Текст книги "Межевик. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Билик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 33 страниц)

Глава 13

Казалось, что с нажатием спускового крючка замедлилось само время. По крайней мере, я видел пулю в объятиях дульного пламени и магического всполоха, которая стремительно понеслась по направлению к нечисти. А после будто кто‑то отжал кнопку замедленного воспроизведения и все события продолжили разворачиваться с обычной скоростью. Иными словами, чуть быстрее, чем мне хотелось бы.

Я буквально почувствовал, что попал. Не только потому, что никогда не жаловался на зрение. Сегодня я пару часов угробил на попытки «напитать» пулю собственным хистом. Получалось довольно хреновенько, как если бы ты зачем‑то хотел намазать на стену солидол в жаркую погоду. Немного, конечно, оставалось на поверхности, но большая часть стекала в никуда.

Однако именно на этих «соплях» все и держалось. Я искренне надеялся, что хиста и выстрела в голову хватит, чтобы укокошить нечисть наглухо. Впрочем, судьба посмеялась надо мной в зажатый кулачок.

Начнем с того, что ночница оказалась чересчур резвой. Меня нельзя назвать снайпером всех времен и народов, но со своего пристрелянного оружия, да с такого расстояния попасть в район переносицы казалось несложной задачей. А вот черта там лысого.

Ночница прежде сидела, словно притаившись, скрючившись. А в момент атаки выстрелила, как пружина, сделавшись больше. Оттого пуля угодила куда‑то в район груди, неприятно кольнув мне чуть ниже лопатки. Видимо, таким образом и сработал хист.

Нельзя сказать, что нечисть не заметила огнестрела – еще как заметила. Она сбилась с ритма атаки, сделав несколько шагов вперед, но уже значительно более медленных, и заворочала головой, негодующе рассматривая меня своими черными, как тьма, глазами. Зараза, определила нахождение своего обидчика с первого раза, будто меня подсвечивали всеми цветами радуги. Действительно сильна.

Я меж тем не мог позволить себе тратить время на созерцание этой прекрасной особы и принялся торопливо действовать.

Раз. Нажимаю спусковой крючок и вторая пуля летит вслед за первой. Маленький и послушный свинцовый солдатик смерти. Уже без промысла, что называется, пустой.

Два. Бесцеремонно щупаю хистом волю подчиненной чужанки. Чужой промысел нахожу сразу – он напоминает переплетенную веревку – еще не канат, но и не тонкая бечевка. Делаю из своего хиста нечто вроде ножа и, не экономя сил, обрушиваю его на «веревку».

Связь Вики с Митричем удается разорвать сразу, что, впрочем, стоит мне сильного головокружения и ватных ног. Слишком легко я расстаюсь с промыслом, который так долго заполняет тело. А ведь это только начало.

Три. Вглядываюсь в печать, проверяя, на месте ли она. И к своему облегчению понимаю, что та никуда не делась. Повешенный днем отвратительный бубон словно оплавился и теперь походил спелую сливу. Здорово.

Попасть я не попал. Да и, честно говоря, у меня не было никакой уверенности, что малоимпульсный промежуточный патрон может сыграть решающую роль в этом противостоянии. Если уж зачарованная пуля не убила нечисть, чего ждать от обычной?

Ночница дернулась одновременно с тем, как «Сайга» сказала свое второе слово. По кривой дуге ушла в сторону, чтобы рвануть напрямую ко мне, здраво рассудив, что пока главная угроза ее существованию жива, ни о какой еде речь не идет. Я же набрал в легкие воздуха и заорал, что было мочи.

– Беги! Беги, дура!

Наверное, услышь меня сейчас феминистки всех мастей, разорвали бы на части. Но лично я не понимал, чего еще ждала Вика, которая стояла посреди перекрестка, открыв рот. Может, пряников? Тут был неподалеку комбинат, но исключительно по изготовлению кирпичей. Лично я, как только ночница рванула ко мне, сразу отложил парочку.

А вот после моего крика, Вика наконец всплеснула руками и побежала прочь. Совсем не туда, откуда мы пришли, но лично мне было все равно. Главное, что подальше отсюда.

Ночница же меж тем добралась до нашего укрытия, без всякого труда переступив через густые кусты, и… замерла. Почуяла печать? Скорее всего.

Дело в том, что мой рубежный арсенал был не особо богатым на придумки. Что у меня там? Невод да Порог на крови. Заклинание здесь ничем помочь на могло, а вот печать сработала.

Ведь дом – это понятие весьма условное. Вот и я привязался к фундаменту, мысленно очертив структуру «своего жилища». Там дверь, здесь окна, поодаль присыпанная кирпичной пылью печка. Как говорят риелторы: «Никаких вложений, заезжай и живи».

– А, съела! – необычайно воодушевился Колянстоун, глядя, как ночница ходит вокруг нас, водя сухими длинными пальцами по воздуху. – Смотри, Миша, все выгадывает, то в жопу залезет, то из… звезды выглядывает. Хрен ты нас достанешь, дура. Тупая же все‑таки образина.

– Она не тупая, Колясик, – убрал я «Сайгу» и достал купленные сегодня по случаю на местном рынке ножи. Не совсем подходящие для нашего дела, не метательные в полном смысле этого слова, но лучшего варианта в здешних краях не нашлось. – Ночница дверь ищет.

Суть заключалась в том, что дом существовал исключительно в моем воображении. Потому и проникнуть в него можно было, но опираясь как раз на ту придумку, которую я и сделал. Нечисть это то ли поняла, то ли почувствовала, но именно этим она сейчас и занималась. Причем, весьма небезуспешно, пусть и с некоторой грациозностью мима. Разве что страшненького.

Ночница походила на «подснежник». Не тот красивый цветок, проступающий сквозь кромку снега при неожиданно горячих деньках. Я про трупы, которые таковыми стали зимой, но были обнаружены исключительно по весне. Думаю, аналогия с цветами вполне понятная.

Сама она была худая, словно хищные звери растащили мясо с костей, а лицо вместе с тем опухшее, вздувшееся, синюшно‑фиолетового оттенка. Вместо губ – антрацитовый провал рта, которым нечисть шумно загребала воздух, глаза темные, почти черные, волосы грязные, спутанные, седого отлива.

Больше всего она напоминала нечто мертвое. Но вместе с тем по странной усмешке судьбы была нечистью. Как мне сказала головешка, такими становились одинокие старухи. Понятное дело, не все, а лишь завистливые и вредные. Такие типичные Шапокляки.

Похороненные близ мест силы, где хиста достаточно, чтобы мертвое создание переродить в это нечто, они поднимались, чтобы творить свое гнусное дело. А именно – приходить в дома к детям и пугать тех до икоты. Зачем все это надо было мирозданию или высшему разуму, который и занимался распределением хиста, – я не знал, и сейчас не особо собирался вдаваться в подобные размышления. Важно лишь то, что эту мерзость надо было остановить.

На лице ночницы появилось странное выражение – нечто вроде внезапной радости. Хотя на беззубой физиономии подобное смотрелось мерзко. Будто обезумевшая от горя и голода старуха нашла прокисший мякиш хлеба.

Нечисть рванула вперед именно в том месте, где и должна находиться «дверь». Она была явно уверена в собственных силах, потому даже сила печати, которая обрушилась на нее, не остановила ночницу. Разве заставила на мгновенье замереть, словно нечисть пропустила крепкую «двоечку» в корпус.

А я тем временем начал действовать. Схватил за лезвие нож, примерился и метнул оружие прямохонько в нечисть. И даже не думал, что судьба будет настолько ко мне благосклонна – попал в плечо.

Ночница недоуменно поглядела на торчащий из руки ножик, а затем с явным неодобрением вытащила его и отшвырнула прочь. Тот упал на мокрую землю, которая жадно чавкнула, поглотив мой единственный шанс на спасение. Я метнул второй, но в душу уже стали закрадываться определенные сомнения.

– Колясик, ты говорил, что на нее железо будет действовать, – скороговоркой бросил я. – А че‑то оно не особо действует.

– Доигрался хрен на скрипке, – с досадой произнесла головешка. – Миша, это, похоже, неправильно железо.

– В смысле неправильное? – Я метнул последний, третий нож. – Нержавеющая сталь.

– Вот именно, а обычное железо ржаветь должно. Оттого и силы никакой.

– Замечательно, а где теперь?..

Задать очень важный вопрос я не успел, потому что ночница перестала тупить и сходу влетела в меня, вцепившись холодными пальцами в горло. В лицо дохнуло землей и трупным смрадом. Я даже на минутку поблагодарил судьбу, что нечисть сразу стала меня душить, не позволяя больше вдохнуть этот великолепный аромат. Зараза, ведь и правда сильная.

– Миша, блин, Миша! – крутился, переворачиваясь где‑то рядом, Колянстоун.

Я разве что успел дотянуться до ближайшего предмета, который лег в руки. Им оказался обломок кирпича. Именно он и обрушился о голову нечисти, заставив ее отпустить меня. Следующим движение я спихнул ногами ночницу в сторону, перекатившись назад и вскочив на ноги.

– Вот, бл… дела, – вздохнув, ошарашенно произнес я.

Вообще‑то материться – это не мое. Но тут, видимо, сработала внезапность всего произошедшего, да и головешка, опять же, все время подавала плохой пример. А дурное дело, как говорится, нехитрое.

Я подобрал какой‑то обломок деревяшки, и, чуть пригнувшись, стал отступать. Нечисть, быстро, даже чересчур быстро, оправившись от легкого нокаута, поднялась, буравя меня недобрым взглядом.

Конечно, после уничтожения печати, она лишилась большей части своих сил. Вот только и меня потрепало – само создание печати, технологическое усовершенствование патрона, разрушение связи Митрия с чужанкой (надеюсь, она уже далеко отсюда) – все это бесследно не проходит. Думаю, не произойди вышеперечисленного, мы бы сейчас сражались на равных. А так…

Так я даже не успел замахнуться, когда ночница сделала рывок. Деревяшка отлетела в сторону, а грудь неприятно обожгло – так я познакомился с маникюром нечисти. Следующий удар пришелся наотмашь, почти оглушив. Вот и называй после этого слабый пол слабым.

Ночница опрокинула меня на спину, усевшись верхом, и вновь принялась душить. Наверное, многие мужчины мечтают умереть примерно в такой позе, но, что называется, имелись нюансы. Вот лично мне не хотелось, чтобы последнее, что придется увидеть в жизни, – было это одутловатое лицо.

Одной рукой я пытался сбить замок из пальцев, а второй старался нащупать хоть что‑нибудь, способное помочь в противостоянии. И на обоих фронтах терпел неудачу.

– Мыа… Мыа, – раздалось непонятное мычание совсем рядом.

К сожалению, повернуть голову и посмотреть, что там происходит, у меня не было никакой возможности. Да и уродливое лицо передо мной стало расплываться из‑за асфиксии. Между тем нащупала что‑то волосатое, теплое. Голова работала тяжело, потому я не сразу понял, что это ко мне подкатился Колянстоун.

– Мыа!! – не сдавался он, крутясь на одном месте, что с его нынешней физиологией было сделать довольно непросто.

Моих пальцев коснулось что‑то влажно‑неприятное. Если бы у меня были силы, то я бы даже возмутился. Колясик опять принялся за свое любимое занятие – облизывание пальцев. Правда, спустя пару секунд кожу неприятно резануло, словно у головешки во рту было еще что‑то. Именно это и мешало говорить. Коля, твою мать.

Я, стараясь окончательно не потерять сознание, нащупал неожиданный подгон от рубежника. Что‑то вытянутое, П‑образной формы, с острыми краями. Параллельные ножки у основания были соединены между собой, а вся поверхность на ощупь представала неровной, изъеденной временем. Но что самое главное, вещица приятно холодила пальцы. А что это значит? Железо!

У меня был только один вариант проверить, поможет ли подарок. Поэтому я, не мудрствуя лукаво, всадил штуковину прямо в спину ночницы. И сработало даже лучше, чем я ожидал.

Начнем с того, что нечисть заорала. Так громко, что, наверное, разбудила всех, кого мы не разбудили прежде. Я даже удивлен, отчего чужане до сих пор не выглянули наружу. Опять хист уберег? Ну, учитывая, что его становилось все меньше, скоро бы мы точно привлекли ненужное внимание.

Следующей частью концертной программы стало «освобождение Михаила из цепких лап смерти». Потому что ночница отпрянула прочь, извиваясь подобно ужу, в которого воткнули прут.

– Жжет! Жжет! Жжет! – торопливо повторяла она низким, замогильным голосом.

Ого, так ты, подруга дней моих суровых, значит еще и разговариваешь? Хотя чего я удивляюсь, разумная нечисть, похожая на человека, все логично.

– А ты чего хотела? – с радостью произнес Колянстоун. – И на жопу с резьбой можно найти хер с винтом. Ой, Миша, извини. Ты как сам?

– Нормально, – присел я на задницу, проведу рукой по мокрой грязной голове. – Я же говорил, меня очень трудно убить.

– Разве говорил?

– Ну, может не тебе, а Вите, уже и не помню.

– А я там валюясь возле разрушенной печки, гляжу, скоба. Железная, как в старину выковывали. Ну я и смекнул, что к чему…

Собственно, я уже и сам рассмотрел оружие, точнее орудие, с помощью которого я освободился из лап ночницы. Аккурат между лопаток нечисти торчала потемневшая и изъеденная ржой скоба. Не очень большая, не та, которую используют для скрепления балок, скорее для ремонта телеги или чтобы удерживать угол сундука. Как она вообще оказалась здесь? Видимо, кусок дерева вместе со скобой кинули в печку, чтобы отопить дом. Расточительство и невнимательность, которые, в свою очередь, явились моим спасением.

Что мне пришлось по душе еще больше, железо стало причиной незаживающей раны, через которую вместе с темной густой кровью, вытекал хист. Промысел нечисти пытался закрыть рану, вот только это у него никак не получалось. Ночница продолжала крутиться на месте и слабела, слабела.

Я вытащил «Сайгу», теперь уже окончательно придя в себя, и, дождавшись удачного момента, со всей силы рубанул прикладом ночницу по голове. Та свалилась, почти не трепыхаясь, но все еще живая. А после я подошел и вытащил то, что причиняло ей такую боль – железную скобу из спины.

Забавно, что хист даже у находившейся без сознания нечисти работал на полную. Рана меньше чем за десять секунд затянулась окончательно, хотя самое страшное уже случилось – хиста в ночнице осталось совсем немного. Еще недавно она могла бы схарчить меня за ужином, но после разрушения печати и железного подарка от головешки как‑то вся подрастратилась.

– Делать чего будем, Миша? – тут же, пусть и не без труда, подкатился ко мне Колянстоун. – С одной стороны жалко дуру, ее рубежник подчинил. Сама бы она в жизни человека не загубила. Мучить, пугать до усрачки, это сколько влезет, а так…

– Давно ты стал адвокатом дьявола? – рассматривал я неровную скобу в руках.

– Да я так, просто, – смутилась головешка.

– Рубежник, помоги, – очнулась ночница, быстро оценив ситуацию, – освободи путы и уйду. Не вернусь никогда. Отпусти, ты же добрый.

Я поглядел на «путы» – по сути, толстую нитку, натянутую на ногу. Вот только рубежником надета, рубежником и снята должна быть. Это мне все тоже Колясик разъяснил.

– Добрый, – кивнул я, проглатывая невесть откуда взявшийся комок. – Оттого и так паршиво.

Скоба вошла ровно в висок, успокаивая ночницу навсегда. В былое время я бы действительно отпустил. Тем более после того, как узнал назначение своего хиста – помогать нечисти. И разве не нуждалась ночница в помощи? Думаю, ей она требовалась, как никому другому.

Вот только была тут еще одна правда. Та самая, о которой обмолвился невзначай Колясик. Собаку, которая бросилась на человека, усыпляют. Потому что она уже знает вкус крови и теперь у нее нет никаких границ. Под влиянием рубежника ночница уже загубила несколько женщин, оттого и стала такой сильной. Из‑за вкуса человеческой жизни она бросилась на меня, не раздумывая ни секунды.

Отпускать ее сейчас, проявлять доброту, значило бы обрекать чужан на новые жертвы. И как бы жалко эту несчастную нечисть ни было, пришлось выбирать меньшее из зол.

Смерть ночницы я почувствовал сразу – резким ожогом в груди, а после конвульсией во всем теле. Пришел я в себя, ощущая легкую расслабленность и понимая, что лежу спиной в луже. В который уже раз за вечер? Третий или четвертый? Вот только если предыдущий рубец принес небывалую эйфорию, от нынешнего будто оставался неприятный привкус во рту.

Запоздало я вспомнил, что есть два способа становиться сильнее – либо через потакание хисту, либо через убийства тех, в ком этого хиста тоже достаточно.

– Это правильно, Миша, правильно. Рубежнику рубежное, а нечисти нечистовое. Разные у нас дороги…

– Помолчи, – сказал я ему, тяжело поднимаясь на ноги.

Опять появилось неприятное ощущение тесного, чужого тела. Впрочем, оно было не таким дискомфортным, как в прошлый раз. Я снова посмотрел на мертвую нечисть, тяжело вздохнул и поднял ближайший кирпич.

– Коля, что там надо рисовать, чтобы хист придавить?

– О, щас скажу…

Под неусыпным контролем головешки, мы проводили ночницу в последний путь. Конечно, рубежник говорил, что нечисти могила не нужна, тело само быстро разложится, но я так, прямо руками, выкопал в мокрой земле небольшое углубление, куда свалил убитую. А после придавил кирпичом с руной. Не очень долговечно, но ей на сорок дней хватит.

– И что теперь, Миша?

– Пойдем со стариком побеседуем. Страсть как хочу с ним поговорить.

– Пойдем, – как‑то очень легко согласился Колянстоун, явно смотря на меня с некоторой опаской. – Матерый ты становишься, Миша. Прям как волк‑одиночка.

Я пожевал губу, вспоминая слова из какого‑то старого сериала.

– И не волк, Коля, а санитар леса.

Глава 14

Рубежник застыл от страха. Ужас был написан у него на лице, чувствовался на уровне хиста, да и в целом это стало понятно хотя бы потому, что вещи рубежника оказались разбросаны по всему дому. Митрий спешно собирался, явно намереваясь отчалить куда подальше, но не успел. То ли жадность фраера сгубила, то ли он просто не думал, что все может так обернуться, и оказался не готов. А зря. Как пелось в одной песне: если ты пьешь с ворами – опасайся за свой кошелек.

Чтобы обнаружить причину животного страха рубежника, не надо было быть семи пядей во лбу. Злой мужик на пороге с «Сайгой» в руках, в мокрой одежде и с измазанным в грязи физиономией по русским народным приметам свидетельствовал о скорой встрече с челюстно‑лицевым хирургом.

– Я не буду разуваться, ты не против? – с некоторым злорадством спросил я.

Ответ был простым и однозначным. Митрий находился в таком состоянии, что предложи я сейчас провести здесь парад под цветами радуги, то встретил бы искреннее воодушевление. Хотя, судя по поступкам рубежника, ему самое время покупать БМВ, слушать ночью громко музыку или отправлять исключительно голосовые сообщения.

Я неторопливо прошелся по дому, оставляя за собой грязные следы, и вытащил со Слова Колясика, положив того на стол. А сам сел рядом, глядя на застывшего посреди комнаты Митрия. Наверное, даже захоти сейчас старик сопротивляться, у него не было бы никаких шансов. После убийства нечисти, которую тот привязал к себе, часть промысла покинула рубежника. Опять же, кое‑что он потратил на то, чтобы придавить Вику. Крохи, конечно, но сейчас все имело значение. А у меня… у меня было три доверху заполненных рубца. Плюс, огнестрел. И старик это очень хорошо понимал.

– Бес попутал, – бухнулся он неожиданно на колени, припав лбом к дощатому полу.

Меня от этой сцены немножко затошнило. Сроду не нравилось, когда человек пресмыкался, переступая через свое «я».

– Вот ведь хрен моржовый и все туда же, – выругался Колянстоун. – Ты с больной головы на здоровую не перекладывай. Бесы они хоть существа и пьющие, но довольно порядочные… в определенной степени. А вот ты, мразота, вообще краев не видишь, на рубежника залупился.

– Коля… – подал я знак головешке, которая чересчур уж раздухарилась. – Расскажи, дорогой Митрий, прости, не знаю, как тебя по отчеству…

– Херович он, – подсказал Колянстоун, чем тут же заслужил укоряющий взгляд. – Все, Миша, молчу. Давай ты его и в хвост и в гриву, а я погляжу.

Тоже мне, вуайерист недоделанный. Я вздохнул и продолжил допрос:

– При каких обстоятельствах и когда ты познакомился с ночницей?

– Да случайно, вот те крест, случайно. Я человек старенький, много кого похоронил, потому на погост как к себе домой хожу. Вот и нашел Малашку свеженькую, раннюю. Только второй рубец получила. Она же даже далеко отойти от погоста, ну, в смысле, от кладбища, что на Металлистов, где пятэтажки стоят. Туда и бегалась, кормилась детскими слезами. Но сам же понимаешь, что там – крохи.

– И ты по доброте душевной решил эту ночницу приютить, так?

– Говорю же, бес… – он замолчал, почему‑то посмотрев на Колянстоуна. – Ум за разум зашел. Они же днем слабые, медленные, да еще спят почти всегда, голыми руками бери. Вот я и разузнал, как ее можно пленить.

– Иными словами, свое преступление ты спланировал заранее, – пригвоздил его я, и старик снова бухнулся лбом об пол. Звук получился сочный, громкий, будто в голове ничего и не было.

– Прости, прости.

– Бог простит. Ты ее пленил той шерстяной веревкой. Эта хреновина, кстати, на всю нечисть действует?

– Не на всю.

– Ладно, что дальше?

– Ну и… Понимаешь, Миша, хист у меня такой, подлый. Если гадость кому сделаю – подставлю, обману, – то он растет. Причем, растет очень медленно. Я первое время боролся, так, пакостил понемножку, а потом ломать стало.

– Допустим. А как с этим вяжутся убийства?

– Так со временем я понял, что если подлость душегубством заканчивается, то так мне лучше всего. В смысле, хисту. И не важно, кто кого убивает, лишь бы в результате моих действий к этому все приводило.

Митрий постепенно понял, что прямо сейчас его никто наказывать не будет, даже немного расслабился. Более того, в глазах старика мелькнуло нечто вроде… гордости? Мол, смотри, как все придумал!

Многие рубежники жили поодиночке, хранили свои секреты, все время держались настороже. И это, несомненно, невероятно утомляло. Всем известно, что какими бы бирюками люди ни казались, человеку всегда нужен человек. Иначе вся жизнь не имеет никакого смысла.

Вот и Митрий в моем лице неожиданно нашел благодарного слушателя. Все это в нем сидело довольно давно, но высказаться никому он не мог. Клуба анонимных серийных убийц в Торжке вроде как не было.

– Так что про Малашку? Ты сам ей имя дал?

– Ага, сам, – опять просиял рубежник. – Я ее и подбил смертоубийством заниматься. Не сразу, понятное дело, такое ночнице было не по нутру. Она же страхом живет, да и то детским. Долго с ней боролся – уговаривал, угрожал, пришлось в итоге через детей зайти. Степанида ведь не одна была, с внуком. Потому и Малашка пошла.

– Она… она погибла вместе с внуком⁈ – на мгновение мне показалось, что самообладание вот‑вот покинет меня.

– Нет, что ты, в этом же вся хитрость и была! – даже больше возмутился, чем испугался Митрий. – Я ж недалеко стоял и пацана придавил. Вывел из‑под удара, так сказать, чтобы Малашка еще больше рассвирепела. Хуже нет, чем у ночницы еду из‑под носа уводить. Вот потому‑то она Степаниду и кокнула.

– А внук?

– Да все с ним в порядке, – отмахнулся рубежник. – Ссаться разве что начал, видимо, что‑то да запомнил. Ну так это чужане, еще из‑за них беспокоиться.

Он даже не заметил, как я заскрежетал зубами. Старика спасло лишь то, что выдержка у меня была дай бог каждому. Одно из хороших качеств, которому научила родная милиция.

– А дальше уже дело техники. После первой чужанки все полегче пошло, хотя я и перестраховывался, выбирал тех, у кого дети. Но Малашка уже не сильно противилась. Еще бы, она за Степаниду два рубца отхватила, представляешь? У нее же по природе что – пугать, чтобы штаны мочили. А тут убийство!

Митрий поднял палец вверх, словно собирался им проткнуть потолок. Он уже настолько разошелся, что спроси его, почему рубежник стоит на коленях посреди комнаты, старик бы очень удивился.

– Через нее и мне польза пошла. Основная часть хиста уходила Малашке, а я уже так, собирал что оставалось. Но вот третий рубец взял.

– Чужан, значит, придавливал и таким образом на смерть посылал?

– Эх, Миша, не понял ты ничего. Говорю же, у меня хист такой, особенный. Если бы насильно на смерть отправил, то хист бы не всколыхнулся, подлость не засчиталась. А так я обманом все проворачивал. Они все на смерть вроде как по доброй воле пошли. Забавно, да?

Я отвел взгляд в сторону, чтобы не сказать все, что я думаю по этому поводу. Лично мне подобное виделось каким угодно, но вот точно не забавным.

– Меня зачем убить пытался?

– Так я все равно уходить хотел, примелькались мы тут с Малашкой, остальные рубежники, опять же, что‑то подозревать стали. Чужане всем, как собаке пятая нога, но если они от нечисти мрут, то ничего хорошего ожидать не приходится. Особенно если нечисть изловить не получается. Я им про буку наводку дал, даже в Тверь написал. На то и надеялся, что такую челобитную проигнорируют. Ведь мелочевка же. А тут ты…

Митрий шумно засопел, словно бы размышляя о том, как все могло сложиться. Я не мешал, тем временем медленно дыша и успокаиваясь. Очень хотелось сделать что‑нибудь нехорошее, тянущее сразу на несколько уголовных статей. Нет, Миша, бить людей плохо, даже если они, мягко говоря, нелюди.

– Я и подумал, если столько хиста за чужан дают, что же за рубежника будет. К тому моменту Малашка уже сильная стала, так что за нее я не переживал. А ты слабый, всего два рубца. Опять же, присмотрелся, человек ты хороший, отзывчивый, у меня на подобное глаз наметан. Я сразу понял, что ты грудью на амбразуру прыгнешь. Так и получилось. Только…

Впервые за все время Митрий будто бы вспомнил, в каком амплуа он здесь находился. Даже заозирался по сторонам.

– Только ты ее убил. Я не сразу понял, что произошло – связь разорвалась, а вместе с нею и часть хиста ушла. Думал, может, сбежала, дура. А когда догадался, то уже…

Он шумно выдохнул, разочарованно разведя руками. Мол, гляди, вон оно как. Не знаю, на какую реакцию рассчитывал рубежник. Я его пожалеть должен был, что ли? Даже сбрасывая со счетов мою неудачную попытку убийства, крови у него на руках оставалась порядочно.

– Не убивай, прошу, не убивай.

– Миша, валить его надо, – отозвался Колянстоун, который проявил чудеса выдержки – молчал около пяти минут, когда взрослые разговаривали. – Ты видел, что за жук, а? Конечно, хорошо на чужом хрене доехать до рая, если жопа не твоя.

Вместо ответа, я шагнул вперед и не без удовольствия вырубил рубежника прикладом. Тот кулем рухнул на пол, а я задумался. Что‑то после обретения хиста со мной действительно происходило. Раньше мне так не нравилось бить людей. А сейчас просто какая‑то отдушина появилась. Может, это я становлюсь каким‑то нехорошим человеком?

С другой стороны, и таких откровенных мерзавцев я не встречал, а я ведь повидал разного дерьма. Порой приходилось его даже столовой ложкой хлебать. Но рубежники, конечно, в плане антигуманизма бежали впереди планеты всей.

Руки и ноги старику я связал найденной в доме веревкой. Хорошо связал, еще и перетянул между собой. И рот кляпом заткнул, на всякий случай, вдруг он начнет на помощь звать, а тут какой‑нибудь рубежник и откликнется. А затем вынес наружу и кинул на заднее сиденье «Вишенки». После чего вернулся за головешкой, которая уже принялась голосить на всю Ивановскую:

– Миша, Миша, я думал, ты меня забыл!

– Тебя забудешь.

– А чего мы с этой плесенью делать будем? По‑хорошему, зуб за зуб. В лес хочешь вывезти, чтобы подальше от лишних глаз? Да и хиста с него немного достанется.

– Вот уж спасибо, не надо. Этот хмырь должен предстать перед законом.

Колянстоун посмотрел на меня как‑то очень уж выразительно. Примерно как чиновник, которого вчера посадили на место с хорошим финансовым потоком, а сегодня сказали, что воровать нельзя. Вот только свои сомнения озвучивать не стал.

А я завел «Ниву» и направился прочь из очень небезопасного к одиноким женщинам с детьми города. Казалось, живи да радуйся. После всех неприятностей мало того, что остался без лишних дырок в теле, так еще и рубец заимел. Вот только никакой радости я не испытывал, скорее горечь. Три женщины стали жертвой полоумного старика, точнее, его хиста.

Терзала ли меня их гибель? И да и нет. Когда насмотришься порядочно смертей, в том числе насильственных, то конец человеческой жизни начинаешь воспринимать как некую данность. Нечто само собой разумеющееся. По‑другому нельзя, если не отгородиться, если пропускать все через себя, то либо свихнешься, либо довольно быстро твоя карьера в правоохранительных органах закончится.

У меня имелся страх иного рода. Я боялся, что этому гаду все сойдет с рук. Это в моем, старом мире все было просто – у каждого человека, даже самого последнего, существовали права. Пусть зачастую и чисто теоретически. В мире рубежном право было одно – сильного. Здесь чужане воспринимались как расходный материал. Вот поэтому я и опасался, что на мои заявления могут просто пожать плечами и сказать: «Ну, бывает».

Больше, чем вселенскую несправедливость, я ненавидел ездить по ночам. Однако сейчас выбора не было, я бы не смог спокойно спать целую ночь, зная, что этот вопрос не решен. Поэтому и гнал сквозь ночную мглу, навстречу извечному рубежному вопросу: «Твари чужане дрожащие или право имеют?». Само собой, не право тюкать старушек топором, а в целом.

Кровь бурлила внутри, мысли роились в несчастной голове, даже Колянстоун, который лежал поверх рюкзака и пытался поначалу поддерживать беседу, замолчал. Но не смотрел в окно или заснул, а с опаской поглядывал на меня, словно это я его решил отвезти на суд.

Пронеслись мимо последние дома, мелькнули под колесами железнодорожные пути, и моя «Нива» закачалась на проселке. Совсем недолго, потому что проторенная дорога здесь была только одна.

Что мне не понравилось, в Подворье оказалось темно. Мне почему‑то казалось, что тут всегда кто‑то должен быть на дежурстве. Ну, вдруг у кого‑то случится форс‑мажор, как у меня. Выяснилось, что не казалось.

Едва я выскочил из «Нивы» со вполне справедливым намерением рвануть напрямую к особняку, рядом выросла массивная фигура рубежника. Даже удивительно, как он так бесшумно подобрался. Правда, заметив меня, ратник поскучнел:

– Тебе чего, Егерь?

Надо же, как быстро прижилось прозвище. Да и популярность моя, как и говорил Шига, действительно бежала впереди. Я вот не помнил, как зовут собеседника, хотя видел его единственный раз среди толпы рубежников на собственной присяге.

– К воеводе. Срочное дело.

– А, ну иди. Только она спит. А Прутиха жуть как не любит, когда ее будет.

– Кто же любит, – буркнул я, выгружая связанного Митрия.

Ратник появление второго действующего лица данной пьесы воспринял с небывалым энтузиазмом. Я его понимаю, тут всю ночь ходишь взад‑вперед, охраняя разве что сон воеводы, и вдруг такой концерт. Да еще и бесплатный. Надо ли говорить, что никаких препятствий он мне чинить не стал?