Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

| 35 |

В круглом вестибюле с позолоченным, инкрустированным сапфирами потолком и с хитроумными хрустальными стенами преломлённый свет рассыпался призмами и ложился на нашу кожу радугами.

Пантея обошла сканер отпечатков и положила ладонь на дверь в крыло, где держали Особые подборки. Электронный замок отпустил – дверь открылась.

Коридор, менее роскошный, чем те, по которым мы проходили раньше, обслуживал двенадцать небольших люксов, каждый – с крепкой дверью и электронным замком. Здесь мы обнаружили, что Бриджет и я теперь тоже можем распахивать их настежь, как это делала Пантея, и нам не нужно произносить «Сезам, откройся».

Наши способности созревали, чтобы мы смогли выполнить задачу, поставленную перед нами. Я был взволнован – и одновременно насторожен, потому что пути назад к тому Куинну, каким я был, уже не существовало, стоит нам до конца стать тем, во что мы становились.

Теперь, когда Энни Пайпер была мертва, в этих комнатах находились шесть женщин и трое мужчин. Сначала они выходили с опаской, уверенные, что их вызывают в люксы посетителей, чьи желания могут включать унижение или физическую боль. До наступления ночи они были приучены держаться наготове, чтобы ими могли воспользоваться посетители или Боди Эммерих – возможно, и безжалостные врачи, жившие в этом месте, и кто-то ещё. Все они были одеты скромно и в белое – чтобы лучше изображать чистоту и невинность, которые особенно распаляли тех, кто приезжал в эту далёкую выгребную яму порока, чтобы издеваться над ними.

Как и обещал Эммерих, они были неестественно прекрасны – но не в дерзком, похотливом смысле. Неземные. Элегантные. Ни одна не выглядела болезненно худой или хрупкой, но каждая всё равно казалась нежной, ломкой. В их глазах стояла бездонная печаль – и вместе с тем они сияли умом и вызовом. Когда мы распахивали двери их комнат, они не сразу понимали наши намерения и могли лишь предположить, что мы пришли быть их безраздельными хозяевами. И всё же они не опускали головы покорно и не дарили нам удовольствия очевидного страха – того, чего жаждали те, кому они привыкли служить.

Они выглядели загнанными – и как иначе? – но это были люди той породы, которая по всему этому измученному миру и во все времена имела характер выдержать, выжить в лагерях перевоспитания и на каторжных работах, где гибло столько других, а потом встать перед судом и свидетельствовать против тех, кто их поработил и пытал. Такой характер был в них не вопреки красоте, которая могла бы облегчить им путь по миру, – он был бы в них и без этой красоты. И если бы мы не явились, Боди Эммерих в конце концов, к своему удивлению, узнал бы, что одна из этих – та, о которой он думал, будто она рождена, чтобы её снова и снова ломали для чужого удовольствия, – не сломлена вовсе и дождётся идеального мгновения, чтобы сломать его так же основательно, как я сломал тремя пулями.

Когда их выпускали из камер одну за другой, они тихо оживлялись при мысли о свободе. Но они были слишком умны и слишком избиты опытом, чтобы опускать стражу или даже ободрять друг друга словами. Путь был для них дорогой из огня и битого стекла – и выход они могли ожидать не менее мучительный.

Пока мы освобождали их и объясняли, каким маршрутом и каким образом будем уходить, я гадал, сколько Нихилимов процветает в Оазисе, где они и когда могут ударить. Если они и правда иногда ели человеческие сердца – ради вкуса и символики этой трапезы, – то теперь они искали бы салат, закуску, горячее и десерт в лице Спарки, Пантеи, Бриджет и меня.

Я думал, что единственный оставшийся ужасный сюрприз будет связан с Нихилимами. Ошибался. Когда Пантея открыла последний люкс в том коридоре и выпустила последнюю женщину, мне будто болезненно прикусили сердце – я узнал Кейко Исигуро, ту милую, застенчивую, тоненькую девочку с блестящими, как чернила, чёрными глазами, которая так нежно заботилась о Рафаэле, приютском псе, после того как Энни Пайпер уехала в колледж – и в своё похищение.

Позже я узнал, что двоюродный брат Кейко, Итиро Сугимура, её единственный живой родственник, не был ей родственником – да и вообще не был тем, за кого себя выдавал. Вскоре после того как она переехала в Остин и устроилась там на работу, чтобы быть ближе к единственной семье, какая у неё оставалась, Итиро познакомил её с Маликом Маймоном, который ухаживал за ней и сделал предложение. Он был таким же мошенником, как и Итиро. До свадьбы дело не дошло: Кейко проснулась и обнаружила, что заперта в Оазисе. После этого Боди Эммерих обучал её удовлетворению его самых крайний желаний – а затем желаний самых именитых и самых развращённых посетителей.

Увидев меня в коридоре, она бросилась мне в объятия, и мы вцепились друг в друга, крепко, отчаянно.

– Энни… – всхлипнула она, но не позволила себе расплакаться.

– Да. Я знаю, – ответил я.

Она была не меньше потрясена видом меня, чем я – тем, что нашёл её в этом ненавистном месте. Я думал, что подчинение Энни хищнику Эммериху – совпадение. Но нет. Две девочки из «Матер Мизерикордие», обречённые на эту живую преисподнюю, нельзя было списать просто на то, что Судьбы решили пошутить – мерзко и грязно. Если виновата была не человеческая подлость, значит – Нихилимы. Приют, который для одних был убежищем, для других оказался охотничьими угодьями.

Из-за толпы снующих Особых Бриджет увидела, как я держу Кейко. Хотя телепатии у нас не было, её ошеломлённое, сочувственное выражение говорило мне, что она понимает общие очертания того невероятного и страшного открытия, которое только что обрушилось на меня и Кейко.

Смерть Эммериха не означала, что наш побег стал менее срочным, чем был бы, останься этот мерзавец жив. В любую минуту дети души могли подняться. Привыкшие к удовольствию – по привычке и, скорее всего, ещё и на наркотиках, которые Эммерих добавлял им в рацион, – они жаждали бы всех ощущений, ради которых им приходилось ждать наступления ночи. Убитые известием, что их гуру и единственный источник обеспечения мёртв, многие – если не все – искали бы одно удовольствие, которое ещё оставалось: месть.

Спарки, Пантея и Уинстон повели освобождённых пленников с самого нижнего уровня Оазиса. Они поднялись по лестнице к общему этажу, где были залы оргий и приватные комнаты, в которых обитатели улья уже готовились роиться. Мы с Бриджет последовали за ними.

В позолоченном, хрустальном вестибюле, сквозь шарканье ног, я услышал из распахнутой двери в квартиру Эммериха жалкие рыдания. Найдя своего хозяина безжизненным в красном шёлке, Тим вывалился наружу, шатаясь. Лоб и одна щека блестели кровью – от раны на голове, которую я ему нанёс. Лицо, которое он считал красивым, теперь перекосило в уродливую гримасу – отчасти, возможно, от горя, но главным образом от шока и страха перед катастрофической переменой. Миллиарды долларов, которыми подпитывали и закрепляли зависимость Тимоти и годы его безделья, теперь уйдут на налоги на наследство и в прочем будут заперты в трастах – для услады юристов и для оплаты исков, которые доберутся до суда лет через десять. Осуждённый за те преступления, которые он мог совершить против Особых – если он вообще участвовал в их мучениях, – он обнаружил бы, что тюремные удобства куда менее комфортны, чем оазисные.

Когда Душа Тимоти увидел меня, его лицо свело горечью. Казалось, лоб у него утолщился – словно он переживает метаморфозу, – а глаза ушли глубже в глазницы. Изменения были не физическими, а алхимией яростной эмоции. Он оскалился и, приближаясь, потянулся ко мне.

Бриджет наклонилась вперёд, держа оружие двумя руками, и выстрелила дважды, прежде чем я успел вскинуть свой Glock. Она была внучкой Спарки Рэйнкинга не только по имени. Визг Тимоти оборвался, когда большая часть его горла исчезла. Звук, с которым его тело встретилось с полом, был таким же окончательным, как глухой удар крышки гроба.

– Ну ты даёшь, – сказал я.

– Ага, ну… я тебе всё ещё должна за то, что ты убрал тех двух громил на ранчо «Свитуотер Флаинг Эф».

Мы все торопливо прошли через общие залы, мимо входов в пять коридоров, где культисты ещё не распахнули двери своих комнат. С минуты на минуту они вывалятся оттуда – одетые так, чтобы легко раздеться, готовые жрать, пить и глотать свои наркотики для кайфа в мрачном празднестве собственной пустоты. Это было зубчатое, крепостное аббатство принца Просперо из «Маски Красной смерти», только здесь обречённые гуляки прятались не от чумы, а от правды о самих себе.

Быстро – вверх по лестнице ар-деко на первый подземный уровень, где среди прочего находились кухня, театр в египетском стиле и комната, в которой мы оставили двенадцать азиатских рабов в наркотическом сне.

По-прежнему ни одного Нихилима. И, кроме звуков, которые издавали мы сами, вокруг стояла тишина.

Мы привели наших подопечных к лифтам, которыми раньше не решались пользоваться. Первая кабина связывала этот уровень с нижними мирами; вторая шла только наверх, в гараж.

Спарки, Пантея и Уинстон уговорили девятерых Особых втиснуться с ними во вторую кабину – там было тесно. Мы с Бриджет решили воспользоваться винтовой лестницей в шахте, подсвеченной синим неоном, пока остальные поднимались в гараж и садились в два Mercedes Sprinter Cruiser из четырёх, где ключи ждали в подстаканниках.

Побег начался с образцовой прытью, и теперь ничто не могло пойти не так – кроме того, что всегда идёт не так в подобных сценах. Именно когда казалось, что дальше в этом приключении остаются лишь рёв моторов, визг шин, облака пыли, ликующие беглецы и чествование героических спасителей на каком-нибудь будущем торжестве, вот тогда-то и должен был грянуть шквал пуль или появиться дрон-призрак с ракетами Hellfire, или напасть обитатели первой вселенной – с щупальцами вместо пальцев и когтями, способными вспороть камень.

По часам выходило, что над миром наверху уже оседают сумерки. Если нам вообще оставалась хоть капля милости, то длиться ей было минуту-две.

Когда створки лифта сомкнулись, дверь напротив театра открылась. Из комнаты, где рабочие ранее начали просыпаться после седативных препаратов, вышел мужчина. Бриджет просунула правую руку – вместе с пистолетом – в сумочку, а я держал Glock опущенным, у бедра, прикрывая его от незнакомца своим корпусом.

Высокий, с плечами-плитами, с ястребиным лицом и аккуратной, но густой чёрной бородой, этот тип выглядел бы серьёзной бедой, если бы был одет во что угодно, кроме бледно-зелёных больничных скрабов, а на шее у него не болтался стетоскоп. Как врач при Дионисии Старшем, медик на вакханалиях, раздатчик экстаза в таблетках, костоправ и латающий ссадины для Особых подборок, получающий миллион в год плюс любую орги-активность по вкусу, он, возможно, нуждался в костюме человека в белом халате, чтобы сохранять авторитет своего положения. А может, его так соблазнило то, что предлагал Оазис, что ему требовались скрабы и стетоскоп, чтобы напоминать себе, кто он и что он.

– Эй, док, – крикнула Бриджет, смело двинувшись к нему. – У меня тут, типа, в руке штука, и я не знаю, что это. Немного пугает, ну понимаешь… Можешь, типа, глянуть?

Мы не были в той домашней форме, которую Эммерих требовал от детей души. Именитые посетители, приезжавшие сбросить с себя цивилизованность и поваляться в грязи, были бы одеты лучше нас – усыпанные бриллиантами и Rolex, в Louis Vuitton и Gucci. В нашей плебейской готовой одежде мы ставили его в тупик. Как козёл в гоне, он пялился на Бриджет, лишь скользнув взглядом по мне. Он был настолько уверен, что Оазис остаётся неприступным убежищем от любых законов и норм, что не заподозрил, в какой ситуации оказался, пока Бриджет не вынула из сумочки пистолет, а я не показал свой.

Я и сам не понял, что скажу, пока не сказал. Но вопрос показался неизбежным, учитывая его возвышенное положение в этой зловещей карманной вселенной.

– Особая подборка по имени Камилла… как она умерла?

– Ох, дерьмо.

– Ты её лечил?

– Ох, блядь.

– Ты пытался её спасти?

– Послушай… я не мог.

– Как она умерла? – спросил я снова. Теперь это было не столько вопросом, сколько требованием.

Его глаза были цвета патинированной меди. Пальцами правой руки он перебирал блестящие детали на конце стетоскопа, как чётки, – колокол, плоскую мембрану, ребристую мембрану, – умоляя какого-нибудь покровителя продажных врачей.

– Энни Пайпер, – сказал я. – Это было её настоящее имя. Как она умерла? Скажи мне сейчас же.

С его точки зрения коридор, должно быть, внезапно потемнел, потому что зрачки у него распахнулись широко.

– Тот тип сорвался. Он избил её сильно. Она была… она была месивом.

– Кто? Кто это сделал?

– Я не знаю.

Я поднял Glock и дал ему заглянуть в этот чёрный циклопический глаз.

Он дрожал.

– Я правда не знаю. Некоторые посетители известны, лица узнаваемые, но многих я не знаю. Ты тоже не узнал бы.

– Что вы сделали с ней? – сказал я, имея в виду: что стало с её телом.

Его ответ был ответом самодельного доктора, médecin Tant Pis, которого клятва Гиппократа направляла не сильнее, чем советы гороскопа.

– Пришлось её усыпить.

Бриджет ахнула – и лишь по её реакции врач, кажется, понял, насколько бесчеловечно прозвучал его ответ.

– Значит, когда ты её видел, она ещё была жива? – спросил я.

– Едва ли.

– Ты даже не попытался её спасти? Ты её усыпил – как собаку с неизлечимым раком?

– Послушайте, поверьте, вы должны дать мне хоть немного поблажки. Я не хотел этого делать. Решение принял Эммерих. Поговорите с Эммерихом. Решение принял он. Она была месивом. Она бы осталась калекой, чудовищно изуродованной, может, с повреждением мозга. Он сказал, что она больше не годится, что ей нечего дать. Послушайте, ладно, Эммерих – больной сукин сын, но он такой, какой есть. У него власть, а те, у кого власть, получают, что хотят. Так устроен мир, так оно и бывает. Она была месивом, в агонии. У нас здесь нет условий, чтобы лечить человека в таком состоянии. Послушайте, послушайте, я не мог позволить ей мучиться. Мне пришлось… мне пришлось прекратить её мучения.

– Давай я отплачу, – сказал я и выстрелил ему в голову.

Выстрел встревожил тех, кто находился в комнате, из которой врач вышел минутой раньше. Зазвонил перезвон тревожных голосов – по-английски и на языке, который мог быть корейским.

Я шагнул мимо мёртвого врача, осторожно выбирая, куда ставлю ноги. Он был месивом.

Когда мы с Бриджет вошли в комнату, где двенадцать спящих раньше были привязаны к кислородным баллонам, голоса одновременно смолкли. Лежаки были вычищены. Все двенадцать успели принять душ. Вместо белой пижамы на них были бесформенные серые робы и серые шапочки – словно кадровик Оазиса вдохновлялся тем поборником трудящихся, председателем Мао, который тоже похоронил миллионы трудящихся. Двадцать четыре глаза уставились на наши лица, потом – на оружие. Бриджет вскинула пистолет, а я убрал свой в кобуру, хоть рубашка теперь и прикрывала его.

– Кто говорит по-английски? – спросил я.

Вверх взметнулись двенадцать рук, и один мужчина шагнул вперёд.

– Я Мо Гун. Нас привезли сюда как квалифицированных рабочих, но обращались с нами как с рабами.

– Понял. Мы выбираемся отсюда. Идите с нами.

– Ошейники, – с тревогой сказал Мо Гун. – Боль почти убивает.

– Мы выйдем из зоны действия пультов, которые дают разряд, прежде чем они успеют ими воспользоваться. Ошейники снимем в другом месте. Пошли сейчас. Быстро.

Лифт вернулся из гаража. Пока ночь опускалась на каждый городок от Пептоу до Ахо и Флагстаффа, восемьдесят семь культистов начали имитировать жизнь на этажах ниже. Мы не смели делать два рейса. В кабину набилось четырнадцать человек. Мы поднялись в гараж в тишине неверия.

Большая гаражная дверь стояла открытой. Особые уже расселись по двум Mercedes Sprinter Cruiser. Пантея была за рулём одной машины. Спарки сидел на водительском месте другой, а Уинстон ехал рядом, на переднем сиденье, без всякого дробовика.

Бриджет взяла под контроль третью Sprinter, я сел в четвёртую, а рабочие в сером распределились между двумя машинами.

Электронный ключ в подстаканнике.

Рёв двигателя.

По-прежнему ни одного Нихилима.

Мы покинули летающую тарелку и съехали по рампе, словно катились сквозь странный сон. Единственным доказательством существования солнца была тонкая кроваво-красная полоска света на западе. Луна ещё не поднялась.

Плетёный человек вздымался в ночь, как и стальной тираннозавр. Глаз-во-рту-в-ухе – слышал-сказал-увидел. Ацтекский храм предлагал каменный алтарь, пропитанный кровью, который со временем наверняка заинтересует тех, кто будет собирать судебные доказательства в ФБР.

Мы ехали цепочкой через кратер – если это был кратер, – вверх по давно разъеденному склону вала и вниз, туда, где оставили Mercury Mountaineer, добытый нами прошлой ночью в Республике Бибса.

Оттуда Кейко и ещё одна Особая поведут первые два Mercedes Sprinter. Мо Гун и его люди поедут следом в третьей и четвёртой машинах. Они возьмут трассу штата 85 на север, потом – межштатную автомагистраль I-10 на восток, до самого Финикса; дорога займёт примерно два с половиной часа. Оказавшись в городе, они не рискнут идти со своей жалобой к властям, потому что практически в любое полицейское ведомство могли быть внедрены оперативники федерального Агентства внутренней безопасности. Возможно, ISA отлично знает, что их покровители – чиновники, медиа-начальники, титаны промышленности – бывали в Оазисе, чтобы участвовать в зверствах. Они захотят защитить своих и лишить жертв Боди Эммериха возможности называть имена. Поэтому все четыре Sprinter поедут к дому мистера Гектора Луиса Сальсидеро – моего бывшего начальника, издателя журнала Arizona! – с запиской от меня, написанной от руки. Гектор был хорошим человеком, одним из лучших. У него были связи. Он выведет обвинителей на одну из городских телестанций и обеспечит им эфир горячих новостей, чтобы история взорвалась так громко, что потом её уже невозможно будет задавить.

Я вёл Mountaineer, а Бриджет последовала тем же маршрутом, хотя у нашего маленького отряда была на уме другая точка назначения – и ещё более срочная цель.

Мы стояли у Mountaineer, смотрели, как Sprinter уходят по пустыне за линией фар, и несколько минут обсуждали то, что узнали, чтобы убедиться: мы одинаково понимаем суть проблемы и согласны с лучшим решением.

Там, в Оазисе, пока ещё никто из культистов мог не обнаружить Эммериха и Душу Тимоти на самом нижнем уровне – или мёртвого врача на этаже с кухней. Но скоро они заметят провалы в работе персонала. Даже самовлюблённые и любопытством не обременённые дети души должны иметь среди себя хотя бы одного, кто способен поставить бокал, отказаться от наркотиков, разложенных на серебряных подносах, как канапе, на десять минут игнорировать настойчивый эффект Виагры, оторвать взгляд от множества пахов, которые его манят, и заглянуть чуть дальше происходящего, чтобы в конце концов обнаружить: их божок и сахарный папик остыл до комнатной температуры. Что будет потом – я не мог ясно представить. Если кто-то впадёт в отчаяние, устроят ли они номер Джима Джонса и напьются отравленного Kool-Aid? Отравленного Dom Pérignon? Пара человек, может быть, – но не многие. При таком количестве дорогого искусства – ламп Тиффани, оригинальных полотен Тамары де Лемпицкой, серебряных работ Жана Пюифорка – искушение разграбить место и набить антикварную машину сокровищами будет велико; а детей души формировали так, чтобы они никогда не сопротивлялись искушению.

Поначалу неистовый всплеск насилия казался маловероятным – пока не вспомнишь, что их учили предвзятости и паранойе. Эммерих сваливал все беды мира на невежественных, регрессивных Мужиков – крестьянские массы, которые настаивают на правоте запретов, ограничивающих поведение и власть просветлённых. Если сам Свет был застрелен, кто мог быть убийцей, как не Мужик среди них – притворяющийся ребёнком души? Пожар подозрений мог разгореться за считаные минуты. Обвинения и встречные обвинения. Их сексуализированная культура и так ценила ощущения и эмоции выше разума, а это с такой лёгкостью приводит к жестоким и иррациональным поступкам; фитиль был подожжён.

Мы смотрели, как красные огни Mercedes Sprinter растворяются во тьме, и Спарки сказал:

– Там были какие-нибудь Нихилимы? Я думал, это будет гнездо червеголовых, а мы не нашли ни одного.

Пантея сказала:

– Их миссия – порча и страдание. Порча Оазиса и членов культа была завершена. Эммерих и его звериная элита могли причинять страдание Особым и азиатским рабочим не хуже Нихилимов. Твари ушли отсюда какое-то время назад.

Последний красный свет солнца истёк кровью на западе, а луна всё ещё лежала в постели на востоке. Вопреки обещанию Хакима Каспара, я не видел никакой громадной тёмной формы, никакого инопланетного корабля без огней, затмевающего звёзды. И никогда бы не увидел.

Однако я знал, где один Нихилим много лет сворачивался в яблочной сердцевине. В память об Энни Пайпер и ради справедливости для Кейко Исигуро мы теперь не могли ехать никуда, кроме Финикса: нужно было найти, кто в «Матер Мизерикордие» направлял самых красивых и самых нежных девочек на похищение и заточение в Оазисе. Тот же злой человек – или, скорее, Нихилим в человеческой маске – обеспечил убийство Литтона Ормонда, каким-то образом отыскав его беглого отца, Корбетта, и выдав убийце, что мальчик скрывается в приюте под другим именем. У меня не было времени подумать, какие ещё меньшие боли и печали этот же самый кто-то мог причинить сёстрам и их подопечным, но мне казалось, я знаю, под какой личиной Нихилим так успешно прятался все эти годы.