Текст книги "Межевик. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Билик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 33 страниц)

Глава 6

Говорят, что через пять рукопожатий можно дотянуться хоть до президента. Главное, знать, кому именно жать эти руки. В провинции дело обстояло еще проще: я пришел к выводу, что в Твери достаточно трех «ручканий», а во Ржеве и вовсе двух. Скажу больше, я не удивлюсь, если случайный посетитель одной из наливаек окажется местным мэром.

Вот и в данном случае нужный мне человек уже был известен, осталось всего ничего – поговорить с ним и найти общие точки соприкосновения. Что они будут – в этом сомнений нет, вопрос в другом: понравится ли мне то, что я услышу. Здесь все определенно – точно не понравится.

К моему огромному удивлению, Кирпич слишком просто пошел мне навстречу, пригласив к себе на завтра. Без лишних издевок, подколок и прочих унижений, которые сильные мира сего часто любят использовать по отношению к слабым. Даже пробурчал что‑то вроде: «Может, и мою проблему решишь». Что бы это ни значило.

И объяснение с Верой вышло вполне себе неплохим. Так бывает, когда вместо всей правды выдаешь небольшой кусочек… лжи. Я уверил дочку, что ситуация на мази, только из‑за бюрократических процедур процесс освобождения ее будущего свекра будет не одномоментным, а затянется на неделю‑две.

Что порождает вранье? Верно, очень нехорошие последствия. Наверное, дело в том, что я всю жизнь был неправильным отцом. Не стучал кулаком по столу, не говорил нечто вроде: «Пока ты живешь в моем доме, будешь делать, что я скажу» и вообще не увлекался ультиматумами. Наверное, потому что знал – ответка от дочки будет суровой.

Иными словами, я выстроил доверительные отношения и теперь пожинал плоды этого воспитания. Вера поверила мне сразу и безоговорочно. Более того, заявила, что раз уж все действительно нормально, то она останется здесь, с Леней. Нет, конечно, если бы все оказалось плохо, ей бы пришлось ехать со мной во Ржев и хорониться до поры до времени, а так…

С одной стороны, вроде бы ничего ужасного. Лично я не сомневался в собственном успехе хотя бы потому, что другого варианта развития событий не существовало. Я видел конечную цель, а вот дорогу, которой нужно прийти к ней, предстояло еще проложить. С другой, мне было бы намного комфортнее и спокойнее, если бы дочь оставалась со мной. Однако Вера заявила, что она достаточно взрослая и теперь сама может принимать решения, из‑за которых после будет страдать. В смысле, станет нести ответственность.

Она даже не позволила мне довезти ее до квартиры Лени. Видимо, Вера догадывалась, что я не испытываю особой любви к ее выбору жизненного спутника. Лишь позволила добросить ее до Беляковского переулка, ткнулась губами в щеку, заметив, что я давно не брился, и махнула рукой.

– Вера, сидеть, как мышки, никуда не высовываться, – крикнул я ей вслед. – На тусовки не ходить, продукты заказывать через доставку.

– Па, ну какие тусовки? – будто бы даже обиделась дочка, развернувшись на ходу.

– Я просто предупреждаю.

– Да я все понимаю, любое неверное движение сейчас может и обязательно будет использовано против тебя.

– Именно так.

– Ладно, па, пока, – уже почти добралась она до перекрестка.

– Ты хоть звони изредка…

Мне показалось, что последние слова утонули в пустоте. У Веры были великолепные отношения с матерью, а со мной, несмотря на все попытки и либеральное воспитание, порой возникало странное неловкое чувство. Такое бывает, когда ты думаешь, что ведешь веселый и непринужденный разговор, но стоит тебе замолчать, как тишина начинает давить будто толща воды при погружении.

Вот у кого не было неловких пауз, так это у одного товарища без лишних частей тела.

– Жрать до пота, срать до слез, как работать – так понос! – выдал Колянстоун сразу, как только я достал его со Слова.

– Мне нужен переводчик с обрубочного.

– Я к тому, что ты, Миша, совершенно не прав. Мы же с тобой вроде как партнеры, а ты так неуважительно со мной обращаешься. Этот чужанин, поди, думает теперь, что Николасостоун некто не заслуживающий уважения. Миша, ты понимаешь, репутацию очень трудно заработать и довольно легко потерять. У нас вот был Петя, овцее… в общем, овечий ловелас…

– Я как‑то пропустил момент с зарабатыванием репутации, – прервал я говорливого рубежника, не желая слушать о сомнительных похождениях некоего Петра. – Это раз. Два – мы не партнеры, здесь все решаю я. Если тебе показалось, ввиду моих некоторых вопросов, что у нас отношения на равных, то тебе показалось. Третий пункт, который вытекает из предыдущего: когда я разговариваю и ты по какой‑то нелепой случайности оказался рядом, это совершенно не значит, что твоего слова ждут.

– Извините, что вашу кашу своим хреном помешал, – ничуть не смутился Колянстоун. – Ладно, был не прав. Что делать будем?

Только теперь я окончательно понял, что с головешкой решительно нельзя поругаться. Как это сделать с человеком (пусть и вполне полноценным), который даже не знает, что такое обижаться.

– Суп с котом.

– Суп? – только сейчас вынырнул из собственных размышлений жиртрест, который держался за живот. – Суп был бы кстати.

Я забыл спросить дочку, купила ли она ему шаурму или нет. Вера – девчонка вредная, особенно с теми, кто ей не нравился. А Витя, как нетрудно догадаться, особых симпатий не вызывал.

– Да понял я, понял, – ответил я, сворачивая к ресторанчику «Старый Баку».

Место я помнил еще по своей предыдущей службе, у нас тут несколько раз проставлялись вышестоящие чины. Единственное, что отложилось у меня в памяти – здесь было немного дороговато, но вкусно. Но мне подумалось, что теперь, когда каждый день может стать последним, не время думать о деньгах. К тому же, у меня на кармане все еще лежало пять монет серебром, которые, как я понял, можно было обменять на обычные деньги по вполне неплохому курсу.

– Добрый день? Вас будет трое? – приветствовал меня пузатенький официант южных кровей. – Где сядете: снаружи, внутри? Плед для вашей дамы нужен? Стульчик для ребенка понадобится?

Я отвечал однозначно, для себя сразу обрисовав всю картину. Хист в очередной раз глумился надо мной, теперь обозначив Витю как женщину (в первый раз, что ли?), а Колянстоуна превратив в ребенка. Думаю, в годовасика, первым словом которого явно стало не «мама» и не «папа».

И пока моя «дама» бодро заказывала все мясо, на которое только падал ее глаз под удивленно‑одобрительный взгляд официанта, я погрузился в собственные думы, размышляя над предстоящим разговором с Кирпичом. А подумать было над чем.

Что у Ридигера с его связями какая‑то сложная задача – это однозначно. Я сомневаюсь, что он решил прибегнуть к моим услугам из‑за нашей большой любви. Или напротив, чтобы насолить. Несмотря на взаимную антипатию, никаких счетов у нас не было. Мстить я не собирался из‑за дочери, да и кому теперь мстить? Его непутевый сынок кормит червей, так что все быльем поросло.

Но в каком же отчаянье Ридигер, что захотел встретиться со мной? И что именно пообещал Кирпичу? Тот ведь знал примерно, что я отвечу, но все равно решил вписаться. Интересно, все очень интересно.

Я так задумался, что полностью отключился от реальности. Даже трескотня головешки не трогала меня. Зато это получилось у здоровенной откормленной крысы. Точнее, сначала мне показалось, что это крыса. Наверное, сработало старое восприятие мира – если под ногами бегает нечто с внушительным хвостом, да еще возле общепита, то это вряд ли длиннохвостый резвый котенок.

Не успел я сделать недовольное выражение лица, как головешка отреагировала на появление сомнительного грызуна.

– В поле ветер, в пи… простите, в лоханке дым. Совсем Тверь не та, смотри, Миша, у них уже шишиги днем по улицам бегают.

Только теперь я присмотрелся и заметил, что крыса действительно имеет слишком уж мохнатую шкуру, да формы она скорее не вытянутой, а круглой. Более того, стоило головешке обмолвится о шишиге, как и Витя подался вперед, забыв на мгновение о еде и официанте.

– И правда шишига… – пробормотал он.

– Простите, шакшуки нет, – дежурной улыбкой ответил халдей. – Могу предложить помидор‑юмурту. Они довольно похожи…

Витя тряхнул головой, сбрасывая с себя наваждение, и вернулся к самому важному в жизни жиртреста – продолжил подсчет калорий на глаз. По его словам, после того, как он начал жить со мной, он стал очень плохо питаться. Даже намного хуже, чем когда жил на улице. По мне так Витя попросту свистел, но справедливости ради я действительно порой забывал про его режим питания. Сам я привык к частым пропускам обедов и ужинов, а вот жиртрест из‑за подобного страдал.

Я же, наблюдая за метаниями шишиги, заметил одну небольшую странность – в движениях нечисти не было никакой логики. То есть сначала она пробежала в сторону кухни, затем вернулась ко входу, бросилась к асфальтированной тропинке, а после все повторилось.

Складывалось ощущение, что шишига живет по какому‑то запрограммированному скрипту, если подобное можно было применить к нечисти.

– Бешеному лосю рога не в тягость, – заметил Колянстоун, который также наблюдал за страдалицей. – Либо с ума сошла, либо укусил кто.

– Кто ее мог укусить?

– Так упыри те же. Вот и хреначит ее.

Я представил какого‑нибудь благообразного упыря, который ловит эту мелочь и впивается в нее зубами. Бред. Нет, я помню, что лихоманкой можно заразиться и прочими методами. Так что предположение не лишено здравого смысла. А еще помню, что рубежникам эта беда не особо страшна, пока упыри не распространяют свой вирус среди мне подобных. Поэтому поднялся со своего места и направился к шишиге.

Можно было сказать, что мне надоело постоянное мельтешение, отвлекающее от собственных невеселых мыслей. И это была бы правда, только не вся. Здесь имелось еще кое‑что, уже сложно объяснимое. У меня внутри родилась некая убежденность, что именно так и нужно поступить. И это чувство очень хорошо замаскировалось под собственные мысли.

Сделал бы я так раньше? Да вот черт его знает. Может, да, а может, и нет. В любом случае, я бы задумался. Привычка не лезть туда, где твоей помощи не просят, служба высекла в граните жирными буквами. Теперь у меня и мысли не возникло, что нужно поступить как‑то иначе. Может, это и есть то самое треклятое влияние хиста, о котором говорил жиртрест?

Вот Леша Ломарь со временем стал испытывать жуткое удовольствие, когда люди страдали. Когда он их ломал. А ведь изначально рубежник таким не был. Нет, возможно, подобная гадость сидела в нем, но где‑то глубоко, за семью печатями. И если бы не хист, то никогда бы наружу и не вылезла.

Это что, я теперь действительно буду бросаться всякий раз к нечисти, которую надо спасти? Нет, я не плохой человек, но подобная перспектива меня не радовала. Всегда необходимо действовать с холодной ясной головой.

Но это так, лирическое отступление. Глупо говорить самому себе: «Нет» и усаживаться обратно.

Я осторожно приближался к мечущейся шишиге, уже очертив в своей голове определенную траекторию. И вместе с тем отщипнул от себя кусочек хиста, собираясь накинуть его на нечисть. С каждым разом обращение с собственным промыслом проходило все увереннее. Хотя, чего я удивляюсь, так работает со всем. Сначала глаза боятся, а руки из задницы, а после сотой итерации ты уже спокойно собираешь ядерный реактор среди горных хребтов Гиндукуша.

Потому, наверное, сейчас я сразу почувствовал и хист нечисти. Крохотный, похожий на нечто грязное, липкое. Впрочем, было еще что‑то, отдаленно напоминающее нить. На одной стороне оказалась шишига, а на другой… Вот черт его знает, эта самая нить уходила куда‑то далеко, при этом не провисала, а все время подтягивалась, будто кто‑то удил, а в качестве приманки выступала нечисть.

Я многого не понимал в рубежном мире, до сих пор действуя с храбростью не очень умной мартышки, – нажимал куда не попадя и дергал за все, за что только было можно. Однако сейчас пришло четкое осознание, что вот эта нитка – вообще ни фига не нормально и так быть не должно.

Шишига в очередной раз выскочила на небольшую площадку перед входом в ресторан, тогда я и решил, что пора действовать. Наступил на эту самую нить, взял в руку и прежде выпустил хист. Промысел являлся удивительным по своей сути, всегда выступая в роли того, что тебе в данный момент было нужно. Сейчас он предстал подобием ножа, сноровисто резанув по невидимой «нитке».

Правда, прежде случилось еще кое‑что. Стоило мне взять ее, как в голове прозвучал неприятный голос – старый, надтреснутый, принадлежавший явно столетнему деду. Я даже пытался что‑то разобрать, но говорили «на том конце трубки» слишком неразборчиво.

Зато стоило хисту коснуться этой «нити», как меня чуть ли не оглушило от вопля. Того же, старческого, только теперь на пару октав выше.

– Жертва!.. Добыть!.. Ценой жизни!..

Благо, этот Dolby Surround звучал недолго. Второй «порез» разорвал связь между «старичком» и шишигой, и несчастная нечисть повалилась на асфальт, практически лишенная сил. Я бережно подхватил ее, почти без брезгливости разглядывая чудаковатое создание.

Нет, нечисть действительно оказалась похожа на крысу, разве что более внушительную в размерах. Шерсть у нее была странная, от грязи собранная клочками, вместо ног – широкие лапы, а вот руки вполне себе антропоморфные. Да и лицо – нечто среднее между ежом и человеком. Однако стоило нечисти приподнять веки и взглянуть на меня карими прищуренными глазками, я сразу понял, из наших – разумных.

– Спасибо тебе, рубежник, – заговорило создание писклявым голоском. – Не понимаю, что произошло, все было странно. Словно в забытьи каком‑то. Сказано было – найти… Найти… Не помню, что найти. И кто сказал, тоже не помню. Но велено отправляться сюда. В общем, спас ты меня.

Последнее я понял уже без лишних слов, потому что мой хист без всяких предупреждений скакнул вверх. Да, не намного, но и шишига крохотная, еще не кролик, но уже не крыса.

– Говоришь, не помнишь, кто тебя в Тверь послал?

– Какую Тверь? – встрепенулась нечисть, воровато обернувшись. – Город? Это город? Чужанский? Мамочки святы!

Правда, лучше бы она это не делала. Потому что стоило шишиге провести рекогносцировку, как нечисть задрожала всем телом.

– Как же это… Как же… Город. Как же…

Крохотный комочек ловко спрыгнул на лапы и бросился наутек. Правда, ровно на половине пути замер, словно раздумывая над чем‑то, а после обернулся.

– Рубежник, если у тебя нужда какая будет в Озерном краю, ты Лиходея крикни. Меня там все знают. А тебя я запомнил, вовек теперь не забуду.

Последнее пусть и звучало как угроза, но я понимал, что нечисть и правда хочет отплатить мне чем‑то хорошим. «Доброе дело веками помнится». Вот ведь, может, в этом действительно что‑то есть?

– Миша, – позвал меня жиртрест. – Ты люля кушаешь? – поинтересовался Витя, который все это время и не прекращал терроризировать кухню своими заказами. – А то я взял, а теперь не знаю, осилю ли.

Дела… Если жиртрест действительно сомневается в собственных силах, то мне надо бежать оформлять кредит. Похоже, он заказал вообще все, что только было в меню. Вот и головешка подтвердила мои подозрения.

– Миша, не переживай, Витя тут хорошо постарался, всем хватит. Вот на что жиртрест непутевое создание, а по хозяйству порой удивляет. И это правильно. Солнце встало выше ели, время с… спать, а мы не ели.

Я с сомнением покачал головой и пошел мыть руки. Несмотря на подлянку Вити (но тут сам виноват) и предстоящий разговор с Кирпичом, настроение немного улучшилось. То ли из‑за еще одной спасенной единицы нечисти, то ли из‑за чуть поднявшегося хиста. Так сразу и не разберешь. И даже чуйка, будь она неладна, молчала.

Глава 7

Путь до дома дался на удивление тяжело, что для меня оказалось довольно неожиданным. Обычно, когда у тебя есть собеседник, пара часов на трассе проносятся быстро. Но несмотря на болтливого Колянстоуна, который издевался над охающим Витей, меня периодически клонило в сон.

Что до жиртреста, то он действительно сделал практически невозможное – обожрался почти до потери сознания. Можно было только представить, как удивлялись официанты и кухня ресторана.

Первый раз, когда Витя в обличие чуть полноватой женщины заказал половину меню (а оно, на минутку, было более чем обширным). А второй, когда эта мечта поэта за один присест сожрала все принесенное. К чести, мне даже перепали люля, жареные баклажаны и тирамису. И то десерт достался по той простой причине, что Витенька оставлял все самое вкусное на финальный поединок с поджелудочной, но из‑за скромных размеров своего чрева, попросту не смог сожрать сладенькое.

Я даже до машины вел за ручку. При этом жиртрест очень убедительно просил не толкать его, иначе существовал риск извлечение продуктов не вполне естественным путем. А учитывая, что наел его обжоршество на двадцать восемь тысяч (у меня эта сумма даже в голове не укладывалась), смотреть на подобное действо было бы очень грустно.

Нет, мне не особо жалко денег, хотя на такую сумму раньше я бы мог жить не одну неделю. Из головы все не шел предстоящий разговор с Кирпичом и проблемы дочери, которые автоматически стали моими. Наверное, именно из‑за перегрузки нервной системы и случилось экстренное выключение центрального процессора.

– Миша! – одновременно завопили приживалы, когда машина чуть вильнула в сторону.

– Чего? – я понял, что закрыл глаза.

Всего на секунду, но этого хватило, чтобы оказаться на встречке. Повезло, что трасса была пустая.

– Он еще спрашивает⁈ – возмутился Колянстоун. – Хреначит Прошка, как по… звезде ладошкой! Чуть не угробил нас!

– Тебя разве так просто убить можно? – поинтересовался я, включив «аварийку» и останавливаясь у обочины.

– Да хера лысого ты меня так убьешь, – как‑то чересчур агрессивно согласилась головешка. – Вот только улечу я куда через лобовуху в лес, кто меня потом найдет, а? То‑то же.

Сложилось ощущение, что нечто подобное с Колянстоуном уже приключалось. Слишком красочно он обо всем этом рассказывал.

– Миша, ты чего? Случилось что? – вкрадчиво поинтересовался жиртрест.

Я вздохнул. Вот с чего начать рассказывать, если вообще начинать? Жизнь Вити длилась от одного приема пищи до другого, остального он будто бы даже не замечал. На помощь пришел Колянстоун, у которого всегда имелось что ответить, особенно, если его об этом не просили.

– Слепому не покажешь, идиоту не докажешь. Проблемы у нас, Витя. У Мишиной дочки хахаль, у этого хахаля батя, а у этого бати… смерть в яйце. Простите, просто к слову пришлось, весело же, да? В общем, все сложно там.

– Замечательно рассказал, – кивнул я. – Просто отчет министра финасов. Ничего критичного, Витя, не бери в голову. Скажем так, башка чего‑то тяжелая.

– Что значит, не бери в голову? – и не думал затыкаться Колянстоун. – Витя у нас же как жирная плечевая предпенсионного возраста. Только в голову и берет.

Довольный собой, Колянстоун хихикнул.

– Вы чего, не поняли, что ли? Вот хуже нет, чем собственные шутки объяснять. Ладно, смотрите, плечевая – это…

Не желая слушать очередную пошлятину, я вышел из машины. Чтобы размяться и немного освежиться. Но вот чего не ожидал, что находившийся в состоянии относительного покоя и медленного переваривания еды жиртрест ломанется следом. Хотя чего я удивляюсь, головешка кого хочешь из себя выведет. Вот сейчас он причитал почем зря, по одной простой причине – наружу его никто с собой брать не захотел.

– Миша, есть одно средство, только оно… нехорошее.

– Ты про что?

– Чтобы не уснуть. Помнишь ведь про мою природную магию?

– Ты мастерски водишь вокруг пальца, – кивнул я.

– Я мастерски создаю иллюзии, – словно бы даже обиделся брюхач. – Но дело в том, что правильно подобранная реальность может много чего сделать.

– Тебе бы в управляющую компанию работать идти. Вроде по делу все говоришь, а ничего не понятно.

– Смотри. Только постарайся сильно не удивляться.

Витя дотронулся до меня своей жирной ладошкой и все вокруг преобразилось… Нет, в том‑то и дело, что ни машина, ни дорога, ни деревья, ни даже борщевик, который заполонил всю нашу Тверскую область… простите, Княжество, не исчезли. Просто все они стали… другими.

Моя «Вишенка» из грязного внедорожника внезапно превратилась в сверкающую, словно только выехавшую из мойки, где ее еще и отполировали, машину. Я такие видел лишь в старых советских журналах.

Дорога будто бы стала ровнее, пропали неровности, ямки, ухабы. Теперь она напоминала автостраду из какой‑нибудь Америки.

Сухие ветки на деревьях исчезли, листья и иголки попышнели, стволы вытянулись, уходя почти до самого неба.

Да что там, даже мерзкий борщевик походил теперь на раскидистый пастернак, пушистый, почти невесомый. Хотелось провести по нему ладошками, только нечто разумное внутри меня убеждало, что так делать не надо.

Все вокруг внезапно налилось цветом, словно некто сидевший там, наверху, выкрутил ползунки на своей приборной панели на максимум. Кровь забурлила в венах, посреди этого буйства палитры захотелось бегать, хохотать, впитывать каждый кусочек нового мира.

– Бытие определяет сознание, – задумчиво пробормотал Витя.

Он единственный остался прежним и теперь выглядел неприятной кляксой посреди великолепной картины.

– Дела… – протянул я, все еще пытаясь совладать с воодушевлением. – Так, погоди, это же все не правда?

– Конечно. Просто добавил немного красок в окружающий тебя мир. Но так как я не менял форму и содержимое, лишь навел резкость, эффект вышел соответствующий. Вроде бы все узнаваемо, но вместе с тем ново. Теперь до Ржева точно не уснешь.

– Да какой там уснуть, – согласился я. – Мне до дома бежать хочется. Что называется, вывел из зоны комфорта, в хорошем смысле этого слова.

– Да че там за зона комфорта такая? – разорялся оставленный на сиденье Колянстоун. – Пустите хоть посмотреть!

– Чтобы выйти из зоны комфорта, в нее надо сначала войти, – ответил я ему, пропуская жиртреста и садясь в машину. – А у нас денег нет… теперь.

– Да, Витя пожрать не дурак. Если так пойдет, то по миру пустит.

– Ну хватит. Ты, Коля, сам знаешь, что деньги для рубежника, это пустое, – с тяжелым кряхтением пристегнулся брюхач. А меня даже гордость взяла, приучил все‑таки жиртреста к безопасности.

– Какой я тебе Коля, нечисть? Я Николасостоун, для совсем друзей, Колянстоун, – глянул он на меня. Хотя остыл быстрее, чем девяностолетний дед в морге. – Но вообще Витя правду говорит. Я не знаю, как это происходит, но деньги для меня никогда проблемой не были.

– Только не говори мне, что надо составить карту желаний и всякую такую лабуду, – тронулся я с места.

– Нахер ваши стеллажи, на полу пусть все лежит, – весело отозвался Колянстоун, – Чего это за карта желаний? Пергамент какой зачарованный? Артефакт?

– Нет, просто пишешь на ватмане, что ты больше всего хочешь, можешь фотографии клеить. А потом мысленно притягиваешь. Визуализируешь.

– У меня бы одни бабы были, – честно призналась головешка. – Короче, не карта желаний, а обычный порножурнал. У нас все попроще. Что больше всего хочешь, то и придет. А вот что сердцу натужно, то нахер не нужно.

– Всегда бы так работало, – отозвался я.

Дай бог вообще, если с деньгами все будет так просто. У меня была совсем неплохая подушка, но в последнее время серьезной работы не подворачивалось, а с Витей расходы как‑то слишком уж резко увеличились. По миру мы не пойдем, но в дальнейшем осетра придется все‑таки урезать.

Однако ведь и польза от жиртреста имелась. После его вмешательства, от сна действительно не осталось и следа. Я ехал вроде бы по родной дороге и пялился в окна, пытаясь разглядеть каждый кусочек изменившегося мира. Сейчас я ощущал все окружающее так остро, словно был под… сравнение возникшее в голове, оказалось очень неприятным.

Правда, мой пыл не поутих. Стоило въехать во Ржев, как я чуть ли из окна не высовывался, разглядывая здания, сверкающую на солнце Серебрянку, наши зеленые, сочные склоны. Сейчас я так любил Россию и провинцию, как не снилось группе «Любэ». А мой скромный домик показался верхом архитектурной мысли. Такой уютный и красивый, что глаз не отвести.

Я вышел отворить калитку, чтобы загнать машину и даже не заметил, как проворно выскочил за мной Витя.

– Миш, хватит уже, – торопливо сказал он и вновь коснулся меня.

От резкой перемены аж руки задрожали. Я смотрел на рассохшуюся кривую изгородь, проржавевшие петли на калитке, сорную колючую траву под ногами вперемешку с прошлогодним сухостоем, и хотелось волком выть, так стало паршиво.

– Это что? – спросил я.

– Последствия. Так всегда бывает, – как бы извиняясь, пожал плечами Витя. – Всегда настает момент возврата в реальность. И после той, красочной и невероятной картинки, она кажется ужасной. Леша это состояние не любил, потому и колотил. Считал, что я виноват.

– Ну конечно, – почти сразу дошло до меня. – А я‑то думаю, зачем рубежнику понадобилась нечисть, которая только и делает, что жрет. Да так, что он готов был за тебя биться.

– Вообще‑то я очень полезный бываю, – задрожали губы у брюхача.

– Да, Вить, извини, я просто словно не в себе из‑за этого отката.

– Я понимаю, так всегда, – повторил жиртрест. – Но если уж пошел такой разговор, то Ломарь не только для себя меня держал. Бывало, попадал к нему кто‑то из крепких, несговорчивых людей, тогда наставал и мой черед. Я ведь способен сделать мир не только прекрасным, но и наоборот.

Я посмотрел на нечисть, наверное, уж слишком сурово. Потому жиртрест поторопился оправдаться:

– Но делал я все это исключительно по принуждению, Миша. И никакого удовольствия не получал.

– Кто у вас там удовольствие не получал? Вы опять, что ли, в этой своей зоне комфорта? – завопил из машины Колянстоун.

– Все нормально, Витя, не бери в голову, – подбодрил я жиртреста. – Теперь хотя бы будем знать.

Ощущения после испытанной эйфории были ужасные. Голову будто стянуло стальным обручем, в висках отбойными молотками стучала кровь, тело тоже потяжелело, на спину словно повесили невидимый рюкзак. И это помимо тех вещей, которые находились на Слове.

Да и внутри такое пакостное, гадливое ощущение было, будто весь день меня преследовала сплошная череда неудач. Вообще, этот «дивный новый мир» с последующим возвращением в реальность очень уж походил на работу синтетических психотропов. Там тоже сначала чувствуешь себя властелином мира, легким, сильным, всемогущим, а потом голову поднять не можешь, когда действие «чудо‑таблетки» заканчивается.

Сам я, понятное дело, такое не пробовал. Мозгов у меня побольше, чем у кильки. А вот примеров загубленных жизней насмотрелся сполна. Поэтому предпринял единственное верное решение:

– Витя, давай больше без этих иллюзий. В следующий раз я лучше остановлюсь и немножко посплю, как Штирлиц.

– Хорошо. А кто это?

– Дубина, классику знать надо! Миш, ну забери ты меня, сколько можно меня мариновать. Я тут весь в поту и хрен во рту!

Я достал Колянстоуна и хотел было уже направиться домой, чтобы упасть на кровать и не двигаться до следующего утра, потому что ни сил, ни желания на подобное у меня не было. Однако не успел.

– Миша! Миша! – ко мне устремился сосед‑Димка, на ходу подтягивая пузырящиеся на коленях штаны. – А я тебя весь день жду. Даже на работу не поехал.

Я хмыкнул. Судя по плавающим глазкам, не отправился он на трудовую вахту по совсем другой причине.

– Здорово, а ты опять какой‑то куль приволок. Снова гречка?

Он указал на Витю. А, ну да, первый же раз жиртрест предстал в виде бесформенного мешка. Видимо, хист решил и дальше определять для соседа брюхача именно так.

– Капусту еще взял, – указал он на головешку. – Суп варить будешь?

«Качан» от возмущения даже ойкнул и явно пожелал что‑то ответить. Но я закрыл ему кочерыжку рукой.

– Дима, ты что‑то сказать хотел?

– Хотел. Здорово.

Он протянул руку, которую я пожал. В нос ударил запах сигарет, чеснока, водки и пота. Меньше всего в подобном настроении, помноженном на откат, мне хотелось вести светские беседы под аккомпанемент такого амбре. Более того, первым желанием было попросту «отвести» соседа хистом.

Так, Миша, спокойнее, это не наши методы. Ты не рубежник в полном смысле этого слова, скорее межевик. Вот и будь лучше коллег по рубцам. Тем более соседи – они порой ценнее родственников. С последними ты можешь не видеться несколько лет, а с Димкой я сталкивался стабильнее, чем он с упреками жены. Как бы ни хотелось, но с соседями надо дружить.

Так что выдох, вдох. Точнее, лучше какое‑то время не дышать.

– Говори, – постарался я сказать, как можно миролюбивее.

– Короче, Миша, я тут вчера чуть перебрал, вот моя меня и отселила в беседку, пока тепло. Говорит, несет как от винной бочки.

Я вздохнул. Тут с супругой Димки трудно было не согласиться.

– Ну, я и закемарил. Проснулся днем, смотрю, возле твоего дома какой‑то мужик шарится. Странный. Сначала рукой поводил, потом, значит, внутрь вошел. Меня, сам понимаешь, не видел.

Я кивнул. Беседка у Димки была старая, но сделана невероятно удобно, еще прошлыми хозяевами. С моей стороны она вся укрыта густым хмелем, даже сейчас, когда он только пошел, потому вторженец, даже если он рубежник, мог действительно не обратить внимания на случайного свидетеля.

– Я сначала хотел в полицию позвонить, а потом подумал, вдруг знакомый твой.

Конечно, Димка врал. Он попросту испугался, вот и никуда не позвонил. С другой стороны, мог бы вообще прикинуться ветошью и сделать вид, что его хата с краю. Я же говорю, с соседями лучше дружить.

– Как выглядел? – поинтересовался я.

– Такой, немолодой, но бодрый. Роста среднего…

Чем дальше, тем Дима все явственнее описывал знакомого мне рубежника, Василия Петровича, известно по прозвищу Шига. Интересно, чего это он пожаловал в гости? Да еще именно тогда, когда меня не было дома.

Забавно, почему хист рубежника совсем не отвел глаза Димке? Посчитал это лишним? Может быть. Вот его заклинания или выплески промысла сосед не увидел, потому и решил, что Шига просто водит руками.

– Так че, знакомый твой?

– Знакомый, – кивнул я. – Но особый. Спасибо, Дима, за бдительность. Если еще кто будет тереться, ты мне сообщи. Но так же, тихонько, на рожон не лезь.

Вот мне не хватало только потерь среди мирного населения. Для рубежников чужане так, расходный материал.

– Понял. Миша, че‑то серьезное назревает?

– Ага, спички и соль купи, – пошутил я. – Да нормально все. Ладно, давай, – протянул я руку, – иди отдыхай, завтра работать.

Для уверенности я вложил немного хиста в рукопожатие. Так, самую капельку. И, понятное дело, подействовало.

– Да, согласен, надо отдохнуть, – почесал пузо сосед. – А то что‑то зафестивалил я. Все, Миша, бывай.

Я кивнул. Ну вот, а я эту беседку по первому времени чуть ли не сжечь хотел, когда Димка там собирал честную компанию. Вот ведь, пригодилась.