Текст книги "Межевик. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Билик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 33 страниц)

Чужанские заботы

Глава 1

Обратный путь у каждого свой. Бывает, что ты возвращаешься после долгих испытаний, умудренный, опытный, ностальгирующий по прожитым в родных местах годам. В таких случаях каждый знакомый дом, обшарпанный торец магазина и даже яма на дороге вызывают теплоту.

Бывает, что ты возвращаешься от безысходности. Когда понимаешь, что обложен со всех сторон и больше отступать некуда. В таких случаях даже самые искренние улыбки и доброжелательные приветствия вызывают лишь раздражение. Чудится, будто каждый специально издевается над тобой, злорадно нашептывая за спиной, что у тебя не получилось и ты вернулся, поджав хвост.

В своей жизни я возвращался при разных обстоятельствах. Однако именно сейчас, когда впереди показался главный особняк Подворья, неожиданно понял, что не знаю, в каком качестве теперь могу оказаться перед воеводой.

С одной стороны, я точно выполнил главный приказ – добрался до самочинцев, установил приятельские отношения, добыл много полезных сведений. То есть с возложенной миссией справился без всяких оговорок.

С другой, принес и не вполне приятные новости. Мы упустили Зверя, да еще и потеряли Лешу Ломаря. Я даже не знал, обрадуется ли Анна этому обстоятельству или напротив, новое убийство рубежника лишь пошатнет ее авторитет в Твери.

Конечно, лично для меня путешествие сложилось как нельзя лучше. Много новых знакомств, заклинание, подаренное Лерой, и самое главное – понимание собственного хиста. Наверное, наиболее ценное из всего, что можно было приобрести.

Я не сразу осознал, как работает промысел. За счет чего именно он повышается? Я долго все анализировал, прикидывал, строил логические (и не очень) версии. Впервые хист вырос, когда я уничтожил фамильяра и пришел рассказать об этом Вите. Второй раз все случилось, когда переселил блуда, избавив его от необходимости ежедневно ликвидировать клетки печени. И третий, заключительный, когда несколько маахов пришли в себя. Точнее даже, когда очередной из них очнулся после кровяной лихоманки.

Тогда все и встало на свои места. Мой хист рос, когда я спасал нечисть. Именно нечисть, потому что при встрече с Анной промысел (гусары молчать!) не шелохнулся.

Как предстояло жить в новых обстоятельствах – пока было непонятно. С другой стороны, я решил, что нынешняя природа промысла всяко лучше, чем необходимость купаться в крови девственниц или топить котят. Образно, понятное дело. Но вот, к слову, у умершего Ломаря хист был очень, как бы сказать помягче, специфичный. Хорошо, что мне такого счастья не досталось. А как говорил Андрей: «Доброе дело веками помнится».

– А в родной деревне все без изменений, – сразу прокомментировал Колянстоун, как мы зашли в Подворье. – Один пашет, семеро хе… руками машут.

За все время пути я как‑то привык к болтливости головешки, даже перестал его затыкать. Да и все равно это было бесполезно. Взамен Колянстоун выразил уважение и по отношению ко мне – старался не материться. Понятное дело, как мог. Ведь из песни слов не выкинешь, а бывали выражения, где определенные части тела, как правило мужские, очень трудно заменялись.

Теперешнее замечание относилось к бесу воеводы, который тер о стиральную доску в жестяном тазу намыленные кружевные лифчики. Остальные – черти, чудь, овинники – откровенно скучали. Маахов и вовсе видно не было.

Какое‑то время я разглядывал беса, который так увлекся процессом, что не замечал никого вокруг. Нет, понятное дело, я не думал о том, что вкусы нечисти весьма специфичны. Белье явно принадлежало Анне, но зачем делать это у всех на виду?

– Здрастье, – наконец произнес я.

Бес переполошился, потерял равновесие и чуть не бухнулся в таз. После чего торопливо спрятал белье за спину и исчез. Самым натуральным образом – только что стоял и тут же пропал. Зато довольно скоро из особняка вышла Анна.

– Кузьма, твою за ногу, ты опять во дворе стираешь?

Ответа не последовало. Впрочем, воевода его и не добивалась.

– Миша, рада тебя видеть. Все хорошо?

– Это смотря как поглядеть.

– Пойдем внутрь. А этих тут оставь!

– Эй, Ань, ты чего? – превратись сейчас головешка в чайник, то сразу бы закипел. – Как за хлеб, так двумя пальчиками, как за мужской корень, так двумя руками. Это потому что я черный, да?

Воевода поглядела на Колянстоуна внимательно, и обрубок тут же запищал, как побитая собака.

– Ладно, ладно, признаю, лишнего ляпнул. Просто обидно, мы же с Мишей столько всего прошли, я ему помогал постоянно. А теперь, значит, меня на холод с голой жопой, так?

– На тебя даже моя способность действует плохо, – вздохнула Анна. – Вот что с ним делать?

– Понять и простить, – подсказала головешка. – Можно и приголубить.

При этом Колянстоун весьма недвусмысленно смотрел не в глаза воеводе, а чуть ниже. Наверное, в том числе и из‑за этого своего решения Анна не изменила и внутрь, несмотря на причитания обрубка, его не пустила. Точнее, не разрешила зайти Вите, на руках которого покоился Колянстоун.

Я же только сейчас заметил, что воевода пусть и ходит с тростью, но на последнюю практически не опирается. А ведь со времени ее вызволения из ямы прошло всего ничего. Да, лихо рубежничество лечит открытые переломы.

– Садись, Миша, рассказывай.

Вот чем мне нравились умные взрослые женщины – так это именно умением слушать. Когда общаешься с молодыми, тех хватает ненамного. И твои слова рано или поздно все равно будут прерваны, чтобы поделиться невероятно важным опытом, который собеседница уже имеет в свои двадцать пять лет. Хотя это я сейчас такой умный, в те годы и мне казалось, что люди старше лишь старперы, которые отстали от жизни и ничего не понимают.

Анна же мало того, что слушала внимательно, так еще делала какие‑то пометки у себя в тетради. А когда я закончил, в дверь тут же постучали.

– Вызывали, Анна Сергеевна? – заискивающе протиснулся в кабинет мой знакомый.

Им оказался Костыль, один из первых ратников, кого я увидел в Подворье. Не самый приятный тип, хотя других тут и не водилось.

– Где Фима? Дозваться его не могу.

– Спит, наверное, – пожал плечами Костя. – Он на дежурстве ночью был.

– Сходи за ним, только быстро.

Когда Костыль исчез за дверью, Анна раскрыла мне подробности.

– Ратники мне достались плохенькие, себе на уме, но не без способностей. Этот Фима может по неким эманациям хиста отследить последние перемещения рубежника. Не знаю, сработает ли это на мертвеце, да и времени прошло немало, но попробовать стоит.

– А что значит, дозваться его не можешь? Ты все время при мне была. Даже не дернулась.

– Сейчас покажу, только не пугайся.

Она пристально посмотрела на меня, а затем в голове словно разбился здоровый хрустальный колокол, который превратился во множество разрозненных слов. Однако прошло совсем немного времени и все они стали частью целого предложения, болью отозвавшегося внутри моей бедной черепной коробки.

– МНЕ И ТЕЛЕФОН НЕ НУЖЕН, ЧТОБЫ ДОКРИЧАТЬСЯ ДО КОГО НАДО, – сказала Анна, только чересчур громко. А после добавила, уже обычным голосом. – Работает для тех, кто живет в окрестностях и принес присягу Великому Тверскому Князю. Не без осечек, понятное дело. Если ты близко, зов будет сильнее, если дальше, слабее. Также влияет твое внутреннее состояние: усталость, ранение.

– Вот почему этот Фима не услышал тебя.

– Да, если свалился без ног и спит, то не сразу получится докричаться. Можно, конечно, усилить выплеск хиста, но в данном случае овчинка не стоит выделки. Но если ты будешь игнорировать зов Князя или воеводы, то постепенно начнешь испытывать неприятные ощущения. Возможно даже болезненные.

– О таком ты перед присягой не предупреждала. Только подумал, что вырвался из цифрового рабства…

– Как оказалось, что в данном случае слово «цифровое» просто вычеркнули, да? Не переживай, я полномочиями не злоупотребляю. Но мы заболтались и забыли о самом главном…

Хорошо, что мы не взяли Колянстоуна. Потому что сейчас он бы выдал нечто похабное. У меня и самого промелькнула пара неприличных мыслей. Вот что значит – с кем поведешься, от того и наберешься.

Анна тем временем с ловкостью фокусника вытащила горсть серебряных монет, разложив их в две стопки передо мной – по пять в каждой.

– Эту я забираю в счет уплаты налогов с новоприсягнувшего ивашки за этот год, – сказала воевода. – А это уже твое.

Я забрал монеты, подкинув их на ладони. Странно, но от них исходило тепло. Разглядывать прямо сейчас их не стал, только заметил, что на реверсе изображен профиль какого‑то мужика. Видимо, один из Великих Тверских Князей – то ли нынешний, то ли кто‑то из предыдущих.

– А в чем разница между этими и обычными деньгами?

– Не все можно купить на чужанские рубли, – ответила Анна. – А вот на лунное серебро можно хоть реактивный ранец приобрести. Я образно, само собой. Надо лишь знать где. У нас этим занимается чудь. Понятное дело, что здесь глухая провинция, поэтому нужный товар будет дороже, и если заказывать, то ждать придется дольше. Однако получишь все в лучшем виде.

– Понятно, – кивнул я, убирая деньги в карман. – А что по Ломарю? Как, думаешь, он там оказался?

– Предстоит выяснить, – тяжело вздохнула воевода. – После того случая с фамильяром он пропал. Как я ни пыталась узнать, где этот засранец находится, не смогла. Может, помог кто укрыться. Как ты понимаешь, союзников у меня тут не много, а вот недругов с избытком. Взять тех же ратников. Вроде бы за меня должны быть, а волками смотрят. Все до единого. Если меня снимут, слезы лить не будут.

Она поднялась со своего места, подошла ко мне и взяла за руки.

– Поэтому я тебе очень благодарна, Миша. За то, что не отказал в моей просьбе, за сведения. За все.

Анна говорила правильные слова и даже делала все естественно, но я лично для себя не мог сказать – искренне ли сейчас воевода или говорит так просто потому, что я ей нужен. Как один из немногочисленных союзников. Вот с Лерой все понятно, у нее как у пьяного: что на уме, то и на языке. Пусть и не всегда это хорошо. А вот с воеводой поди разберись, где личное отношение, а где коллективное.

Выяснить подобные нюансы и расставить точки над нужными буквами нам все равно не дали. Дверь чуть ли не слетела с петель и внутрь почти ворвался пухловатый мужичонка. Сальные волосы с длинной челкой, собранной справа, грязные очки, желтоватые зубы, обгрызенные ногти. Да еще несло от него какой‑то тухлятиной, что ли?

– Стучать не учили⁈ – сурово спросила Анна, отпустив мои руки. – Почему не являешься, когда я призываю?

– Спал, не почувствовал, – залебезил Фима, чем понравился еще меньше. – Очень устал, Анна Сергеевна.

– Ты чего, ночью вагоны разгружал?

Фима заискивающе улыбнулся. М‑да, такой себе персонаж. Его коллега, Костя Костыль, пусть и вызывал острую неприязнь, хотя бы оставался мужиком. Сейчас он с каменным лицом стоял на пороге, явно выжидая, чем закончится дело.

– Надо место найти, где недавно Леша Ломарь умер. Ты, – теперь она обратилась ко мне, – вряд ли запомнил, где это было, так?

– Так, – кивнул я.

Даром меня головешка и Лера нарекли Егерем. Я бы до самочинцев без Колянстоуна повторно едва ли дошел.

– Готов? – спросила Анна, но не меня, а Фиму.

– Да, Анна Сергеевна, хоть сейчас в путь. Кого с собой брать будем?

– Костыля возьмем, этого хватит. Ладно, Миша, еще раз спасибо за службу, езжай домой, отоспись, водки выпей. Что там обычные мужики делают?

– Не знаю, – пожал плечами я. – Лично я просто посплю.

– Шляпа, кстати, классная.

Я, признаться, про нее почти забыл. Сейчас подарок маахов висел на шнуровке позади. А ведь мне надо еще выяснить, как работает эта вещица.

Не успел я и моргнуть, как понял, что остался в кабинете воеводы один. Анна вместе с ратниками, которые ее не очень любили, побежала спасать мир. Точнее преклонить колени перед Ломарем и чего‑то выведать с помощью его хиста. Я же поднялся и подошел к книжному шкафу.

Нет, здесь было много занятных изданий, к примеру, мне бы очень пригодился справочник по местной нечисти. Так, для расширения кругозора. Но еще в прошлый раз меня привлекла одна книга, чуть вытащенная из общей стопки и наименее пыльная из всех, словно ее кто‑то недавно брал.

Я взял ее и прочитал на обложке «Поднятие нежити и прочее колдовство против естества человеческого».

– В чужом доме вещи трогать считается дурным тоном, – появился из ниоткуда старый приятель с рожками. Только на этот раз он не прятал кружевное белье. – А книги с запретной магией и вовсе нельзя.

– Чего же вы их на видном месте оставляете? – поинтересовался я. – На живца кого ловите?

Кузьма ничего не ответил, лишь продолжил сверлить меня взглядом, словно был готов обвинить во всех смертных грехах. Поэтому я решил, что лучшим вариантом сейчас будет откланяться. В чем‑то он действительно прав, в отсутствие хозяйки рыться в ее кабинете не очень красиво.

Зато у меня словно все встало на свои места. Зверь был нежитью, теперь я это понял окончательно. Неслучайно мой Невод его не зацепил, да и Колянстоун обмолвился, что не почувствовал тварь. А головешка спец по разной степени нечисти.

И у Анны в кабинете как назло книжка про нежить. Что это значит? Нет, едва ли, что воевода решила заняться противозаконной магией. У нее резона в наличии нежити на подведомственной территории меньше всего. Да и появился Зверь сильно раньше, чем назначили новую воеводу. Значит, это кто‑то из ближайшего окружения Анны. Тот, кто имел доступ к особняку. Например, один из ратников. Осталось только вычислить – кто.

Проблема заключалась в том, что я в душе не представлял, сколько тут служивых людей. При моем первом появлении их было четверо. Я тогда сдуру решил, что это все местные правоохранители. Теперь вот и Фима какой‑то нарисовался. Значит, у воеводы могут быть еще подчиненные. Надо будет поговорить с Анной по этому поводу.

– … да я тебе говорю, Витя, у этих ратников работа – сношать енота. По‑любому кого‑нибудь кошмарить побежали. О, Миша, мы куда теперь?

Со всей этой суматохой я как‑то забыл отдать Анне ее собственность. Если так можно говорить о живых существах. Ну, или частично живых.

Колянстоун был, конечно, парнем болтливым и иногда жутко раздражал, но как выяснилось, глупым он не являлся. Поэтому по одному моему взгляду понял всю диспозицию собственной судьбы.

– Миша, ты меня только у Прутихи не оставляй. Она вроде баба сочная, но уж очень жесткая. А с тобой хорошо, ты мужик мировой.

– Ты говорил, что я нудный.

– У каждого из нас свои недостатки. Витя вот плохо танцует, – хохотнул Колянстоун.

– Дела… – выдохнул я, думая о том, каких странных существ я притягиваю. – Ладно, грузитесь в машину.

– Вот это дело. Витя, садись быстрее. И подними меня повыше. А еще можешь окно открыть и наружу высунуть? Аккуратнее, голову мою береги. Давай, давай, пристегивайся. Миша, чего стоим, газуй!

– Подожди, прогреться немного надо.

– Ну ты и душни…

Договаривать он не стал, понял, что находится на относительно птичьих правах. Зато спустя пять минут под довольную ухмылку жиртреста, уже набирал ртом потоки воздуха.

Витя, к слову, тоже обрел дар речи. Как только мы выбрались на трассу, стал стонать, что неплохо бы пообедать, а то с утра у него маковой росинки во рту не было. Что, к слову, оказалось не таким уж преувеличением. Пришлось сворачивать в сторону какого‑то подозрительного шалмана у дороги и удивлять чужан своим не в меру разыгравшимся аппетитом – головешку и Витю они ведь не видели. Шутка ли, съесть три шурпы, два плова, четыре шашлыка и выпить литр чая с лепешками. Из кафешки Витя выходил медленно, словно боялся зацепиться боком за угол и расплескать содержимое.

Зато уже полностью удовлетворенные друг другом мы наконец добрались до дома. Лично у меня действительно было в планах помыться и завалиться спать. Разве что прежде можно поставить защитную печать на дом. А что? Я теперь двухрубцовый, да и с ней как‑то спится спокойнее. Однако планам не суждено было сбыться.

– Миша, а ты всегда калитку открытой оставляешь? – поинтересовался Колянстоун. – Помню, был у меня один знакомый, Коля Кривоножко. Это не прозвище, фамилия. Забывчивый до ужаса. Он так и умер, забыл, что жена должна приехать, а сам любовницу домой пригласил.

– От чего умер? – на автомате спросил я, хотя думал совершенно о другом. Даже за «Сайгу» уже взялся.

– Аллергия на железо, – хохотнула головешка. – Его жена всего ножом истыкала.

Мне было не до веселья. Потому что, во‑первых, действительно никогда ничего не забывал. В том числе запирать ворота и калитку. Во‑вторых, стоило взглянуть в сторону дома, как я увидел тень, мелькнувшую у окна.

– Коля, чувствуешь что?

– Что Витя пердит. Как такое не почувствуешь?

– Шашлык несвежий был, – покраснел жиртрест. – И не ел давно, внутри все бушует.

– Так, заткнулись оба! – рявкнул я. И сладкая парочка действительно притихла.

– Миша, ты чего истеришь? Не чувствую я там никакой нечисти. Разве что… человек. Но слабый, из чужан.

– Час от часу не легче. Я вроде никого не приглашал.

– Хистом придави и делов‑то. Ты же рубежник.

На автомате я сформировал Невод и накинул на дом. Все было точно так, как и говорил Колянстоун. Один человек и больше никого.

– Здесь пока оставайтесь.

Я вышел из машины, подумал немного и напялил подаренную шляпу. Не знаю, как она действует, но лишней точно не будет. А после прошел во двор и осмотрелся. Вроде все по‑прежнему, ничего не тронуто. Потянул дверь на себя, и та открылась. Так, с каждой секундой все интереснее.

Человек действительно был. Я услышал звук поставленной чашки на кухне и какой‑то шорох. Нет, я много видел наглецов, но чтобы влезть в чужой дом и гонять чаи – это уже слишком.

Я резко выскочил из коридора, выставив перед собой «Сайгу».

– Замер, руки в гору, чуть что, стреляю!

Гостья выронила чашку с чаем и взвизгнула. Впрочем, испуг быстро сменился негодованием.

– Ты совсем больной? Подкрадываешься, орешь? Чуть сердце не остановилось. Чашку из‑за тебя разбила.

– Мда, дела…

– Дела, дела. Ты где шлялся? Второй день тебя жду.

– Надо было отъехать. Ты как здесь оказалась? Случилось что?

– Случилось. Ты так и будешь стоять, или обнимешь родную дочь?

Глава 2

Многие молодые и неопытные родители искренне считают, что самыми сложными являются первые годы жизни их ребенка. Все это продолжается ровно до того времени, пока их чадо не вступает (часто двумя ногами и с бурным протестом) в пубертат.

Понятное дело, что я не стал счастливым исключением. Вера, единственная и любимая дочка, еще с детства отличалась суровым нордическим характером. Существовало только два мнения: ее и неправильное. Насколько бы я ни был категоричен в определенных вещах, но в спорах с этой нимфой самой приятной наружности откровенно пасовал.

А внешность Веры действительно очень часто обманывала. С виду она была дюймовочкой: пятьдесят пять кило голубоглазия, курносия и светлых волос, которые забавно вились (как в детстве, так и сейчас). В ее заразительный, пусть даже временами грубоватый смех, часто влюблялись пылкие и впечатлительные юноши, думая, что перед ними небесное создание с не менее волшебным характером. Да и фигурой бог не обделил: талия – тростинка, ноги подкачаны, осанка прямая, словно у танцора‑бальника.

Однако стоило в жизни произойти чему‑то, расходящемуся со сценарием в голове этой крохотной валькирии, как у переносицы возникала единственная, но глубокая морщина, в корне меняющая все лицо. Из приветливой девушки Вера превращалась в суровую, пусть и субтильного телосложения, женщину.

Вот, к примеру, захотела она пойти в рукопашку – и все. Никакие аргументы в духе: «девочки должны быть легкие и воздушные» не сработали. Вера с гордостью показывала первые синяки и хвасталась, как отделала мальчишек на год старше. И так было, к сожалению, со всем.

Процесс сепарации у нас прошел тоже своеобразно. Она поступила в Тверской государственный университет с прилагающимся проживанием в общежитии, а еще через полгода явилась ко мне домой и заявила, что переводится в столичный МИСИС (каким образом, для меня до сих пор оставалось загадкой) по вполне веской причине. Имя этой кудрявой причины было Леня, и он оказался полной противоположностью выражения «как за каменной стеной». Потому что эта ограда от невзгод оказалась рыхлой, ленивой и максимально оторванной от жизни.

Из того, что мне удалось выяснить, картина складывалась следующая: Леня являлся сыном преуспевающего коммерса, занимавшегося продажей керамической плитки в Твери, имел незаконченное высшее образование и желание покорить мир. Увы, характер для этой цели боженька выдал Лене наименее подходящий. Вьюноша искренне считал, что этот самый мир в какой‑то момент сам должен упасть к его ногам и разверзнуться. А он пока будет сидеть на берегу и смотреть на проплывающие трупы врагов.

Проблема заключалась в том, что Леня скорее не сидел на берегу, а лежал в раскидистой роще, даже не пытаясь смотреть, что там творится на воде.

Что в нем нашла моя Вера – понять было сложно. Я знал, что любовь вообще часто вопреки. Единственное, на что у меня хватило ума, так это не ставить жестких ультиматумов и не запрещать. Знал, что это все равно бесполезно и могло лишь испортить отношения с дочерью. Чего бы мне очень не хотелось.

– Комбинация с лица – охренели с утреца, – раздался знакомый и уже раздражающий голос Колянстоуна. – Миша, у тебя чего, дочь есть? Ничего такая. В маму, да?

Я повернулся, готовый убить взглядом. Сладкая парочка стояла у порога. Причем Витя затравленно смотрел на меня, понимая, что виноват, а вот головешка откровенно скалилась, забыв о чувстве самосохранения. Хотя, чего я удивляюсь, он же не на пустом месте тела лишился. Самое страшное с Колянстоуном уже случилось, и больше ему бояться было нечего.

– Миша, это он все, – пропищал жиртрест.

– Па, а это че за мужик? – поинтересовалась Вера.

– Ты их видишь?

– Ты меня с соседом своим путаешь, который непонятно что пьет. А я еще не ослепла, конечно вижу. А собачка ваша? – обратилась она к Вите. – Что за порода такая странная?

– Кавказская еблоухая, – развеселился Колянстоун. – В смысле, типа гав.

– Дворняжка, – пропищал Витя, все еще косясь на меня.

– Витя, ты иди пока в комнату, – процедил я сквозь зубы. – И шавку мерзкую свою забери, а то срет где ни попадя, – объяснил я дочке, – а оттуда уже ни шагу. А я пока готовкой займусь. Понятно?

– Миша, прости, я больше не буду.

– Да ты чего такой зашуганный, Витя? Мы же ничего такого не сделали. Да если хочешь знать…

Что именно Колянстоун собирался посоветовать жиртресту, я не узнал, потому что парочка скрылась в комнате, и нечисть сразу же затворила дверь. По поводу Вити я был уверен, этот подслушивать не будет, я его с помощью еды всегда хорошо мотивировал. И это даже несмотря на то, что мы пообедали полчаса назад. Если есть хоть что‑то стабильное в мире – это желание жиртреста покушать.

– Па, так кто это? Почему с тобой живет?

– Да это так, работаем вместе. У него квартиру залило, вот я и приютил. С этим его… псом.

– Кто ты и что с сделал с моим отцом? Не то что мне не нравится этот нездоровый альтруизм, но на тебя непохоже.

Я вздохнул. Эх, знала бы ты, моя родная, что тут за последнее время произошло и где я только не побывал. А про хист и его направление даже говорить не стоит. Я лишь вспомнил слова услышанные не так давно, поэтому их и повторил.

– Доброе дело веками помнится. Ты лучше скажи, что случилось?

– Почему обязательно должно что‑то случиться? – почти искренне возмутилась Вера.

Даже подперла руками бока, вот только морщина на переносице не возникла. Значит, дочка еще находилась не в режиме боевого столкновения.

– Ты мне звонишь раз в две недели, это в лучшем случае, – стал приводить аргументы я. – А здесь была последний раз полтора года назад. И то, чтобы загранпаспорт забрать. Так что давай без этого циркового представления. Что случилось?

Вот теперь знакомая мне морщинка появилась на лице дочки. Да и сама она как‑то резко посерьезнела.

– Проблемы с Леней, – вздохнула Вера.

– Расстались? – пытаясь отыграть максимальное сочувствие, спросил я.

Если честно, в день, когда они бы расстались, я, пусть и не большой любитель выпить, открыл бы бутылку шампанского. Вся проблема в том, что дочка унаследовала одну из моих черт характера, тоже была однолюбом.

– Нет, конечно, – тряхнула головой Вера. – Мы тут в Тверь вернулись…

– Как вернулись? А как же учеба?

– Ну бросила я, поняла, что не мое это. Не суть, слушай дальше.

Спокойней, Миша, вдох, выдох, вдох, выдох. Ничего критического не произошло. Просто твоя умная дочка бросила один из сильнейших институтов России, потому что это оказалось не ее. Обычное дело, можно сказать, житейское…

– У Ильи Павловича проблемы, поэтому мы с Леней вернулись в Тверь. Чтобы помочь и все такое.

Илья Павлович был тем самым коммерсом, отцом незабвенного одувана, чем‑то покорившего мою дочку.

– Давно?

– Пару месяцев как.

– Звонила и не сказала ничего. Ну актриса!

– Па, ты дашь мне нормально уже рассказать?

Я жестом закрыл рот невидимым ключом и выбросил его прочь. Странное дело, я сам не любил, когда все время перебивали, но вот здесь сделать ничего не мог. Для меня дочка до сих пор была несмышленой крохой, которой хотелось помогать и направлять в нужном векторе. И судя по тому, что она приехала в гости, помощь ей однозначно требовалась.

– Рассказывай.

– Короче, Илья Павлович решил расширяться, арендовал помещение в каком‑то строительном мегамаркете, завез товар, нанял продавцов, провел обучение, открылся, все как надо. А к нему через месяц приходит хозяин помещения и говорит, что на него другие плиточники жалуются. Вроде как по ценам демпингует, некоторые даже отказались аренду продлевать, поэтому теперь Илья Павлович должен платить больше. Беспредел, да?

Я дипломатично промолчал. Ты, моя хорошая, не видела, как в двухтысячных дела решались, когда целые составы отжимали потому что… потому. Вот тогда был беспредел.

– Ну, Илья Павлович и послал его. Открытым текстом. Сначала пытался договор показывать, говорить, что права не имеет, а потом разозлился. И послал. Чего‑то наговорил сгоряча. А этот арендодатель обиделся. Еще через неделю Илью Павловича арестовали. На него два уголовных дела завели, по 159‑й и 199‑й. Леня говорит, что выяснил – этот арендодатель какой‑то приблатненный тип и у него есть выходы на прокурора. Я думала, что так дела уже давно не делаются.

Я едва сдержался, чтобы не улыбнуться. Не потому, что мне было смешно – повеселило замечание дочки. Куда же ты, родная, думаешь делись все братки из девяностых и двухтысячных? Нет, понятно, что многие из них лежат на центральных аллеях городских кладбищ под монументальными памятниками в человеческий рост. Однако и выжило порядочно, как правило, самые умные, хитрые и изворотливые. Они сменили малиновые пиджаки на олимпийки «Bosco» и итальянские бренды, а пацанские погоняла прикрыли золотыми табличками в красивых кабинетах.

С такими приходилось встречаться, кто‑то хорошо приспособился к новым временам, кто‑то с ностальгией оглядывался в прошлое, с улыбкой вспоминая, как они в девяносто восьмом «щеманули» «Озерских». Но в целом, люди не изменились. Постарели, обзавелись всякими болячками, чуть успокоились, но не изменились.

Если этот арендодатель из таких, то он не обиделся. Обиженные в другом вагоне едут и дырявыми ложками едят. Он огорчился, но это, наверное, даже еще хуже.

А вот 159‑я и 199‑я – практически джентльменский набор. Мошенничество и уклонение от налогов. Как шутил наш полкан, по таким статьям можно половину частного бизнеса прижать.

– И что, у Ильи Павловича не оказалось нужных друзей? – спросил я.

– Друзья, – отмахнулась дочь. Таких друзей за одно место и в музей…

– Вера!

– А что я такого сказала? Правда ведь. Внезапно выяснилось, что с этим прокурором никто связываться не хочет. Какой‑то он там пуп земли.

– И теперь ты хочешь, чтобы я помог, э… – на секунду мне пришлось даже призадуматься, – несостоявшемуся свату.

– Чего сразу несостоявшемуся? Я вообще‑то Лене предложение сделала. Мы пожениться хотели, а тут это все.

– Ты… Лене…

Не спросил, а скорее озвучил я услышанное. Хотя с характером сына Ильи Павловича вообще‑то похоже на правду. Он бы даже если бы захотел, еще полгода вторичные половые признаки мял. Женские, само собой. Или свои, я уже ни в чем не уверен.

Я, понятное дело, наводил справки обо всей их семейке. Ну что сказать, ничего не мог с собой поделать, да и дочь одна. Правда, тогда мне казалось, что Илья Павлович спокойный, даже флегматичный, сын, можно сказать, в него. А вон как выяснилось. Папаша, получается, может быть резким. За что логично и отхватил.

– Так что мы практически одна семья, – продолжала вещать дочурка. – Па, нет, я все понимаю, если ты откажешься, не обижусь…

Ага, не обидишься. Твоя морщина на переносице говорила ровно об обратном. Помнится, когда я сказал, что кое‑кто не пойдет на выпускной в коротком платье, где из‑под юбки можно было рассмотреть гланды, этот кое‑кто не разговаривал со мной полтора месяца. Пришлось уступить. А разве отец был неправ? Конечно нет, как закономерный итог – сломанный нос особо упорному ухажеру, который воспринял одежду как зеленый свет и логично отхватил. А папе потом договаривайся с родителями, чтобы не подавали заявление. Благо, отец ловеласа оказался мужик понятливый, даже еще прописал своему чаду. То ли за приставания, то ли за то, что отхватил от девчонки.

– Все, не гони лошадей, я не сказал нет. Просто все это внезапно.

– Внезапно – это беременность, – ответила Вера. – А это неожиданно и неприятно.

– Только не говори, что ты беременна…

– Да не, так, к слову пришлось.

Угу, у меня только что чуть инфаркт к слову не пришелся. Возвращаясь к просьбе дочери…. можно сказать, что у меня не было особого выбора. Запереть Веру я не могу, а если откажу, она обязательно полезет спасать семью своего жениха сама. И несомненно вляпается. А вот этого я уже позволить не мог.

– Хорошо, что у тебя хватило ума не вмешиваться в это самой, – заметил я.

Дочка виновато опустила глаза. А я тяжело вздохнул. Ну да, чего‑то я лишка хватил. Поверил в единорогов, фей и благоразумность своей дочки. Конечно же, полезла, просто как создание не лишенное ума вовремя поняла, что дальнейшие действия будут иметь весьма плачевные последствия.

– Имя этого арендодателя хоть узнала?

– Конечно, па. Я же не полная дура. Вот, держи.

Она вытащила из джинсов сложенный вчетверо листок, а я погрузился в чтение: «Чекалов Артем Романович, 1972 года рождения. Место рождения г. Абакан…» Да, занесло парнишку.

– Чай поставь, – сказал я, без труда найдя в записной книжке нужный телефон и выйдя в коридор. – Амир Билалович, доброго дня… Да, я… Спасибо, как сами?… Отлично, Амир Билалович, просьба есть, сможете человечка одного пробить?… Ага, спасибо…