Текст книги "Межевик. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Билик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 33 страниц)

– Чего там, с ума посходили? – раздался хрипловатый голос из особняка примерно после восьмого удара.

Я даже удивился, неужели у Анны спросонья такой неприятный баритон? Все объяснилось гораздо проще, когда дверь открылась, а за ней не обнаружилось никого. Только спустя долгую паузу, я опустил глаза на увидел знакомого беса длинной сорочке и ночном белом колпаке, из‑под которого торчал один рог.

– Чего надобно?

– К воеводе, срочный вопрос.

– А до утра… – начал было бес, но увидел связанного рубежника на моем плече, ойкнул и исчез.

– Анна, одевайся, рубежник пришел.

– Гони всех к черту.

– Там этот, который молодой и трудный. Молодой в смысле рубежник, по возрасту немолодой.

Последовала небольшая пауза, затем, судя по шуршанию, воевода стала одеваться. Я же задумался. Чего это я трудный? Вроде наоборот, самый обычный, даже в меру адекватный.

– Миша, что случилось?

Воевода появилась на пороге в джинсах и бесформенной майке, которая не скрывала, а исключительно подчеркивала все организационные, и не только, достоинства правительницы Ржева. Я даже на мгновение забыл, зачем, собственно, явился в столь неурочный час. Хорошо, что напомнила сама Анна:

– Миша, ты где этого рубежника взял?

– В Торжке. Не переживай, там еще остались. Так что, войти можно?

– Входи. Может, ты его все‑таки развяжешь?

– Так‑то он никуда не денется, но лучше пусть немного помучается. Для профилактики.

– Заходи. Так, Меньшой, а ты чего застыл? Давай на дежурство, хватит тут глаза пучить.

Мы прошли в уже знакомый кабинет, и я положил связанного Митрия на пол, достав кляп.

– Матушка, не губи! – сразу заголосил тот.

– Молчи, иначе опять рот заткну, – пригрозил я.

После чего принялся все подробно рассказывать. Анна старалась слушать внимательно, хотя периодически терла глаза и широко зевала. А когда я закончил, то добавил, намереваясь подытожить монолог:

– На его руках смерть трех людей. И еще непонятно, что с пацаном Степаниды.

– Миша, – посуровела Анна, и по ее тону я понял, что опасался не зря. – Хисты бывают разные, некоторые требуют очень неприятных вещей.

– Анна, три смерти! – поднялся я на ноги.

– Послушай.

– Анна!

– Егерь, да сядь ты уже, – вскочила она, а мою голову проткнул невидимый прут. – Какой ты действительно трудный. У чужан свой мир, со своими законами, обычаями и традициями, а у нас свой.

– И он уйдет безнаказанным? – через боль спросил я, хотя создавалось ощущение, что сейчас голова расколется на две части, как грецкий орех.

– А вот тут нет. Не переживай, ему есть что предъявить. Значит, к тебе приехал этот рубежник, сказал, что его послал Главный Ловчий, так?

Митрий затравленно поглядел на Анну, после чего осторожно кивнул. Так медленно, будто входил в холодную речную воду.

– Иными словами, ты знал, что перед тобой княжий человек?

– Матушка, не губи, бес попутал! – заголосил рубежник.

– Чего? – появилась в дверях нечисть, которая уже сняла ночной колпак.

– Кузьма, ты‑то куда? Брысь, – в глазах воеводы блеснули молнии. – Так вот, ты знал, что перед тобой княжий человек и все равно попытался его убить?

Митрий ничего не ответил, тихонько заплакав.

– Зачтем это, как признание, – воевода обернулась ко мне, и боль в голове прошла. – Ты успокоился, Миша? Вот и славно. Завтра поедет твой злодей с ратниками в Тверь. А я ему такое сопроводительное письмо составлю, что мама не горюй. Ты доволен?

– Удовлетворен, – поднялся я на ноги. – Иными словами, если бы он не натравил на меня ночницу…

– Миша, не начинай, пожалуйста! Ночь на дворе, езжай домой, отоспись!

Я кивнул и направился к выходу. Вроде вышло не так уж плохо, но на душе все равно было гадко. Этот рубежный мир нравился мне все меньше.

Интерлюдия

Рубежник протянул руку и ладони коснулась грань печати, за которым уже угадывалось смрадное дыхание нежити и дух его жертв. За прошедшее время связь между творцом и его созданием окрепла настолько, что теперь ратник мог не опасаться за свою жизнь. Ушли в прошлое защитные круги и прочие уловки. Нежить стала частью рубежника, источником силы и в то же время его уязвимостью.

Вся проблема заключалась в том, что восстановление подопечного шло очень медленно. Тот выплеск хиста, который произошел после смерти Ломового, ввел ратника в заблуждение. Он подумал, что Крепыш (надо же было дать твари какое‑то прозвище) почти выздоровел, однако все это походило на прилив сил у больного перед смертью. Хотя едва ли могло умереть то, что изначально и не жило.

Ратник увел Крепыша в сторону тверских лесов, так далеко, как только смог. Как говорится, если спрятать вещь на самом видном месте, то шансы обнаружить ее значительно снизятся. Кто будет искать сбежавшую нежить в Озерном краю, где кишмя кишит нечисть?

Правда, в этом тоже оказался своеобразный просчет. Рубежник рассчитывал на то, что Крепыш быстро подхарчится местными обитателями, наберется хиста, после чего они вернутся во ржевские леса, чтобы уже окончательно поставить на колени воеводу и тех, кто им воспротивится. Кто же знал, что за нежитью придется ухаживать практически как за маленьким ребенком? Теперь каждый день ратник притаскивал ему что‑то из «еды», преодолевая десятки верст. И это, сказать по правде, очень сильно выматывало.

А проклятая нежить поправлялась чересчур долго. Рана, будто бы затянувшаяся с помощью смерти Ломаря, после продолжительного путешествия разошлась снова. Пришлось не только отловить всю ближайшую нечисть, но делиться собственным хистом, что ратнику совсем не понравилось.

Хотя теперь дела шли на лад. С каждым днем нежить чувствовала себя все лучше, иногда Крепыш даже поднимался на ноги, неторопливо обходя свои владения, после чего возвращался к «гнезду» из остатков костей и разлагающейся плоти мертвецов.

Ратник медленно шел по чужому лесу, волоча пойманного болотника. Тот оставлял за собой склизкие жирные следы на едва зазеленевшей траве и даже несмотря на переломанные кости все порывался куда‑то сбежать. Рубежник знал, что этого недотепу вряд ли кто хватится. В озерном краю водяных и болотников было как собак нерезанных. Да даже если и заметят, то на поиски уйдет время, а тогда, может, их здесь уже и не будет.

Да и приходилось рисковать. Где ты найдешь нечисть с четырьмя рубцами? Это не мавок по кустам тискать.

Рубежник приблизился к печати, машинально ощупывая ее, хотя и так знал, что все в полном порядке – та тянула из него прилично хиста. Зато все, кто случайно натыкался на новые владения Крепыша, обходили их стороной, даже не особо задумываясь о причине своего поведения. Хотя если бы они видели то, что видел рубежник…

Тот же болотник испуганно замер, как только они переступили границы владения нежити. Он сразу почувствовал запах разложения, тяжелым облаком опустившийся на землю. Ратник и сам уткнул нос в сгиб локтя, потому что более не мог сдерживаться. А когда под ногами захрустели кости и стали попадаться куски разваливающейся от соприкосновения плоти, нечисть впала в истерику. Впрочем, напрасно, ратник держал своего пленника крепко – без малейшей надежды на спасение. Зря, что ли, он несколько минут гонялся по колено в воде, чтобы поймать этого недотепу?

Крепыш, почувствоваший приближений хозяина, поднялся на ноги и даже сделал два шага навстречу, спускаясь со своего гнезда из мертвых существ. Кого здесь только не было: шишиги, мавки, полевики, овинники, невесть как забравшаяся в эти леса кикимора, самовила и даже волколак. Вся нечисть сплелась в подобие клубка, торчали руки, ноги, головы, вырванные когти и волосы. После посещений нежити и его кургана ратник подолгу мылся, вычищая собственное тело до неприятного скрипа и кровавых разводов на коже. Наверное, к этому никогда нельзя будет привыкнуть, но так было нужно, чтобы Крепыш выздоровел. Больше того, рубежник, не имевший прежде детей, питомцев и даже домашнего беса, стал ощущать какую‑то привязанность к кадавру.

– Хороший мальчик, – погладил огромную шипастую морду свободной рукой человек. – Я тебе покушать принес.

Он выбросил болотника, и тот неуклюжей лягушкой полетел вперед, чтобы оказаться в пасти нежити. Рот того походил на клюв черепахи, разве что более широкий и массивный. Несчастная нечисть не успела даже вскрикнуть, как ее и без того переломанное тело попало под смертельные жернова.

Раз, два, три – Крепыш чавкал торопливо, самозабвенно, перемалывая кости на тысячи осколков, разрывая мяса, обливаясь кровью.

Ратник глядел на происходящее с улыбкой. Еще пару недель назад подобное вызвало бы в нем чудовищное отвращение. Теперь же он испытывал легкое удовлетворение. Он даже втайне желал, чтобы болотник умер не так быстро, чуть помучившись.

Наконец хист внутри нечисти всколыхнулся, поняв, что этот сосуд больше не в состоянии сдерживать мощь промысла. И, ведомый желанием найти более подходящее тело, устремился к нежити. Само собой, частью расплескиваясь в пространстве, впитываясь ближайшей землей и водой, чтобы возродиться в новом создании. Таков был всемирный круговорот хиста, который не переставал удивлять рубежника.

Однако больше половины промысла досталось Крепышу. Он поднял свою шипастую голову, тряся уже безжизненным телом и будто выпивая из болотника последние соки, как если бы тот был крохотным пакетиком сока. И только спустя минуту отбросил труп в сторону, чтобы тот стал частью ужасного кургана смерти. И после этого сделал немыслимое, завилял хвостом, как какая‑нибудь собака, и приблизился к рубежнику, подавшись к тому мордой.

– Хороший мальчик, – повторил ратник, поглаживая подопечного, но при этом стараясь избегать той части морды, которая оказалась измазана кровью. – Дай посмотрю твой живот.

Нежить неловко развалилась на мертвом холме, выставив на всеобщее обозрение свое пузо. Большей частью по бокам покрытое широкими жесткими пластинами, к середине оно напоминало вполне обычную кожу какого‑нибудь бегемота. Мягкую, податливую. Крохотная светлая полоска свидетельствовала о том, что еще недавно отсюда вываливались внутренности.

– Уже лучше, скоро ты будешь в полном порядке, – кивнул ратник.

Прежде он разговаривал сам с собой, но теперь, когда они с нежитью установили крепкую связь, в его высказываниях появилось больше смысла. Ему даже казалось, что порой кадавр, пусть и не говоря ничего, ему отвечал. Это читалось в глазах.

Ратник побыл еще немного времени возле своего творения, хотя его и подташнивало от запахов и картины разлагающихся трупов под лапами нежити. И уже собрался было возвращаться обратно, предчувствуя, как придется бежать около восьмидесяти верст, когда испуганно замер.

Нежить, тонко улавливающая страх своего создателя, торопливо завертела головой. И не обнаружив источника опасности недоуменно уставилась на ратника. После смерти Ломового, впитав его хист, Крепыш стал способен на простейшие эмоции. Вот и теперь он искренне не понимал, что происходит с хозяином.

А тот, замерев, словно боялся себя обнаружить, продолжал вслушиваться в отголоски чужого хиста. Мощного, зовущего подобно прибрежному ревуну посреди бушующего шторма.

– Ты не чувствуешь? – наконец прошептал ратник.

Нежить ничего не ответила. Не потому что не была способна говорить, сама формулировка вопроса стала невероятно странной для Крепыша. Впрочем, и сам рубежник вдруг ощутил, что короткий импульс быстро прекратился, словно его прежде и не существовало. Он хотел было даже плюнуть и забыть о произошедшем, мало ли чего может случиться в лесу. Жизни не хватит, чтобы перестать удивляться рубежной природе. К тому же, здесь они с Крепышом были исключительно гостями и ненадолго. Поэтому и обращать пристальное внимание на всякие странности попросту глупо. Пусть тверские ратники, если они и забредают в эту глушь, разбираются.

Вот только не успел он подумать об этом, как случилось еще более невероятное. Рядом, практически около границ их с Крепышом владений показалась нечисть. Да не простая, а берегиня, существо настолько редкое, что за всю свою жизнь ратник сталкивался с ними лишь дважды, а пожил он порядочно.

Первым желанием было схватить ее и скормить Крепышу. Шестирубцовая нечисть, сама пришедшая в руки, разве это не подарок судьбы? Правда, первое желание, которое часто называют самым правильным, исчезло довольно быстро, потому что ратник обратил внимание на состояние незнакомки.

Почему‑то молва относила берегинь к числу невероятно притягательной и красивой нечисти. Как это часто бывает, чем больше (и рубежники не стали исключением) говорили о чем‑то, тем меньше в этом было правды. С виду – обычные женщины. Массивные, как классические русские бабы, с крепкими руками, кряжистые, разве что волосы невероятно длинные, но тут все просто – в природе хорошего парикмахера не встретишь. Но если говорить с точки зрения красоты, то те же мавки или русалки были намного притягательные. Пусть и последствия связи с ними оказывались плачевнее.

Именно сейчас эта нечисть, босая, в широкой и рубахе, напоминающей сорочку, прошла по самой границе действия печати. И зашагала дальше.

Рубежник замер на мгновение, после дал знак Крепышу оставаться на месте, а сам метнулся за нечистью, чуть не упав, когда торопливо спускался с кургана мертвецов. Он заколебался на мгновение, у самой кромки чистой земли, где еще действовала печать. Стоит ему выйти наружу, как берегиня тут же его почувствует. А там уж как пойдет, вдруг внезапное появление человека та воспримет как угрозу. Опять же, назывались они берегинями, но ты попробуй задобри эту сильную нечисть. Если попадешь в немилость – мало не покажется. Конечно, справиться с ней он справится, все‑таки не мальчик, но вдруг подранит?

Однако предчувствие, которое редко обманывало ратника, гнало его навстречу чему‑то неизведанному, невероятно странному, происходящему здесь и сейчас. И ведомый инстинктом рубежник шагнул вперед.

Он подождал мгновение, другое и понял, что ничего не изменилось. Берегиня все так же уверенно удалялась, не обратив никакого внимания не выскочившего из «ниоткуда» рубежника. Ратник видел в жизни много чего необычного, но происходившее сейчас его невероятно заинтриговало.

С гулко бьющимся сердцем он догнал нечисть, подстраиваясь под шаг берегини, и заглянув ей в лицо. Ничего особенного он там не увидел, даже глаза не блестели стеклом, словно нечисть кто‑то придавил. Напротив, незнакомка посмотрела на рубежника, но мимоходом, точно все происходящее сейчас не имело никакого смысла. Существовала в ее жизни другая, более весомая цель, которая превосходила по значимости все остальное.

Рубежник так опешил, что даже на мгновение замер, и только после небольшого размышления продолжил преследование нечисти. Он решил вполне резонно, что ему надо выяснить причину происходящего, пока в здешних лесах приходится укрывать Крепыша. Лишним это явно не будет.

Поэтому ратник чуть подотстал от берегини, чтобы случайный прохожий не заметил его, но при этом оставляя нечисть в зоне видимости. Та продолжала идти, неторопливо, в одном темпе, аккуратно обходя различные препятствия. Рубежник несколько раз закинул Невод, поглядеть на окрестности, но ничего интересного не нашел. И будто бы даже успокоился, когда берегиня вдруг пропала из виду. Пришлось спешно догонять ее, чтобы обнаружить любопытную картину.

Лес, вместе с деревьями и кустарниками, здесь резко обрывался, переходя в крутой склон. Вниз можно было спуститься только тут. С остальных сторон долина оказалась укрыта отвесным каменистым выступом, а далее неприступным буреломом, словно недавно здесь прошел ураган, и болотом, заросшим ряской и рогозом.

Про себя рубежник отметил, что место невероятно интересное, отличающееся от прочих здешних пейзажей. И любопытнее всего было то, что оно оказалось обжитым. У самой кромки бурелома, словно укрытая какой‑то непонятной защитой, виднелась маленькая землянка. Старая, покосившаяся, с потемневшим от времени деревом и присыпанной сверху землей, где только всходила трава. Наверное, летом обнаружить этот домик представляется задачей вовсе нетривиальной.

Рубежник знал, зачем нужны такие хижины в самых глухих лесах. Зачастую их посещали охотники при долгих переходах и открывали местонахождения подобных домиков своим же. Правила пользования были простыми – при уходе наколоть дрова и натаскать воды, чтобы следующий посетитель не задумывался о таких хозяйственных мелочах после долгого перехода.

Но вот только берегиня направилась не к землянке, в очередной раз удивив ратника, а на небольшую расчищенную площадку перед домиком. Здесь уже чувствовалась рука человека, кто‑то выдрал сорную траву и притащил колоду для колки дров. А еще… еще неподалеку лежала огромная выпотрошенная туша оленя.

Рубежник насторожился сразу, потому что понял – животное не задрал хищник. Все внутренности несчастного были аккуратно разложены в каком‑то особом, своем порядке, образуя жуткую и вместе с тем непонятную картину. В ней читался определенный смысл, даже извращенная красота, но вот постичь ее было слишком сложно для сознания простого рубежника.

Человек споро окинул взглядом окрестности, чтобы найти того, кто явился причиной этого необычного ритуала. А что это ритуал – было понятно любому мало‑мальски опытному рубежнику. Вот только никого из людей, кто мог бы заниматься данным действием, не наблюдалась.

Туша оленя, кишки, куча тряпья рядом – это все, что здесь было. Что самое интересное, именно туда и направилась берегиня. А ратник, рассматривающий необычный пейзаж, вдруг вздрогнул, когда это тряпье пришло в движение. Некто, облаченный в кучу рванины, словно старая луковица, крохотное, почти игрушечное, протянуло руку к нечисти.

И вместе с этим только теперь рубежник почувствовал хист. Никогда прежде ему не удавалось испытывать подобное. Промысел, до этого разлитый в воздухе и оттого застывший, казавшийся несуществующим, внезапно пришел в движение и ратник ощутил себя крохотной рыбкой посреди огромного океана.

Берегиня подошла к типу в рубищу, склонившись до самой земли, и что‑то торопливо зашептала незнакомцу. Ратник силился разглядеть хоть что‑то в облике ритуалиста, но все было тщетно. Он хотел даже подойти поближе, однако именно в этот самый момент нечисть выпрямилась, вскинула руку и указала прямо на рубежника, заставив того обомлеть.

Казалось, в эти доли секунды сердце перестало биться в груди несчастного. Да и ноги налились свинцом, отказываясь подчиняться воле человека. Это взгляд пригвоздил его к месту.

Ворох одежды медленно заворочался, а тот, кто скрывался под ними, повернул голову и ратника пробрала дрожь от пяток до кончиков волос. Ему казалось, что сама тьма заглянула в душу, вымывая все светлое, что хранилось внутри него. Заворочался хист, тяжелым облаком растекшийся наверху, готовый обрушиться на любого. И будто бы само мироздание вдруг остановилось, вспомнив, что на свете есть такой рубежник – крохотный, ничтожный, не заслуживающий внимания.

Ратник в эту секунду захотел провалиться сквозь землю, стать мышкой, маленькой и незаметной. Лишь бы не ощущать на себе этот взгляд, не чувствовать на себе эту мощь, не слушать голоса тьмы внутри себя.

Откуда взялись силы – он не смог бы объяснить. Может, в дело вмешался самый весомый из существующих инстинктов – инстинкт выживания. Однако именно в этот момент силы вернулись к рубежнику. И он побежал прочь, так быстро, как только мог. Не разбирая дороги, падая, царапая ветками лицо и руки. Лишь бы убраться подальше от ужасного создания. Потому что в этом лесу появилось настоящее зло. Такой силы, что даже рубежник с его нежитью казались детскими игрушками.

Глава 15

Возвращаться домой из не самой простой командировки, да еще когда тебя ждут – одно удовольствие. Возвращаться, когда дома сидит вечно голодный рот – удовольствие другое, от которого каждый здравомыслящий человек, конечно же, откажется. Жалко, что я таким, видимо, не был.

Все, чего хотелось – это плюхнуться в кровать и заснуть. Ведь сколько меня не было, меньше суток? А жиртрест уже успел наворотить дел. Нет, я знал, что Витя не семи пядей во лбу. Это я не пытаюсь как‑то унизить жиртреста, а скорее сухо констатирую факты.

Сегодня я узнал, что нечисть мне досталась немножко туповатая, неусидчивая, зато невероятно сильная. Кодовый замок остался в проушинах, рядом были выдраны половицы, возле которых валялись пустые банки из‑под тушенки. Увидев меня, Витя кинулся мне в ноги, выдав свое коронное: «Слаб, слаб, видит бог, слаб, кругом виноват».

– Беда за бедой, купили мерина, а тот с п… Я, Миша, говорю, надо этого товарища к батарее наручниками пристегнуть в следующий раз. Только батарею получше найти.

– Банки убрать, щепки и дерево тоже, – распорядился я, отправляясь в душ. – Мог бы и сам догадаться.

Когда я вышел наружу, чистый и мокрый, все было сделано. И теперь о пищевом нарушении брюхача напоминала лишь дыра в полу.

– Миша, а я смотрю, ты рубец взял? – толстой кляксой вился рядом жиртрест. – И у Колясика голос сорван, случилось чего? А вы еще вкусненькое что‑нибудь привезли?

– Какой я тебе Колясик, обжора!

– Все заткнулись, я устал. Разговоры завтра, сейчас отбой.

Хотя я все же отварил гречку, кинув туда пару банок тушенки, которые еще оставались в холодильнике. Не хотелось бы проснуться утром без части лица, увидев перед собой извиняющегося Витю. А так обошлось без всяких приключений. Заснул быстро, проснулся поздно (по сравнению со своим обычным режимом) – и логично, что совершенно разбитым. Такое происходит, когда резко сбиваешь собственный режим.

Можно было бы поваляться еще немного, страдая от того, что лег поздно, а тебе теперь не двадцать лет, когда три часа сна шли в общий зачет как достаточное время для восстановления. Но я с тяжелой головой поднялся и пошел кашеварить, глядя на вьющегося под ногами Витю. Даже удивительно, как у него при такой комплекции получается отыгрывать верного пса.

За завтраком я рассказал о наших ночных приключениях, которые Витя слушал внимательно, глядя на меня и одновременно поглощая кашу. Будто бы даже не глотая.

– Это хорошо, что там все сложилось, Миша, – выдал он свой вердикт. – Я в Торжке был два раза, голодный городок. Только горюшка хлебнул. Помнится, там даже…

– Рад дурак, что хрен велик, – вздохнула головешка. – Ты можешь хоть о чем‑то думать помимо жратвы.

– Могу, а зачем? – искренне удивился жиртрест. – О детях мне рано, еще даже шестидесяти годков не стукнуло, да и худенький я, на меня ни одна брюхачиха не взглянет. О хозяйстве думаю постоянно, да тут мне не везет. Найти бы фермера какого‑нибудь богатого, чтобы не в убыток у него жить, так это редкость большая. Опять же, куда я Мишу оставлю теперь?

– Витя, ты если вдруг найдешь такого святого человека, то прям не спрашивай, переезжай, я постараюсь пережить этот сложный момент, – как можно серьезнее произнес я.

– Ладно. Я вот сразу сказал, что ты хороший человек, Миша. Таких мало.

А головешка лишь ехидно усмехнулась, правда, ничего не прокомментировала. Я же наказал Вите убрать остатки его импульсивного припадка, а сам поехал в хозяйственный за досками, чтобы отремонтировать пол. Что интересно, вчера я так переживал за неотвратимость наказания для Митрия, а сегодня вдруг отпустило. Я понял, что выжал из этой ситуации максимум и дальнейшее от меня не зависело. Теперь можно заниматься делами, а именно устранять последствия жизни с нечистью.

Вообще, сожительство с Витей походило на обладание старенькой машиной не очень умным человеком: «Я вот сегодня на рынок запчастей съездил, к жестянщику, в страховую, потом масло поменял. Даже не знаю, если бы не машина, когда бы все успел». Вот и у меня возникали определенные вопросы, нафига это все, если выхлопа с жиртреста почти нет? Свинью после откорма хоть под нож пускают. Короче, походило на странные созависимые отношения, в которых я был не очень заинтересован.

В любом случае можно задумываться над великими философскими вопросами о смысле жизни, а можно просто заниматься делами. Последнее будет значительно полезнее умозрительной рефлексии.

Поэтому привез доски домой, где Витя вытащил остатки выломанных половиц, затем я все отмерил, отрезал и даже уже собрался погрузиться в работу с головой, когда зазвонил телефон. Сказать по правде, я даже отвык от этого ненужного в рубежной жизни аксессуара. Может, как‑то мое новое рубежничество действовало или еще что, но меня даже мошенники и менеджеры с холодными звонками в последнее время беспокоить перестали. Вот и сейчас на экране высветилось «Ридигер», что свидетельствовало о скором разговоре, который нужен в первую очередь мне.

– Слушаю, – ответил я.

– Михаил, добрый день. Я прилетел, сейчас в вашем городе. Вам удобно в ближайшее время встретиться?

Всегда поражался людям, которые умели задавать вопросы, уже зная на них ответ. Что было бы, скажи я: «Нет». Мне лишь пришлось с грустью посмотреть на дыру в полу, после чего я выдал: «Удобно».

– Замечательно. Знаете ресторан «Дворик»?

– Конечно, рядом с Советской площадью.

– Верно, жду вас там.

И отключился.

С одной стороны, я искренне желал дожить до того дня, когда буду хоть немного кому‑то не нужен и смогу несколько дней страдать от безделья. С другой, чем раньше я решу вопрос с Ридигером, тем скорее выйду через него на Бегемота и улажу ситуацию с новой родней дочери. Так что придется пошевелиться.

– Вы оба, смотрите и запоминайте, как и что надо будет делать. Начинаем отсюда, вкручиваем саморезы и дальше. Ничего сложного, шуруповерт только не сломайте.

– Миша, ты не беспокойся, у меня опыт руководящей работы имеется, – уверенно заверил Колянстоун. – Я даже из обезьяны путем угроз и шантажа могу человека сделать.

– А из нечисти? – спросил я.

– Еще не пробовал, – честно признался он и даже будто бы задумался. – Но чего тут страшного? Руки‑ноги есть, а всему остальному научим. Материала здесь куча. Давай, жирный, бери саморез и шуруповерт, сейчас мы тебя мастером на все руки сделаем. Как говорится, не можешь – научим, не хочешь – заставим.

Витя, которого жизнь явно готовила не к этому, скривился, но послушался головешку. Я даже поднял Колянстоуна с пола и положил на стул, чтобы тому сподручнее было обозревать всю диспозицию.

Правда, когда уже обулся и выходил за дверь, начал размышлять, правильно ли сделал, что доверил подобное дело своим домочадцам. Потому что головешка, как уверенный руководитель, начал не с пряников, а с кнутов:

– Ну ты как держишь, словно у тебя не руки, а два хера в разлуке? Вот, поувереннее. Что значит не подходят? Все подходит, давай, в умелых руках и хрен – пассатижи.

Что тут скажешь? Бог с ним с ремонтом, если сегодня не дойдет до смертоубийства, то уже неплохо. Но вмешиваться в чужой воспитательный процесс я не стал, а выгнал машину за ворота, обнаружив Газель соседа на месте. Да и сам Димка сидел на скамеечке перед домом с бутылочкой пивосодержащего продукта.

– Привет, Миш, – махнул он рукой. – Как жизнь немолодая?

– Бьет ключом, пока, правда, по голове. Отдыхаешь?

– Да, а чего, всех денег не заработаешь.

Я кивнул, потому что в словах соседа была своя истина. Но вместе с тем я про себя отметил, что мое давление на чужан действует около двух дней. Разве что с Кирпичом вышло посильнее, но тогда я был разозлен. В любом случае интересно познавать границы собственных возможностей. Тем более теперь у меня три рубца.

Ресторан, про который говорил Ридигер, располагался в самом центре города, полностью оправдывая свое название, ибо находился во дворе. Признаться честно, внутри я ни разу не был, потому что искренне считал, что самая лучшая еда – приготовленная дома. Да и еще с голодной юности, с разрушением старой страны и созданием новой, внутри поселилось четкое убеждение, что есть в таких заведениях – дорого. И вот сейчас я вроде бы мог позволить себе хоть каждый день познавать гастрономические изыски, но этого не делал.

Еще на подходе я подумал, что место слишком раскрученное и, наверное, нам будет не очень удобно разговаривать с Ридигером о делах посреди полной посадки. Однако прямо передо мной какую‑то парочку развернули два мордоворота, стоящих возле прохода, а на двери я обнаружил надпись: «На спецобслуживании». Следом один из телохранителей довольно вежливо спросил, нет ли у меня какого‑нибудь оружия (видимо, у них имелась моя фотография), после чего уверенно прощупал. Причем, действовал предельно профессионально. Да, это не быки Кирпича, тут чувствовался класс. Думаю, этих товарищей Ридигер нашел даже не в Твери.

В общем, после непродолжительной паузы я оказался внутри, сразу выдав свой вердикт – заведение было приятным. Обставлено в современном стиле лофт: предварительно очищенная и окрашенная кирпичная стена, подсвеченные ниши, люстры с мягким желтым светом. Из‑за отсутствия окон создавалось впечатление раннего вечера, хотя на улице вовсю шпарило весеннее солнце. Ну и надо ли говорить, что зал оказался совершенно пустым, если не считать высокого худого человека за столом, а поодаль от него еще двух охранников. Мда, мой недруг всерьез опасался за свою жизнь. С другой стороны, при наличии таких денег и врагов у него должно быть не меньше.

Ридигер, заметив меня, поднялся, будто бы даже хотел шагнуть навстречу, но передумал. Я раньше видел его исключительно на фотографиях, потому удивился, какой же он высокий, метра два, если не больше. При этом Александр Германович будто весь состоял из линий – прямых, ломаных, неважно. Длинный нос, острый подбородок, четко очерченные скулы, костлявые пальцы. Такое ощущение, что на ходячий скелет натянули кожу. Я уверен, что он еще, поди, может есть что угодно и не толстеть. Короче, одним поводом не любить его стало больше.

– Михаил Евгеньевич, рад, что вы откликнулись на мое приглашение, прошу вас, присаживайтесь.

Руки он не протянул, да и я не горел желанием ему ее жать. Удивило другое, передо мной уже стояли стакан воды и чашка американо, от которого шел пар. Значит, кофе приготовили недавно. Учитывая, что со стороны Ридигера виднелся капучино, выбор напитка был сделан не случайно. Собеседник явно навел обо мне справки, если знал даже, какой кофе я пью.

– Можете что‑нибудь заказать, кухня здесь, конечно, не московская, но я слышал, что готовят вполне неплохо.

Он говорил, стараясь казаться дружелюбным хозяином, но при этом его лицо не выражало ни грамма эмоций, а глаза и вовсе оставались холодными.

– У Леонида Викторович, вашего товарища, хорошая кухня, – ответил я. – Даже удивлен, что мы не встретились на его территории.

Что интересно, при упоминании Кирпича Ридигер проявил первую эмоцию – скривился, словно я в его присутствии стал рассказывать о препарировании лягушек, демонстрируя иллюстрации.