Текст книги "Межевик. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Билик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 33 страниц)

Глава 13

Есть одна старая прописная истина – если ты после пятидесяти живешь один, то шансы обзавестись попутчиками по жизни резко стремятся к нулю. Все просто. С годами мы обрастаем бытовыми привычками, четкими установками, принципами и моралью, как дерево трутовиками. Можно сказать, сооружаем крепкие стены из этого раствора, через которые незнакомому человеку пробиться невероятно тяжело.

Я искренне думал, да что там, даже надеялся, что сия участь уготована и мне. Потому что как-то привык к одиночеству и временами искренне наслаждался им. Хорошо прийти домой, чтобы окунуться в мир без глупых и хамоватых людей, которых в последнее время стало почему-то больше.

Но потом в моей жизни появился Витя. Наверное, так мог бы начинаться бульварный любовный роман от лица женщины. И к существованию жиртреста я привыкал, как бы сказать, с большим трудом. Меня раздражало, когда кто-то рядом чавкал, сербал, рыгал. А Витя великолепным образом сочетал все эти недостатки в себе одном.

Впрочем, такое положение дел сохранялось, пока Анна не облагодетельствовала меня головешкой. Надо было сразу насторожиться, что воевода слишком уж торопливо отчалила восвояси. Даже чай не допила и печенье не доела. Разве нормальные женщины так себя ведут, если на столе лежит курабье? А вот после получаса трескотни оторванной бошки, я уже начал осознавать весь масштаб катастрофы. И появилось даже странное желание попросить прощения у Вити за свою несдержанность.

– Ты можешь хоть немного помолчать⁈

Голова, которая сейчас лежала на столе поверх полотенца, даже выпучила глаза от возмущения.

– Ага, как же. Я и так как псина лаю, хрен без соли доедаю. Закинула меня воеводша на Слово, а там пыльно, темно, клопами пахнет. Я, конечно, могу без еды прожить, все-таки рубежник, но недолго.

– Ты голодный? – догадался я.

– Есть немного. Сам понимаешь, кому лимонов ящик, а кому от прибора хрящик.

– Погоди, сейчас сообразим что-нибудь.

Единственное, что можно было на скорую руку сготовить, – гречка с тушенкой. Крупа варилась пару минут, а консервов я накупил впрок. Стоило поставить гречку на плиту, как на кухню сразу же пробрался жиртрест, чему я совсем не удивился. Но вспомнил о сговорчивости брюхача, когда тот хочет есть (а это было практически всегда) и решил данными обстоятельством воспользоваться.

– Виктор, пока я готовлю, надо бы прибраться у входа. Чтобы следов подручника не было.

Житрест скривился, но сдержанно кивнул и поплелся послушно выполнять приказ. С одной стороны, конечно, не очень хорошо играть на слабостях людей. С другой, Витя не человек. Да и должен же он как-то отрабатывать съеденное добро.

– Зверя ты себе, конечно, завел, – усмехнулась головешка. – Это ж думать надо, жиртреста в дом пустить. Все знают, что хозяйство вести, не рукой в штанах трясти.

– А ты можешь как-нибудь без этой похабщины?

– А чего я такого сказал? – будто бы даже обиделся рубежник. Точнее его небольшая часть.

Я и сам уже понял, что «это» вряд ли получится перевоспитать. Несмотря на отсутствие некоторых частей тела, существо передо мной было сформированной личностью. Как бы забавно и противоречиво подобное не звучало.

– Лучше скажи, как тебя зовут.

– Короче, тут дело такое. Меня раньше звали Николаем. А после того, что со мной произошло, я придумал себе еще приставку «стоун». Это по-импортному, значит, камень.

– Я в курсе.

– Типа, я вот такой несгибаемый, меня даже четвертование не сломило. И будут еще слагать песни о великом Николасестоуне. Короче, имя я тоже чуть изменил, потому что Николайстоун не звучит.

Я поглядел на эту чисто рязанскую морду: круглую, со светлыми волосами, носом-картошкой, и усмехнулся.

– Ты извини, но на Николаса ты никак не тянешь. На Колянстоуна еще хоть как-то. Я Миша, будем знакомы. Руку жать не стану, у рубежников же вроде как не принято.

– Молодец, смешной, подколол, – одобрил Колянстоун.

– Лучше скажи, как докатился до жизни такой.

– Да не знаю, Миша. Проснулся в один день, а голова как в том анекдоте – в тумбочке. Точнее, на кровати, а всего остального нет. Я уж и искал, как мог, спрашивал – никто не знает. По-видимому, кто-то сильный на меня обиделся, вот и наколдовал. Понять не могу, кто.

– Действительно, ты вроде за языком следишь, лишнего не говоришь, – хмыкнул я.

– Ой, а чего, в себе держать? Короче, не нашел тело, так и начал жить без него. Сначала трудно было, а потом к другим рубежникам прибился. Они даже обрадовались – хист у меня особенный, он никуда не делся. А со временем как-то сникли, устали от меня. Вот я и пошел, как легкомысленная баба, по рукам. А в оконцовке, сам понимаешь, х…

Тут он запнулся, встретившись со мной взглядом, потому матерное слово проглотил.

– … в марганцовке. Вот и прибился к самочинцам. У них даже жить было интересно, только сами они нудные. Дольше остальных меня при себе держали. А потом вроде как подарили воеводе. Хотя как подарили, избавились. И даже не прошлому, а позапрошлому. Так я при местных управителях и задержался. Типа служки…

– Получается, что где-то лежит твое тело, раз сам ты живой, просто из-за магии твоя голова отделена от него?

– Ага, вот умора да? Я после всего этого жрать, понятно дело, стал меньше, но все равно же где-то гажу. Опять же, от старости умереть мне в ближайшее время не грозит, болезни стороной обходят. Но я всем говорю, что не рубежник, а артефакт. Типа проклятый и все такое.

– Это еще зачем?

– Я хоть и тверской, вроде как под защитой, но рубежник. Убьешь меня, сразу хиста хапнешь. А артефакт – это еще разобраться надо, как он работает.

– А мне, выходит, веришь.

– Меня тебе воеводша отрядила. Значит, доверяет. Да и видно, что ты не такой человек, у меня глаз наметанный. Поэтому будем вместе куковать.

– Дела, – протянул я.

– Согласен. Дела как в сказке – ни женских прелестей, ни ласки.

Хотя при всей болтливости этому Колянстоуну нельзя было отказать в логике. История с артефактом действительно выглядела некоторой перестраховкой. Лучше держать при себе такую зачарованную херню, чем убить. А судя по тому, как и что молола языком головешка, в определенный период жизни такое желание появлялось.

– Ладно, говорун, давай тебя покормим, – снял я с плиты горячую кастрюлю, в которую предварительно вывалил тушенку.

– Мне оставьте! – испуганно крикнул из коридора жиртрест. Какая у него удивительная способность все слышать, когда дело касается еды.

– Миша, мать твою перемать, горячо же. Подуй!

В этот момент я всерьез подумал, что Анна мне за что-то мстит. Ну не могла она просто так подарить вот эту хреновину без рук. Практически тамагочи, с той лишь разницей, что не гадит, хоть на этом спасибо. Зато болтает даже когда ест.

– Так я смотрю, что ты мужик неплохой. Надеюсь, что не ссышься и не глухой, – хохотнул Колянстоун, довольный своей шуткой. – Может, еще подружимся.

– Это вряд ли, – честно ответил я.

– Да ты не лезь в бутылку, я тоже бываю полезный. Я же не сказал, какой у меня хист, точнее ведунская способность.

– Что за способность?

– О, да ты совсем зеленый. За каждый пятый рубец ты получаешь способность. Вроде как дивиденды за твою добрую службу хисту. Вот я способен распознать любую нечисть, с которой человек воздействовал, стоит его коснуться. А иногда могу подобное с предметом делать. Ну, точнее, раньше касался, сейчас надо, чтобы меня человек в руки взял. Ты вот, к примеру, кроме жиртреста никого не трогал. А это зря, у нас на дальних озерах такие русалки – сиськи что астраханские арбузы…

– Ты можешь помолчать?

– Могу, только зачем? Язык дан, чтобы говорить, я и говорю. Мне вот всегда есть что сказать. Вот, к примеру…

Ну и так далее. Мне по наивности думалось, что головешка после еды немного осоловеет, заснет… Куда там! Казалось, что у Колянстоуна открылось второе дыхание. Даже пришедший жиртрест, который торопливо подъедал гречневую кашу с тушенкой, глядел на болтуна с явным неодобрением. А ведь когда брюхач кушал, он вообще был максимально расслаблен и как никогда близок к нирване.

Я вот уже с ног валился, а Колянстоун, казалось, только входил в раж. Поэтому я на мгновение представил, что Женевской конвенции и всеобщего гуманизма не существует.

– Миша, ты чего тут придумал? Я же не птичка какая – если прикроешь, спать не буду. А ведро ты зачем взял. Блин, Миша, оно же холодное.

Я очень надеялся, что ко мне не влезет несчастливый грабитель. Потому что ему предстояло обнаружить в сенях отрубленную голову в цинковом ведре, накрытую тряпкой. И вдобавок ко всему еще очень разговорчивую. Нет, Колянстоун пытался протестовать и продолжал говорить, даже песни пел. Почему-то начал с «Мальчика-бродяги», потом перешел на «Тучи как люди», а закончил и вовсе «Агатой Кристи». Хорошо, что его не слышали надзорные организации, иначе наклеили бы восклицательный знак прямо на лоб, а на щеках написали бы «НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ». Хорошо, что я вместе со своей нечистью нафиг никому не нужен.

Что до тряпки и сравнения с попугаем, так или иначе, но метода оказалась действенной – головешка скоро заткнулась. Правда, мне кажется, что я отрубился даже раньше. И наверняка спал бы еще полдня, не разбуди меня легкий топот практически невесомых ста сорока килограммов, хотя по сетованиям Вити все шло к тому, что он скоро похудеет.

Жиртрест в лучших традициях кота слонялся перед кроватью, грустно вздыхал и подолгу смотрел на меня, явно пытаясь пробудить в себе какие-то экстраординарные способности. Хорошо, что не стал стучать железной миской о пол и не обглодал лицо, а то с него станется.

– Хозяин, ты проснулся? – встрепенулся он, заметив, что я с трудом приоткрыл глаза.

– Хозяин? В эти ролевые игры я еще не играл.

– Прости, вырвалось по старой памяти. Я там кастрюльку из-под гречки помыл.

Я не стал упоминать, что эта «кастрюлька» была емкостью литров под пять. Помыл, и на том спасибо. Разве что от жиртреста разило потом. Вот вроде вошлебное существо, а запахи вполне реальные. Так и не прижилась у него любовь к гигиене.

– Колянст… Коля там как?

– Проснулся, – тут жеутратил весь оптимизм брюхач. – Услышал, что я хожу, сразу давай звать, потом ругаться, затем упрашивать. Миша, можно его обратно сдать?

– Боюсь, он как жена после тридцати лет супружеской жизни – возврату уже не подлежит. Ты же слышал, что Анна сказала, Колянстоун – проводник.

– Ага, видели, куда он воеводу завел. Ладно, Витя, быстро в душ, мыться полностью, потом завтракать.

– Миша, Миша, это ты⁈ – даже несмотря на закрытую в сени дверь, я слышал звучный голос Колянстоуна. – Миша, вытащи меня отсюда, Христом Богом прошу. Миша, я все осознал. Как там… Не все коту творо́г, бывает, что и мордой об порог. Я изменюсь.

– Где-то я уже это слышал, – подумал я вслух.

Вообще получилось не очень стратегически мудро. Цинковое ведро лишь резонировало звук, отчего вопли головешки становились громче. Вот только пластиковых у меня в хозяйстве не было.

Но делать нечего, не оставлять же такого крикливого персонажа практически снаружи. Так доорется, что еще соседи услышат, никакой хист не поможет. Пришлось идти за головешкой.

– Чего ты там говорил? – спросил я, сбрасывая тряпку.

– Что говорить буду меньше, – воодушевленно пообещал Колянстоун. Впрочем, тут же стушевался. – Миша, я, по крайней мере, постараюсь.

– Ладно, завтракаем и выезжаем.

Правда, и здесь пришлось немного задержаться. Это раньше я мог сварить овсянку на воде и пару яиц. Теперь завтрак превратился в прием пищи, равноценный какому-нибудь ужину. Правда, я все равно получал в финале обиженный взгляд Вити, по которому можно было прочитать, что несчастного практически морят голодом.

Сегодня в бездонном чреве исчезли огромная сковорода яичницы с обжаренным луком и колбасой, дюжина бутербродов со смальцем, пшенная каша (Витя «случайно» обнаружил крупу в кладовке), творог со сметаной и оставшееся от вчерашнего визита воеводы печенье, а еще несколько вафель в виде определенного эксперимента. Колянстоун в отличие от жиртреста оказался не голоден и довольствовался чаем, весело похихикивая. На вопрос в чем дело, он ответил, что представляет, как его тело после завтрака мочится под себя. Мда, отряд у меня что надо. Жалко, что больные на всю голову.

До Подворья я доехал без всяких приключений, хотя, памятуя о вчерашних событиях, приказал Вите сесть назад, а рядом с собой положил «Сайгу». Мало ли, вдруг Леша настолько отбитый, что решит напасть теперь в открытую. Вдобавок ко всему, я по наущению Вити набил рюкзак припасами, которых хватило бы и на случай ядерного апокалипсиса.

Во мне вообще боролись противоречивые чувства. Обычно я привык решать проблемы сразу, напрямую. Есть угроза – ее надо устранить, любыми способами. Однако сейчас понимал, что предъявить Ломарю действительно нечего. Не вламываться же к нему и не крошить лицо прямо так. Причем по поводу последнего у меня вообще были серьезные сомнения. Я уже понял, что хист – это не просто украшение вроде брелка на ключах, он дает явные преимущества. А тягаться против ведуна мне пока не с руки.

Головой я все понимал, что сейчас отправиться по делам воеводы действительно будет лучше всего. А вот внутри что-то грызло, словно я сбегал. И вот от этого мерзкого чувства избавиться как раз не получалось.

Что грустно – Анны на месте не оказалось. Не то чтобы я искал любой повод для встречи с воеводой, но хотелось напоследок получить четкие указания. Что интересно, не было видно и ратников. Разве что некоторая нечисть бродила вокруг, но и то, завидев нас, большая часть благоразумно скрылась.

– Ссут, когда страшно, – прокомментировал происходящее Колянстоун.

Факт в том, что здесь (или не совсем здесь) действительно что-то затевалось. Может, Анна начала охоту на ведьм, под которыми подразумевалась местная оппозиция, или еще чего.

– Ладно, пойдем.

– Опять идти, – заныл Витя.

– Не переживай, рюкзак я сам понесу. На тебе голова.

– Эй, можно поуважительнее. Я вообще-то личность, а потом уже отрубленная голова. Давай, упитанный, бери меня, бери меня полностью. Фу, а чего у тебя пальцы жирные.

– Они у него всегда такие.

– Ну чего стоим? – взвалил я на плечи рюкзак и взял в руки «Сайгу». – Веди нас, Сусанин, веди нас герой…

– Только нормально, а не как воеводу, – посуровел жиртрест.

– Вот началось, пчелы, мед, говно и гвозди! Я же говорил уже, нормально мы шли, это Анна виновата. Выперлась после полудня и давай меня подгонять. Мы бы никак не успели, пришлось срезать, чтобы на ужин к зверю не попасть. Кто ж знал, что там самочинцы эту яму выроют?

– Хорошо, хорошо, только давай на этот раз исключительно по тропе, никуда не сворачивая, – заметил я.

– Да не вопрос, Миша. Я этот лес знаю как свои пять пальцев. Шучу, шучу, хорошо знаю. Доведу вас в лучшем виде. Пухляш, а ты массаж головы умеешь делать?

Я обернулся поглядеть на особняк, смотрящийся без хозяйки невероятно сиротливо. Житрест с Колянстоуном, переругиваясь, приближались к лесу, на какой-то момент даже забыв про меня. Светило пусть еще и не дававшее достаточного тепла солнышко, чирикали какие-то лесные птички, по небу плыли разорванные в клочья облачка. Вся природа словно кричала: «Живи», а вместе с тем на душе кошки скребли. Однако делать было нечего, поднимать лапки вверх и ждать милости от судьбы глупо и наивно. Поэтому я тряхнул головой, сбрасывая оцепенение, и принялся догонять нечисть.

Глава 14

Если бы не ощущение внутренней тревоги, то наше путешествие вполне можно было бы назвать дружеской прогулкой. Наученный жиртрестом, я оставил на первом попавшемся пне толстую краюху хлеба и посыпал сверху солью. Учитывая, что предыдущее посещение леса прошло без всяких эксцессов, можно сказать, что с могущественным хозяином здешних земель удалось добиться нейтральных отношений. И это меня в целом очень даже устраивало.

Жиртрест неторопливо переваливался с ноги на ногу, а головешка болтала без умолку, напоминая опытного акына и одновременно женщину, дождавшуюся мужа с работы.

– Я-то у самочинцев порядочно пожил. Они меня даже пару раз на охоту брали. Только был там умник один, Гога по прозвищу Камыш. Это я его так назвал, потому что воздух все время портил с характерным звуком, ну ты понял, да? Так вот, он говорит, и на меня показывает, привяжите его к поясу, чтобы руки свободные были. Каково а?

Колян сделал паузу, явно ожидая реакции. Но вместо этого жиртрест обернулся на меня со взглядом полным мольбы. Я развел руками. Ну что тут сделаешь, проводник нам достался действительно… разговорчивый.

– Я ему сразу тогда ответил, – переключился Колянстоун на Витю, – что такому подсказчику горький хрен за щеку. Сказал, понятное дело, чуть по-другому, я это так, хрупкую Мишину психику берегу, он же ругаться запретил. После этого меня брать с собой и перестали. Хотя зря, я им неплохо так помогал. К примеру…

Человек привыкает ко всему, так уж он устроен. Вот и я со временем перестал вслушиваться в трескотню Колянстоуна, воспринимая его не более чем фон. Разве что пару раз переспросил, правильно ли мы идем. Но после того, как головешка дважды одернул жиртреста, который собрался шагать по более утоптанной тропинке, немного успокоился.

На всякий случай я даже разок сформировал Невод. Сам не знаю зачем. Мне бы расслабиться – вокруг тишина, под ногами шуршит мокрая от талого снега листва, в воздухе пахнет влагой и чем-то странным, непонятным, однако стоит тебе почувствовать это, сразу понимаешь – весна. Да еще солнышко так проглядывает сквозь голые ветки, что хочется просто вдохнуть полной грудью и радоваться жизни. Однако моя чуйка подсказывала, что расслабляться нельзя.

Самое забавное, я даже помнил, в какой момент она появилась. Когда пришел в органы зеленым сопляком, то ее не было и в помине. Я тыкался как слепой кутенок в поисках материнской сиськи, частенько получая оплеухи. Опытные сотрудники надо мной издевались, понятно, что не со злости, а так, поржать. То к московскому «важняку» пошлют с какой-нибудь фиговиной, то в дежурку взять «ключ от рации» или попросят составить протокол на кражу воздуха. Про допросы единственного свидетеля преступления – бабкиного кота – и говорить не приходилось.

Однако в определенный момент появилось четкое понимание – вот сейчас надо поступить именно так, а никак иначе, хотя здравый смысл требовал другого. Тогда мы брали грабителей-торчков. Ребят, которые уже дошли до края и ради желаемого выставляли квартиры без всякого разбора. Понятно, что музыка долго играть не могла, и скоро на них вышли. Как бы в народе ни ругали полицию, а тогда милицию, работать у нас ребята умели. Пусть платили за это всегда мало.

И когда брали этих торчков (с фейерверками и «тяжелыми»), я вместо ожидания в подворотне встал возле окон первого этажа. Позже выяснилось, что там у подозреваемых жила знакомая, через нее они и выбрались. Что тогда мной двигало? Да черт его разберет. Вот только я понимал, что встать там. Внутреннее чутье сработало. После так и пошло: я взвешивал все «за» и «против», но не забывал прислушиваться к себе.

Сейчас чуйка чуть ли не кричала, что надо держать ухо востро. И пусть окружающая реальность располагала к тому, чтобы после всех рубежных треволнений выдохнуть и насладиться природой, я вместо этого снял «Сайгу» с предохранителя и сжал в руке ремень, готовый в любой момент схватить карабин.

А потом случилось самое невероятное, что могло послужить отправной точкой для начала неприятностей. Колянстоун замолчал. Оказалось, что хуже трескотни головешки может быть лишь его испуганное выражение лица. А ведь Колю никто не затыкал, Витя даже поднял того до уровня своих глаз, всматриваясь в самого легкого рубежника в мире. Еще бы кулаком постучал, как по неисправному приемнику.

– Ты чего? – спросил жиртрест.

Мне его недоумение было понятно. После урагана пустословия внезапный бойкот казался слишком неожиданным подарком. Я уже снял карабин и приложил его к плечу, пока еще не понимая, кого взять на прицел. Но внутреннее чутье било набат. Сейчас что-то будет.

– Ну-ка заткнись! – шикнул Колянстоун. – Все не слава богу, что ни начнем, все через задницу. Сначала с Анькой, теперь с вами, будто проклят.

Что интересно, ругался он скорее на себя, при этом подозрительно тихо, словно боялся, что кто-то может его услышать. Я неторопливо подошел к ним, все еще поглядывая по сторонам.

– Колянчик, чего тут?

– Какой я тебе Колянчик? Я Николасо…

– Я сейчас тебя в какой-нибудь овраг уроню, а воеводе скажу, что потерял, – вкрадчиво пообещал я. Судя по испуганным глазам головешки, угрозе он поверил. Наверное, вид у меня был очень уж встревоженный.

– Я не услышал, почувствовал. По запаху. Понимаешь, Миша, когда человек внезапно слепнет, у него появляются другие способности. Я как тела лишился…

– Я понял, понял. Рядом с помойкой тебя лучше не носить. Так чего ты там унюхал?

– Беду, – кратко резюмировал Колянстоун. – Редкую нечисть. Витя, вон туда меня поднеси. И положи прямо на листву, чтобы щека хотя бы коснулась.

Пока жиртрест выполнял приказ, я спросил то, что волновало меня сильнее всего:

– Разумная нечисть?

– Ну как посмотреть. Вроде да, только свидетелей ее разумности немного. Редко кто выживает.

Витя тем временем на трясущихся от страха ногах положил головешку на землю. Та расширила ноздри, втянула воздух, потом стала раскачиваться, пока наконец не катнулась в сторону. Да, до колобка моего проводнику далеко, он таким макаром долго будет передвигаться.

– Витя, забирай меня. Тикать надо! Плохо дело, Миша, тут баюн!

Я ничего не ответил, потому что уже выцеливал два горящих желтоватым пламенем глаза среди ветвей. Тикать – это, конечно, хорошо бы, но поздно. Почему-то сразу было понятно, что этот хищник явился по нашу душу. Пару секунд ушло для того, чтобы разглядеть очертания нечисти. Походил он на огроменного толстого и пушистого кота, разве что дикого, вроде манула. Вот только с мордой были какие-то проблемы. Та напоминала широченное лицо толстяка, поросшее густым длинным волосом. Причем, вот эта несуразица завораживала. Наверное, я бы смотрел на физиономию нечисти еще несколько минут, вот только противник перешел в наступление.

Бог его знает, что случилось прежде – нечисть напала, а затем я выстрелил или наоборот. В свое оправдание скажу, что мой портативный компьютер в черепной коробке довольно быстро все просчитал и выдал свой вердикт: «Опасен». А к защитникам дикой нечисти или чувствительным лицам я не относился. Если кто-то или что-то собирается тебя убить, надо сделать все, чтобы этого не произошло. Даже если самого противника придется устранить. Это после можно сожалеть или выпить рюмку за упокой души, а в моменте сомневаться нельзя.

Понятное дело, что я не промахнулся. Здоровенный кот (это же сколько в нем килограммов?) даже словно потерял в воздухе равновесие, потому его конечный пункт приземления вышел явно дальше изначального. А я тем временем выстрелил еще раз.

В отличие от фамильяра, получилось значительно хуже. Баюн завопил от ярости и боли Его голос больше походил на звук кричащего человека, чем на животного. От воплей у меня подогнулись колени, а глаза слегка расфокусировались, словно я пропустил крепкую «двоечку» в голову.

– Миша, не дай себя поцарапать! – заорал откуда-то снизу Колянстоун.

Спасибо за важное замечание. Особенно ценно она было потому, что баюн уже летел на меня, обнажив острые когти. В какой момент и каким именно образом мне удалось уклониться, одновременно ударив наотмашь карабином – вообще непонятно. Я очень боялся, что «Сайга» может попросту развалиться – уж нечисть попалась слишком упитанная. Витя, как защитник всех существ, страдающих ожирением, сказал бы: «С широкой костью».

Но нет, все получилось попросту отменно. Легкая вибрация от удара прошла по моим рукам, неприятно отдавая в ладони, а баюн отлетел в сторону, утробно рыча. Меня вновь повело от его голоса, будто это я сейчас получил по башке прикладом. Даже сделал несколько шагов в сторону, пошатываясь и пытаясь сохранить равновесие.

Нечисть споро развернулась, предприняв новую попытку для атаки. Это напоминало боксерский поединок новичка-тяжеловеса и легкого профессионала. Сколько ни бей этот мешок с жиром и мышцами, мои удары для него, как зуботычины. А я тем временем все больше уставал. Да к тому же вот эта его неприятная способность с голосом мне очень сильно не нравилась.

Баюн снова попер буром, не особо заботясь о тактике. Я же размахнулся «Сайгой» и крикнул совершенно неожиданное для себя: «Чтоб ты споткнулся!». Только спустя полторы секунды, когда приклад вновь встретился с откормленной антропоморфной мордой, я понял причину своего поведения. В арсенале у меня было не так много рубежных фишек – печать да единственное заклинание, которое сейчас ничем помочь не могло. А я вспомнил, что слова вкупе с хистом тоже обладали определенной силой.

И внезапно это сработало – баюн будто оступился, отчего и получил по наглой морде. А после замер, злобно глядя на меня. Я сначала подумал, что проклятая нечисть внезапно осознала, что бодаться со мной себе дороже, и сделала работу над ошибками. Однако когда баюн стал рыкать и бросаться в пустоту, пришло понимание, что дело в чем-то другом.

Я обернулся и увидел Витю со вздутыми венами на лбу, то понял причину неадекватного поведения баюна. Жиртрест, который теперь казался более напряженным, чем при наблюдении за моей готовкой, решил вмешаться и проявить свою природную магию.

Бог знает, что сейчас привиделось баюну, однако факт заключался в том, что на мгновение он явно забыл обо мне. Надо было действовать, о чем мне не преминула напомнить головешка.

– Миша, щас его не добьем, то уже не совладаем. Давай, чай дохлебываем и уе…

Договорить он не успел – баюн внезапно остановился и заревел белугой. На самом деле, конечно белухой, потому что осетровые рыбы не ревут, но именно сейчас в тонкостях филологии разбираться не хотелось.

Возможно, нечисть поняла, что затевается нечто неприятное, способное привести в концу такой славной и замечательной жизни, и решила сразу выложить все козыри или еще что. Я, который почти поднял «Сайгу» для выстрела, теперь тщетно пытался поймать в прицел мельтешащее крупное тело баюна. И с каждой секундой подобное получалось все хуже, потому что засранец и не собирался затыкаться.

А меня, меж тем, «вело» все ощутимее. Казалось, верхушки деревьев в своих сумасшедших приседаниях достают до земли, а та, напротив, стремится допрыгнуть до самого неба. Я упал, уже не в силах сохранить равновесие. Пытался подняться, потеряв карабин и загребая руками мокрые листья.

И после все стихло. Я с каким-то запозданием понял, что баюн заткнулся. Значит, сейчас все должно вернуться на круги своя. Что хорошо, я действительно не ошибся. Невероятное мельтешение, напоминающее «вертолеты» у перепившего, не сразу, но постепенно прекратилось. Но это именно что из приятных новостей. Из плохих – как только я смог смотреть на мир без желания вывернуть желудок наизнанку, передо мной возникла ехидная морда нечисти.

Я с содроганием взглянул на баюна и понял, что вызывает у меня такой животный страх. Это можно было сравнить с эффектом «зловещей долины». Нет, не той, когда ты покупаешь квартиру у пожилой певицы, а после остаешься ни с чем. Я про роботов, так сильно похожих на людей, что вместо симпатии они вызывают отторжение.

Вот и баюн был слишком уж… человечен. Будто толстяк, с нарушением гормонального фона (если судить по длинному густому волосу на лице), которого нарядили в костюм пушистого кота. Что интересно, все движения у нечисти были сугубо звериные, но вот хитрый взгляд и сжатые в ухмылке губы заставляли буквально цепенеть. Или этот эффект от последствия его зова?

Однозначно сказать можно было, что нечисть являлась разумной. Это читалось в глазах. А еще зверь, ведомый инстинктом, не будет вести себя настолько хладнокровно, словно играясь с жертвой. Именно сейчас баюн, оттопырив один единственный коготь, медленно провел им по моей руке, расцарапавая кожу. Точно демонстративно наказывал. А после отошел и сел на свою пушистую задницу, с интересом наблюдая за мной.

Я даже удивился. И все? Никаких попыток разодрать горло или отгрызть ногу. Баюн реально просто пырился, не сводя с меня взгляда. Идиот какой-то.

Первой мыслью стало повернуть голову, и вдруг выяснилось, что шея отказала. Конечно, можно было подумать, что тому причиной постоянно меняющаяся весенняя погода. Как еще моя мать говорила: ни холоднее марта, ни теплее мая не бывал апрель. Вот только мне думалось, что внезапный хандроз был вызван явно не этим.

Я поднял руку, точнее в голове прозвучала команда: «Поднять руку», а в реальности не произошло примерно… ничего. Дела!

Если бы у меня было невероятно развитое чувство самоиронии, я бы сейчас расхохотался. Нет, а что? Первое мое знакомство с рубежным миром началось с того, что сознание буквально заперли в собственном теле, теперь вот это. Только смеяться я не стал – мышцы лица тоже слушались примерно никак. Это чего, так всегда будет? Как говорили в моем любимом фильме, так и останется… косоглазие?

Внезапно баюн встрепенулся и все в его поведении изменилось. Из самодовольного существа, которое поняло в мельчайших деталях всю жизнь, он превратился в эдакого заискивающего котика. Даже лицо мгновенно отупело, став менее человечным. Он тихонько мяукнул и поднялся на ноги, потянувшись. А следом к нам вышла девушка.

Молоденькая, ей и тридцатника еще нет, худая невысокая шатенка, с острыми, но вместе с тем приятными чертами лица. Красота ее казалась какой-то дикой, необузданной, как расходящийся в стороны лесной пожар или стекающая со склона вулкана лава. Да еще одета она была совершенно необычно для леса – потертые голубые джинсы в обтяг, тонкая белая футболочка и поверх нее теплая фланелевая рубашка в клетку.

– Васька, твою мать!

Причем, это было самое печатное, что сказала девушка. Она добавила еще кое-что, менее цензурное. После чего подошла ко мне, присела на корточки и поглядела прямо в глаза.

– А ты что еще за хрен такой?

– Солнце село в облачках, появился хрен в очках, – радостно отозвался Колянстоун. – Лера, здравствуй. Это, значит, твой баюн?

– О, обрубок, привет. Такой же мой, как и твой. Навязали смотреть, ему вроде как гулять надо, он мелкий совсем.

Если бы я мог говорить, то очень бы удивился вот этой «мелкости» нечисти. Это же каких размеров достигают взрослые особи?