеловеческий смех, от которого кровь стынет в жилах.

Система снова мигнула, выдавая финальное, издевательское сообщение:

ОШИБКА ПРОТОКОЛА

НОСИТЕЛЬ АНОМАЛИИ КЛАССА «ЧУМА» МОДИФИЦИРОВАН

ФАЗА: АКТИВАЦИЯ

Я стиснул зубы. У меня не было скальпеля. Не было оружия, если не считать моей мёртвой, закутанной в бинт руки, которая, кажется, сама рвалась в бой. Позади меня, в темноте коридора, метались тени перепуганных людей. Электричества нет. Генераторы мертвы. А за этой дверью просыпается нечто, способное выкосить весь город одним чихом.

Я посмотрел на свою левую кисть. Сорвал кожаную перчатку зубами. Размотал эластичный бинт, который всего минуту назад так заботливо оставила мне Лиза. Чёрная рука бледно сверкнула в зелёном свете, сочащемся из-под двери. Пальцы дрогнули. Я сжал их в кулак. Хрустнули суставы, и по чёрным венам пробежала волна багрового огня.

«Слива», значит? Ну что ж. Посмотрим, как ты справишься с чумой.

Я взялся за дверную ручку левой рукой. Холод металла был ничем по сравнению с холодом моей собственной плоти. И рванул дверь на себя.

Глава 25
Локдаун в «Медисфере»

Знаете, какой звук самый раздражающий в мире? Не сверление зуба, не скрип несмазанной тележки в три часа ночи и даже не голос Дмитрия Борисовича, когда он требует повысить ему премию. Самый раздражающий звук – это тишина. Густая, вязкая, абсолютно неестественная тишина, которая наступает после того, как в современном здании вырубают всё электричество.

Я дёрнул дверную ручку палаты 404 на себя. Дёрнул со всей дури, вкладывая в рывок вес своего многострадального тела. Ручка даже не скрипнула. Электромагнитный замок, который должен был автоматически открыться при отсутствии питания (это же базовая пожарная безопасность, Ёкарный бабай!), остался намертво заперт. Система клиники сдохла, и вместе с ней сдохли все протоколы. Примечательно, что наши горе-инженеры, видимо, решили сэкономить на резервных аккумуляторах, и теперь толстая стальная дверь походила на крышку гроба.

Я стоял в кромешной тьме. Фонарики аварийных выходов не горели. Единственным источником света оставалось слабое, ядовито-зелёное свечение, сочащееся из-под щели всё той же сорок четвёртой палаты, да ещё – что уж греха таить – моя левая рука.

Да-да. Моя угольно-чёрная, мёртвая, деревянная конечность вдруг решила устроить световое шоу. Осколок класса «Слива», поселившийся в моих венах, очнулся. От кисти до локтя под кожей пульсировал тусклый, мрачный свет. Чёрный свет, если такое вообще бывает. Как в дешёвых караоке-барах, где подсветка заставляет сверкать белые носки и нитки на одежде. Вот только мой свет не заставлял сверкать ничего, кроме, пожалуй, собственных сосудов, которые проступали под кожей руки словно контуры инопланетной татуировки. Что немаловажно, этот мрачный люмен почему-то отгонял густую, как вата, тьму. Вокруг меня образовался небольшой пузырь видимости.

– Просто великолепно, – пробормотал я, разглядывая свою персональную гроб-лампу. – Только хардкора нам и не хватало. Теперь я ещё и светящийся мутант.

Из глубины коридора донёсся звук. Сначала похожий на шёпот, он быстро перерос в многоголосый гул. Клиника просыпалась. И, в отличие от обычного утра, когда люди требуют горшок или таблетки, сейчас они кричали. Истерично, захлёбываясь, на пределе лёгких.

Массовый психоз. Я понял это сразу, как только ко мне долетели первые членораздельные фразы.

– Пауки! Они везде! Снимите их с меня! – голос Инны из регистратуры.

– Не подходи! Я вооружён! У меня скальпель! – это, судя по интонациям, наш молодой интерн Паша. Судя по звуку, он размахивал этим скальпелем наугад.

Что примечательно, аномальная энергия, вырвавшаяся из реанимации, не просто обрубила провода. Она лезла в головы. Вытаскивала наружу самые глубинные, потаённые страхи и заставляла людей верить в них безоговорочно. Галлюцинации. Самые реальные, детализированные и страшные галлюцинации, какие только способна породить человеческая психика.

Я двинулся вперёд, на ощупь ища стену правой рукой. Левая, с её встроенным чёрным светильником, болталась перед собой, освещая метра полтора пути. И знаете что? Это работало. Там, куда падал мрачный отсвет моих вен, серая муть, застилавшая коридор, словно отступала. Она шипела, как кислота, и расползалась по углам. Моя аномалия была сильнее этого мусора. Мой вирус жрал их вирус на завтрак.

– Александр Сергеевич!

Я вздрогнул. Обернулся. Прямо на полу, у стены, сидел Лёха. Мой лучший друг, который ещё полчаса назад шутил про перчатку Фредди Крюгера. Сейчас он не шутил. Он сидел, обхватив голову руками, и раскачивался взад-вперёд. Его глаза были распахнуты настолько широко, что казалось, сейчас выпадут из орбит. Он смотрел сквозь меня.

– Мамочка… мамочка, не бери скальпель, – бормотал он, всхлипывая, как маленький ребёнок. – Я съел твои конфеты. Я больше не буду. Не надо меня резать…

У меня защемило в груди. Лёха редко говорил о матери. Она умерла, когда он был подростком. Тяжёлая онкология. И, судя по всему, его подсознание вытащило самый страшный момент – предсмертную агонию или, что ещё хуже, её похороны, перетасовав карты так, что мама превратилась в монстра с хирургическим инструментом. Классика Фрейда, чтоб его.

Я присел рядом с ним. Моя левая рука тускло осветила его бледное, мокрое от слёз лицо. Он не видел меня. Он видел кого-то другого.

– Лёха, – позвал я. Тихо, но твёрдо. Тон, которым успокаивают пациентов в делирии.

– Не подходи! – он отшатнулся, вжался спиной в стену. – У тебя её глаза! Не смотри на меня!

Быстро. Мне нужно было действовать быстро. Я сунул правую руку в карман халата. Там лежал шприц-тюбик с седуксеном. Давно не обновлял запасы, но этот оказался к месту. Асептика? Да плевать я хотел на асептику в этой клоаке. Я сорвал колпачок зубами и, не раздумывая, вогнал иглу Лёхе прямо в бедро, сквозь джинсы.

– Ай! – он дёрнулся, хватаясь за ногу.

– Лежи, дурачина, – процедил я, выдавливая лекарство. – Это не твоя мама. Твоя мама в раю, печёт пирожки и ругается на отсутствие там хорошего коньяка. А я твой начальник, который пришьёт тебе лишнюю смену, если ты сейчас же не успокоишься.

Лёха заморгал. Зрачки его, расширенные до предела, начали медленно приходить в норму. Седуксен – великая вещь. Он посмотрел на меня. На мою светящуюся чёрную руку. Потом на шприц, торчащий из его ноги.

– Сань… – голос его был ещё дрожащим, но уже осознанным. – Это ты?

– Он самый, – я выдернул иглу, сунул пустой шприц в карман. – Сиди тут. Не двигайся. Закрой глаза и считай про себя до тысячи. Или вспоминай формулу этилового спирта. Как хочешь. Только никуда не ходи.

– Она хотела меня зарезать… – он сглотнул, утирая лицо рукавом.

– Это морок, Лёх. Воздух заражён. Дыши через воротник. – Я поправил ему халат, закрывая нос и рот. – Я пойду. Нужно добраться до эпицентра.

– До Вики? – он посмотрел на зелёную полосу света в конце коридора.

– Да. И если я не вернусь через полчаса… даже не знаю, что тебе делать. Наверное, молись. Хотя, сомневаюсь, что наверху сейчас принимают заявки.

Я поднялся и пошёл дальше. Коридор тянулся бесконечно. На первый взгляд, ничего не изменилось – те же стены, тот же линолеум. Но в этой свинцовой тьме всё стало другим. Двери палат были заперты. Из-за них доносились стоны, крики, плач. Люди метались в своих камерах, как подопытные кролики.

И тут мне преградила путь Анастасия. Ну разумеется. Какая же катастрофа без этой ходячей катастрофы. Она стояла посреди коридора, прижавшись спиной к стене. Её халат был распахнут, ночная рубашка сбилась набок, обнажая плечо. Но вместо обычного томного взгляда, её глаза были полны животного ужаса. Она смотрела на пол и мелко-мелко тряслась.

– Анастасия, – я подошёл ближе, поднимая левую руку, чтобы свет упал на неё. – Вы в порядке?

– Там… – она указала дрожащим пальцем на пустой пол. – Там змеи. Они ползут по моим ногам. Гадюки. Обвивают лодыжки…

Она вдруг вскрикнула и подпрыгнула, словно её действительно ужалили. Её грудь ходила ходуном, рыжие пряди прилипли ко лбу. Я закатил глаза. Да, страхи у всех разные. У Лёхи – мама со скальпелем, у истеричной пациентки – змеи. Очевидно, какая-то детская травма из деревни. Или слишком бурная фантазия после просмотра передач о дикой природе.

– Анастасия Васильевна, – я шагнул к ней и, не церемонясь, схватил за подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза. – Никаких змей нет. Это галлюцинация. Психоз. Вы отравлены воздухом. Прямо сейчас вы стоите в коридоре клиники, на полу нет ничего, кроме ваших тапочек и пыли. Понимаете?

– Н-нет… они шипят… – она всхлипнула, но в её взгляде, устремлённом на меня, проступило что-то похожее на облегчение. Моя рука, светящаяся тёмным светом, словно сбивала наваждение. Змеи, которых она видела, может, и не исчезли полностью, но стали прозрачнее, теряя плоть.

– Идите в свою палату, – скомандовал я. – Закройте дверь. Ложитесь на кровать и накройтесь одеялом с головой. Главное правило при нападении монстров – не высовываться. Договорились?

Она кивнула, шмыгнула носом и, к моему величайшему облегчению, послушно побежала к своей палате, шлёпая тапками. На секунду она обернулась, бросив на меня взгляд, полный уже не ужаса, а какой-то нездоровой благодарности. Ну конечно. Спаситель в белом халате с рукой-фонариком. Только этого мне не хватало для коллекции.

Я двинулся дальше. Миновал ординаторскую. У стойки администрации стояла Света. Милая, добрая Света, которая носила мне пирожки. Она не кричала. Она просто стояла на коленях и молилась. Быстро-быстро, шепча слова, которые я не мог разобрать. Перед ней на полу стояла лужа крови – нет, не настоящей, это ей казалось, что там кровь.

– Света, – окликнул я её, поднося руку ближе.

Она подняла на меня заплаканное лицо.

– Александр Сергеевич… – выдохнула она с такой радостью, словно увидела Иисуса, спустившегося с небес. – Я думала, вы умерли… Мне сказали, что всех врачей сожрали…

– Кто сказал? – я нахмурился.

– Тени… – она поёжилась. – Они ходят по коридорам и шепчут. Говорят, что мы виноваты. Что мы не спасли их.

Привидения пациентов. Страх медицинской халаты – не уберечь, не спасти, стать причиной смерти. Классический синдром отключения у медперсонала. Я помог ей подняться.

– Светик, это ложь. Ты отличная медсестра. Иди в ординаторскую, там Лёха. Присмотри за ним, он немного не в себе. Закройтесь там и не открывайте никому, пока свет не дадут. Хорошие девочки не гуляют по тёмным коридорам.

– А вы? – она вцепилась в мой рукав так крепко, что я еле отдёрнул руку. Её глаза умоляли. – Не ходите туда. Там зло. Я чувствую… оно зовёт вас.

– Это моя работа, Света. Идти туда, где зло. Давай, шевели ногами.

Она ушла, оглядываясь, а я снова остался один. Воздух становился всё тяжелее. Запах жжёного сахара бил в нос.

И тут из бокового крыла раздался грохот. Кто-то бил в дверь. Методично, яростно, с остервенением обречённого. Я свернул за угол.

У стеклянной двери VIP-зала стоял Дмитрий Борисович. Наш многоуважаемый главврач. В руках он сжимал ножку от дизайнерского стула, отломанную, судя по всему, с корнем, и молотил ею по бронестеклу. Стекло, конечно, не поддавалось, но Дмитрий не сдавался. Он был красный, потный, с безумным взглядом человека, который видит, как рушится его империя.

– Откройте! – орал он сипло. – Я ваш бенефициар! Я заплачаю! У меня кредиты! Они меня сожрут!

Кто его сожрёт? Да он сам не знал. Может, инвесторы из Москвы, которые пришли за долгами. Может, прокуратура с ордерами. Может, буквально демоны с вилами. Страх бедности и разоблачения. Вот он, коренной страх коррупционера.

Я подошёл ближе. Моя чёрная рука залила коридор тусклым ультрафиолетом. Дима замер. Он медленно обернулся. Увидел меня. Вернее, увидел мою руку. И его глаза полезли на лоб.

– Ким⁈ – он отшвырнул стул. – Ты… ты демон? Ты пришёл за мной⁈

– Здравствуйте, Дмитрий Борисович, – ровно сказал я. – Демону вы бы обрадовались больше. Это всего лишь я, ваш скромный хирург. С небольшими техническими обновлениями.

Он попятился, прижимаясь к стеклу.

– Ты… ты свёл меня с ума! Это ты во всём виноват! Ты и твои эксперименты! – он истерично завизжал, тыча в меня пальцем. – Я вызову полицию! Я вызову Морозова! Я…

– Вы никого не вызовете, потому что телефоны не работают, – перебил я его, подходя вплотную. Свет моей руки коснулся его, и Дима вдруг обмяк. Мутная пелена безумия в его глазах чуть рассеялась. Он увидел перед собой не монстра, а того самого Кима, которого знал много лет. Пусть и со странной светящейся конечностью. – Дима, возьми себя в руки. Вы в клинике. Произошла авария. Ничего страшного нет. Сядьте на пол, обнимите колени и дышите. Глубоко. Вдох-выдох. Я разберусь.

– Ты разберёшься? – он хрипло рассмеялся, его губы тряслись. – Ты же сам на человека не похож! Ты чёрный!

– Зато вы похожи на человека, который сейчас обгадится от страха, – огрызнулся я. – Дима, сидите здесь. Дверь заперта изнутри, так что даже не пытайтесь её выломать. Спрячьтесь за барной стойкой, налейте себе коньяку и ждите. Всё.

Я оставил его там, хлопающими глазами смотрящего мне вслед. Пусть мокнет в своём страхе. Возможно, это пойдёт ему на пользу. Немного унижения и ужаса иногда отрезвляют лучше любых антидепрессантов.

Я шел дальше. Темнота сгущалась, но моя рука светилась всё ярче. Осколок «Слива» внутри меня словно пробуждался от спячки, адаптируясь к среде. Он был голоден. Он чувствовал родственную душу там, впереди. Воздух стал вязким, как кисель. Дышать было тяжело, каждый вдох давался с усилием, словно лёгкие заполнялись не кислородом, а сахарной ватой. Я подошёл к реанимационному блоку.

Палата 404. Эпицентр.

Зелёное свечение больше не сочилось из-под двери. Оно пульсировало. Ровно, тяжело, как сердцебиение гигантского зверя. Дверь была по-прежнему заперта электромагнитным замком. Я потянулся к панели управления правой рукой. Мёртвая.

Ладно, значит, будем применять грубую силу. Я поднял левую руку. Кулак. Плотный, литой, тяжёлый, как кувалда. И ударил. Послышался глухой лязг. Замок не выдержал. Моя аномальная сила, помноженная на вес проклятой плоти, снесла механизм ко всем чертям. Дверь распахнулась сама. И я шагнул внутрь.

Комнату было не узнать. Оборудование отодвинуто к стенам, мониторы погасшие, как слепые глаза. А в центре стояла она, девушка, но уже не Вика.

А то, во что она превратилась, было за гранью понимания. Её тело увеличилось, словно кто-то накачал её воздухом, раздул до нечеловеческих пропорций. Рост – под два с половиной метра. Кожа стала пепельно-серой, натянутой так, что, казалось, вот-вот лопнет. Но самое жуткое было сзади.

Из её спины, прорвав халат и кожу, торчали костяные выросты. Они не были просто шипами, как у Глеба на вечеринке. Они имели форму. Чёткую, хирургическую форму.

Я видел там скальпели – длинные, изогнутые лезвия из белой кости, оканчивающиеся тонкими рукоятками из позвонков. Видел зажимы – ребристые структуры, похожие на кровоостанавливающие клампы. Видел расширители – мощные костяные дуги, которые расходились в стороны, как крылья, придавая ей сходство с жутким ангелом морга.

Система смоделировала их на основе её подсознания. Вика была человеком до того, как проклятие забрало её разум. И теперь её тело стало ходячей операционной. Арсеналом, созданным из плоти и страха.

Она стояла ко мне спиной. Медленно повернулась.

На её лице не осталось ничего человеческого. Глаза – два чёрных провала, без белков и зрачков. Рот растянут в жуткой, неестественной улыбке, обнажающей зубы, похожие на мелкие пилы.

И тут она открыла этот рот.

– Доктор, – произнесла она.

Я вздрогнул всем телом. Это был не её голос. Это был мой голос. Мой собственный голос, сорванный, хриплый, с моей фирменной циничной интонацией, звучал из горла этого монстра.

– Пора делать операцию, – сказала она моим голосом и сделала шаг ко мне. Костяные скальпели на её спине едва слышно лязгнули, словно хирург готовил инструментарий.

Я стоял, парализованный ужасом и отвращением. Моя левая рука вспыхнула ярким чёрным пламенем, отбрасывая на стены безумные тени.

Охота началась. И теперь я был не единственным хищником в этом коридоре.