Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

| 18 |

Когда мы вернулись в мотель незадолго до полуночи, Спарки Рэйнкинг ждал нас в комнате своей внучки и смотрел по кабелю какую-то передачу.

– Похоже, они там новости с другой планеты передают, потому что про Землю, которую я знаю, они точно не говорят.

Ни кабельный канал, ни местная станция не упомянули стрельбу на трак-стопе. В наши дни событие всего лишь с двумя убийствами недостаточно кроваво, чтобы считаться новостью.

Спарки уже закончил считать деньги. Помимо семидесяти пяти тысяч, которые мы оставили Бутчу Хаммеру, в дорожной сумке оказалось ещё сто девяносто тысяч – в основном сотни, но попадались и двадцатки.

– Когда я досчитал последнее, я десять минут мыл руки. И всё равно не чувствую себя до конца чистым, если вспомнить, какие моральные вырожденцы держали эти купюры. Потом я залез в душ вместе с Уинстоном и намылил его шампунем. Теперь он пахнет лимонами. Утром его можно не водить на груминг, но зубы почистить бы ему не помешало – в ближайшее время.

Пока он пробовал выпечку из рождественской жестянки, мы рассказали ему про Ford Explorer. Дважды он перебил нас, заявив, что женится на женщине, которая испекла эти вкусности, если она вдруг когда-нибудь окажется свободной; после этого мы всё-таки досказали, что произошло в «Американском авторемонте Бутча Хаммера». Потом договорились выехать в восемь утра и пожелали друг другу спокойной ночи.

Спарки ушёл к себе, я – в свой номер, а Уинстон благоразумно остался с Бриджет. Не знаю, в каком состоянии был Спарки, но после такого дня в бегах мне казалось, будто мышцы сползают с костей, а суставы вот-вот разболтаются и выскочат.

Я принял душ настолько горячий, насколько мог выдержать, вытерся, натянул пижаму, лёг – и заснуть не смог. Тишина словно тёрла мне нервы наждаком. Я понимал, что никакой монстр не крадётся ко мне во тьме, и всё же сама эта тишина казалась доказательством его скрытности. Минуту за минутой я всё сильнее – нелепо, иррационально – убеждал себя, что где-то рядом, свернувшись для броска, притаилось нечто и слушает меня, пока я прислушиваюсь к нему.

Я включил кабельный канал и лежал, глядя телемагазинную рекламу – про деревянные мешалки-спёртлы, бельё с медной пропиткой и средства от поноса.

Это прозвучит странно, но, пожалуй, не страннее всего того, что я уже написал: я больше не знал себя и находил нового себя слегка пугающим. За один день я стал сам себе чужаком – совсем не тем парнем, который утром накануне встал с постели и поехал на работу в журнал Arizona!. Дорога в будущее, которую я так давно себе рисовал, завяла и исчезла в дикой чаще недавних событий, и я не мог представить, куда выведет новая тропа. Я убил двоих федеральных агентов машиной – пусть и защищаясь. Я был в бегах. Я был помолвлен. Типа того. Я видел монстров. Мир не изменился; но моё понимание мира пережило настолько радикальную правку, что вслед за ним переписало и меня. Меня тревожила мысль, что мне предначертано стать воином. Я не видел себя воином. Я не хотел быть воином. Я просто хотел избегать поноса, наслаждаться пользой для здоровья от белья с медной пропиткой и иметь свою маленькую кухню с коллекцией спёртлов. Однако таинственные силы, вмешавшиеся в мою жизнь, могли не оставить мне выбора. Мне, возможно, придётся стать воином – или умереть. Конечно, если я стану воином, я почти наверняка умру, потому что эта роль мне не подходит.

С другой стороны, какая бы загадочная сила ни взяла меня впервые под контроль в тот день, когда я нашёл монету, она, похоже, была благожелательной. Да, она мной манипулировала – но сперва, чтобы подготовить меня к побегу от пауков-плетущих-сеть из ISA, а потом – чтобы буквально впечатать меня в жизнь моей потрясающей и забавной будущей невесты. Если я изменился, то, может быть, мне нужно было измениться, чтобы приспособиться к правде о мире и выжить. А если я и вправду служу какой-то странной силе, то, может быть, эта служба окажется более удовлетворяющей, чем писанина про гниющие здания у призрачного перекрёстка заброшенных шоссе – даже при всей захватывающей прелести такого материала. Может быть, мне следует жить по старой поговорке, любимой калифорнийцами: «Плыви по течению», – хотя ровно то же самое происходит с дохлой золотой рыбкой, когда ты смываешь её в унитаз.

Я оставил телевизор включённым вместо ночника, убавил звук и наконец заснул на рекламе юридической конторы, которая жаждала выбить для меня заслуженную компенсацию, стоит мне лишь свалиться с длинной лестницы в каком-нибудь торговом заведении – или же мне повезёт и мою машину сзади протаранит и одновременно ударит в бок пара восемнадцатиколёсных фур под управлением безрассудных сотрудников бессердечной транспортной компании.

Снов я не помнил и кошмаров не видел. Но утром всё равно будет миг ужаса.

В 7:12 я проснулся под рекламу масок для лица с медной пропиткой – для тех, кто хочет быть готовым к следующей пандемии, или же прикипел к этому модному аксессуару, ставшему популярным в прошлый кризис. Это ещё не был тот самый упомянутый ужас.

Поскольку я помылся ещё перед сном, оставались лишь некоторые непредставимые к упоминанию дела в ванной. По привычке я взял с собой книгу. Несколькими днями раньше, в Финиксе, когда обстоятельства заставили меня поспешно собирать чемодан для бегства от неведомо чего, я сунул туда мемуары знаменитого актёра. В названии было слово «любовь», но, судя по первой главе, книга была о том, сколько людей он ненавидит и почему он ненавидит их с такой клокочущей страстью. Добро пожаловать в утопию.

Положив книгу на тумбу у раковины, я вымыл руки и побрился своей аккумуляторной бритвой. Разглядывая лицо – бдительно выискивая, не пропустил ли где щетину, – я боковым зрением уловил странность: в зеркале не было видно мемуаров актёра. На тумбе книга лежала, а в отражении тумба была пустой. Моё беспокойство было скорее от недоумения, чем от страха. Я положил ладонь на том – не потому, что сомневался в его существовании, а словно пытаясь исправить нелепое расхождение между реальностью и изображением в зеркале. С ладонью на книге я снова посмотрел в зеркало и увидел, что том, который я ощущал пальцами, всё так же отсутствует в отражении.

Пока я, не веря глазам, смотрел на это, из отражения исчезли и я сам, и ванная комната мотеля вокруг меня. Зеркало стало окном в тенистый подземный проход, лишь частично освещённый жутким мерцанием, пульсирующим из комнат по обе стороны.

Дальше началось нечто, похожее на смесь буквального и метафорического – будто меня втягивали в откровение столь сложное и глубокое, что его истина не могла быть передана обычными образами и уж тем более словами; только языком визуальной символики – самой крайней и неотложной, способной достучаться до подсознания и дать ему ответы, которые оно поймёт не сейчас, а спустя недели и месяцы.

Зеркало-окно теперь превратилось в дверь. Меня втянуло за порог без единого шага – словно я стал невесомым. Я сомневаюсь, что переместился физически; ощущение движения было иллюзией. Моя точка зрения сделалась точкой зрения видеокамеры на дроне: я проваливался в лабиринт туннелей – широких и узких, – пролетал через их норы-ответвления, через сеть камер, которые они обслуживали, через огромные пещеры и над тёмными озёрами, которые я знал как водоёмы времени. Структура непрерывно менялась – сюрреалистическая архитектура, где каждый вообразимый ужас мог таиться в ожидании пищи, которую любит больше всего. Стены из сырой земли превращались в камень на растворе; камень становился сталью; сталь становилась органикой – мясистым сооружением, пульсирующим угрозой; плоть становилась магмой, расплавленной и текучей; магма застывала стенами из костей, спрессованных с раздробленными черепами, кишащих бледными блестящими формами, которых я никогда прежде не видел и которые могли быть червями, насекомыми или чем-то ещё, невыносимым для мысли. Были комнаты, где мужчины и женщины – явно мёртвые – висели на стенах или покоились на катафалках; призрачный свет исходил из их раскрытых ртов, из бездыханных ноздрей и запавших глаз. В полутёмных залах люди корчились в объятиях гротескных мужчин и женщин с большими уродливо-искажёнными головами – упырей, пожиравших их так, как это изображено у Гойи в картине «Сатурн, пожирающий своего сына». В мёртвых проходах толпы нагих людей неслись в ужасе, гонимые какой-то угрозой позади или зовом чего-то далеко впереди; порой они бежали рядом с мчащимися составами товарных вагонов-скотовозок, из щелей которых люди внутри тянули к ним руки в отчаянии. В туннелях, гладких как отполированное винно-тёмное стекло, люди текли сотнями, медленно кувыркаясь – словно были вне земного тяготения. И всё это происходило в тишине – кроме барабанного грома моего сердца, как будто я находился в безвоздушной пустоте, неспособной проводить звук.

Последний туннель внезапно повернул вверх. Я взмыл с ужасающей скоростью – словно вылетал по длинной шахте ракетной пусковой установки, стиснутый экзистенциальным страхом. Когда я вырвался из земли, я оказался в городе, горящем от центра к каждому кварталу, под низким небом, отражавшим пламя так, будто и Небо было в огне. И вдруг в улицы, заледеневшие от битого стекла, ворвался звук: крики ужаса, вой бессловесной ярости, проклятия, мольбы, безумный хохот, треск выстрелов, взрывы, сирены, гудки, ревущие клаксоны; машины мчались из ниоткуда в никуда – праздник нигилизма во имя справедливости, которая на деле есть месть. Повсюду творились зверства без страха перед последствиями: бандитские групповые изнасилования, избиения дубинками, монтировками и цепями, жестокие убийства в войне всех против всех; толпы двигала похоть и жажда крови, жажда власти и жажда денег, и та похоть, что зовётся завистью. Мимо меня пронёсся визжащий конь, таща пылающую карету. Рыдая, бежала женщина с окровавленным младенцем на руках. Мальчик лет пяти-шести, ошеломлённый, брёл навстречу одной смертной судьбе или другой, пока цивилизация рушилась в море огня. И среди всего этого хаоса двигались те существа, которых Бриджет называла Крикунами, – они просматривали бойню тем, что могло служить им глазами. Их скользкие щупальцепалые кисти извивались, словно они ощущали чужие страдания в криках своих врагов. Их пасти работали, будто они жадно пили боль умирающих, оставаясь сами без единой раны, как если бы действовали под некоей высочайшей охранной грамотой, делавшей их неприкосновенными.

Босиком, в пижаме, я отшатнулся и ввалился спиной в стену ванной; в левой руке я всё ещё держал мемуары актёра. Зеркало снова стало просто зеркалом, а какофония безумия и муки сменилась утренней тишиной Тусона.

В комнате я сел в кресло, наклонился вперёд и уткнулся лицом в ладони. Дышал глубоко, ожидая, когда сердце успокоится.

Чем бы ни было это видение, оно оказалось ориентационным фильмом для нового рекрута – для меня, – а также призывом к долгу и срочным предупреждением: тайная война может вскоре вырваться наружу и стать конфликтом куда большего масштаба, возможно – перерасти в Армагеддон.

Мне казалось: если я не отвечу на этот призыв к битве, война всё равно придёт ко мне. Это вопрос судьбы. Если показать судьбе средний палец и уйти, на этом дело не закончится. То, что должно случиться, всё равно случится. Злонамеренные существа, которым я имел шанс противостоять, раздавят меня без сопротивления. Так работает рок. Красоты в этом нет. Я не горел желанием вытаскивать из камня меч Экскалибур, но если я этого не сделаю, камень вместе с мечом покатятся вниз по склону и расплющат меня.

Чтобы подготовиться к тому, что впереди, мне нужно было узнать больше о том, как я оказался в люльке на пустынном шоссе.

Я встал и выбросил мемуары актёра в мусорное ведро.

Пока я снимал пижаму и одевался для поездки в Пептоу, телевизор предлагал революционную сковороду с антипригарным покрытием. Рекламщик доказывал её эффективность: сначала жарил на ней сырный омлет, потом плавил на ней карамель и шоколад, а потом готовил смесь клея с рубленым пластиком. Все три деликатеса соскальзывали со сковороды, не оставляя ни малейшего липкого следа, хотя советов, какое – красное или белое вино – лучше всего подать к блюду из клея и пластика, почему-то не давали.

Я люблю эту страну. Это величайшая страна на свете – если ей позволят продержаться.

Когда я вышел наружу, Спарки и Бриджет ждали возле Ford Explorer. Уинстон сидел на заднем сиденье, высунув голову в боковое окно, и ничуть не походил на боевого пса наркобанды – моя лунная богиня его перевоспитала.

Мы со Спарки поинтересовались друг у друга, как спалось: я – «как убитый», он – «как младенец», и мы оба врали.

Бриджет сперва молчала, пристально наблюдая за мной, пока я укладывал в багажник свой чемодан, их вещи и захлопывал заднюю дверь.

Когда её дед обошёл машину к водительской двери, она тихо спросила:

– Плохой сон?

– Нет. Просто мне не понравилось то, что я увидел в зеркале этим утром.

– И у тебя, значит?

Я удивился – решив, что она испытала то же самое, – и спросил:

– Что это было?

– Ориентация. Чтобы мы поняли, чего хотят наши враги. Мир таким, каким Крикуны и их аколиты сделают его, если им дать шанс.

– Аколиты?

– У нас есть такие люди, как Бутч и Крессида Хаммер, и дед. А на другой стороне – дураки, которые считают, будто мир чистого материализма станет утопией. Крикуны дадут им мир, которого они хотят, – мир абсолютной вседозволенности, – и будут им править. Слишком поздно эти дураки поймут, что их утопия на самом деле – империя страдания и смерти.

Спарки завёл Explorer.

– То, что ты увидела… ты скрываешь это от деда?

– Берегу его от этого, – поправила она.

– Зачем? Он не из тех, кого ветром сдувает.

Она обняла меня и прижала очень крепко. Я обнял её в ответ. Она помолчала, и только потом сказала:

– Пока я выдерживала это… что бы это ни было сегодня утром, у меня было предчувствие. Сильное. Не все из нас переживут то, что впереди.

Я читал романы, где автор писал, что у героя упало сердце, когда он получил дурную новость, и я часто, с ехидцей, останавливался и спрашивал себя: куда именно оно упало? В желудок? В толстую кишку? Теперь я почувствовал, как сердце проваливается в трясину дурного предчувствия, и это ощущение было настолько тревожным, что мне стало не до ехидства. Мы все приходим в этот мир с билетом на выход из него, но почему-то, несмотря на все доказательства обратного, мы продолжаем верить: те, кого мы любим, будут рядом с нами ещё очень-очень долго.

– Ты хочешь сказать… Спарки не выкарабкается?

– Я не знаю. Может, он. Может, я. Может, ты. Может, никто из нас не выкарабкается. Я знаю только одно: по крайней мере один из нас – нет. Если он будет знать, он пойдёт на ещё больший риск ради меня. Я не хочу, чтобы он так делал. Что будет – то будет. – Она отпустила меня и отступила на шаг. – Иначе не бывает. Понимаешь?

– Да. Если только… если только мы не будем играть в эту игру.

Её глаза были клеверно-зелёные и по-кельтски яростные.

– Это не про тебя. Ты лучше, чем это.

Я помедлил и сказал:

– Если ты так говоришь.

– Я так говорю – и ты сам это знаешь. – Она села впереди, рядом с дедом, и захлопнула дверь.

Уинстон вежливо подвинулся, освобождая мне место на заднем сиденье. Он лизнул меня в щёку. Я не ответил ему тем же. Просто был не в настроении.

Когда-то давно.
Мальчик, отец, птицы

Корбетт Ормонд часто избивал жену, затем убил её и ещё десятерых людей, а несколько лет спустя застрелил и убил собственного двенадцатилетнего сына, Литтона, – моего соседа по комнате и лучшего друга. Как может справедливый мир быть устроен так, чтобы допускать такие чудовищные вещи? Почему мы не созданы так, чтобы не могли причинять друг другу вред? Почему наши мозги не прошиты так, чтобы мы не могли убивать, насиловать, воровать, лгать или обманывать? Почему мы вообще устроены так, что способны ненавидеть и завидовать? Говорят, что этот мир и жизнь в нём – дар, но как это может быть даром, если он так часто обрекает нас на страх, а то и на ужас, и на невыносимую печаль?

В одиннадцать лет, выбитый из колеи горем, утратив способность находить счастье, я одержимо крутил в голове эти вопросы, не находя ответов, почти не ел и спал большую часть суток, чем бодрствовал.

Сестра Тереза, психолог и консультант, пыталась облегчить мою непрекращающуюся депрессию, обучая меня… муравьям. И хотя странно было ходить к терапевту, которая была точной копией Ареты Франклин, я многое узнал о нескольких разновидностях семейства Formicidae, но ничто из выученного не исцелило моего отчаяния: пациент я был упрямый.

Принеся в свой кабинет большую муравьиную колонию в стеклянном коробе для наших занятий, сестра Тереза сказала:

– Если муравьи тебя не просветили, то пчёлы, пожалуй, тоже не помогут.

Я стоял у окна её кабинета и смотрел на тяжёлый дождь, который падал серыми отвесными линиями сквозь безветренный день, пенясь, словно едкая кислота, на чёрной улице и серых бетонных тротуарах.

– В любом случае, – продолжила сестра Тереза, – я уж точно не собираюсь тащить улей в свой кабинет.

– Почему пчёлы должны жалить? – спросил я.

– Чтобы защищаться и охранять колонии. Но мы не будем тратить время на пчёл.

– Почему животные кусают? Почему всё убивает всё?

– Не каждое животное убивает. Кролики не убивают – если только ты не считаешь, что траву, цветы, морковь и ягоды можно убить. Если считаешь, тогда нам следует немедленно начать судить кроликов и отправлять их в кроличьи тюрьмы.

– Не глупи.

– А я буду, если захочу, – сказала она, откидываясь в своём скрипучем кабинетном кресле. – Мне вообще-то нравится время от времени валять дурака. Однако, ради точности, должна сообщить: даже кролики могут быть жестокими друг с другом. Когда соперничают за партнёров, они лупят сильными задними лапами, а иногда, если не согласны, даже кусают друг друга.

Глядя на дождь, я думал о потопе, который, как говорили, вымыл грешный мир дочиста – оставив в живых только семью Ноя и животных на его ковчеге. Но когда вода сошла, они все сошли с ковчега – и снова начали убивать.

– Я не хочу никому причинять боль. Я не хочу ничего убивать.

– Тогда и не убивай, – сказала сестра Тереза.

Мне не хотелось верить, что всё так просто. У неё всегда находился быстрый ответ, с которым я не мог спорить, и это начинало меня раздражать.

– Да ну. Я могу разозлиться, потерять контроль. Многие люди всё время злые.

– Куинн, милый, у тебя будут моменты, когда ты становишься злым и ранишь людей словами, как и они будут ранить тебя. Ты будешь делать глупости, может быть, даже что-нибудь жестокое – время от времени. Но ты никогда никого не убьёшь.

– А если будет война и меня отправят?

– Защищая семью или страну на войне, тебе, возможно, придётся убивать, но убийство в защиту собственной жизни или жизни невинных людей – это не убийство.

Я хотел, чтобы дождь пошёл сильнее, сильнее, чем когда-либо, – чтобы улицы стали реками и машины снесло потоком. Я хотел увидеть людей на тротуарах – в плащах, с зонтами, – которые пытаются вломиться в безопасность зданий, но обнаруживают, что все двери заперты, и тогда они понимают: их тоже унесёт, – чтобы они почувствовали то, что, должно быть, почувствовал Литтон, когда смотрел в дуло пистолета своего ненавидящего отца. Ничего в этом не было разумного – в моём отчаянии; но мне было одиннадцать, а одиннадцать лет – возраст, в котором часто недостаёт рассудка. Я сказал сестре Терезе:

– Я могу прямо сейчас объявить тебе войну – подойти и дать тебе в нос.

– Ты можешь выбрать это, – согласилась она. – И я могу выбрать – ударить тебя в ответ. С твоей стороны это будет не слишком мудрый шаг, потому что я куда крупнее тебя.

– Ты монахиня. Тебе нельзя никого бить.

– Я монахиня, но я ещё и человек. А люди ошибаются. Ударю ли я в ответ? Скорее всего, нет. Но гарантии не дам. Так что, Куинн, ты делаешь выбор – и принимаешь риск. Попробуй меня ударить, если правда думаешь, что тебе от этого станет легче.

Дождь пошёл сильнее – словно исполнил моё желание, – и мир за окном как будто начал затапливаться, расползаться, таять. И вдруг я заплакал. Я плакал один у себя в комнате, но теперь это происходило вот так, на виду. Я держался к ней спиной, старался не издать ни звука, просто позволял слезам течь, пока слёзы не кончились. Если бы она подошла и попыталась меня утешить, я ударил бы её изо всех сил – потому что я не хотел утешения, не хотел, когда Литтон мёртв.

После паузы, нарушаемой лишь шелестом дождя и поскрипыванием её кресла, когда она пошевелилась, она сказала:

– Природа – это место постоянной конкуренции: между особями внутри вида и между видами. В этом сломанном мире животные не могут подняться над насилием. Но люди могут от него отказаться. Люди должны. Люди обязаны. Но это наша работа, Куинн. Не природы – и не Бога.

– Но почему? – сказал я, когда наконец смог говорить.

– Может быть, птицы научат тебя тому, чему не смогли муравьи. Мы будем изучать птиц.

И тема стала птицами. Сестра Тереза приносила документальные фильмы на DVD и книги. Мы сидели в парке и наблюдали за воронами, голубями, воробьями. Она отвела меня в университет, где мы два часа провели с орнитологом в его исследовательском авиарии; там было больше птиц самых разных видов, чем я видел когда-либо прежде, хотя это была лишь крошечная доля от более чем тысячи видов, существующих в мире.

Мы изучали их перья. У простого воробья – тридцать четыре разных видов перьев. Каждый представитель вида оперён в точности так же, как любой другой представитель.

Мы изучали разные способы, которыми виды строят гнёзда. Каждая особь внутри одного и того же вида строит их одинаково. Птенцов они растят по одним и тем же правилам – с полностью предсказуемым результатом.

Мы изучали виды, которые летят строем. Мы изучали виды, которые строем не летают, но в стае из сотен птиц меняют направление в одно и то же мгновение.

Мы изучали, чем они питаются и как находят корм. Каждый представитель вида поддерживает жизнь одной и той же пищей и ищет её тем же способом, что и другие его сородичи.

Меня отталкивало, что совы иногда едят птиц помельче, как и некоторые хищные птицы – ястребы и соколы. Я называл их «каннибалами».

Ничто из того, что я узнал, не объясняло, какое отношение всё это имеет к человеческому насилию и почему насилие допускается в мире, который, как утверждали, начинался как рай под названием Эдем.

Как и с муравьями, сестра Тереза не говорила мне, какой урок я должен извлечь.

– Ты должен сам увидеть истину, поверить в неё, принять её – иначе это будет всего лишь то, что тебе сказали, и чему ты не доверяешь настолько, чтобы считать правдой. Дальше мы будем изучать рыбу.