Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

– Вполне, – сказала Бриджет.

Кресло с золотистыми ретриверами было замечательно удобным – до тех пор, пока я не осознал, что Бибс специально усадил меня именно в него. Я задумался, как оно устроено, чтобы меня убить.

– Надеюсь, вы простите меня, – сказал Эрскин, – если вам показалось, что я вам угрожал, хотя это не входило в мои намерения.

Бриджет ответила на его улыбку куда лучше, чем я, когда сказала:

– Нисколько, Эрскин. Мы понимаем разницу между угрозой и полезным объяснением обстоятельств.

– Прелестно, – сказал он и будто благословил нас, сделав в нашу сторону что-то вроде крестного знамения. – А теперь к делу.

Бриджет сказала:

– Нам нужна машина. Мы заплатим гораздо больше, чем она стоит. Вы подождёте две недели, а потом заявите об угоне.

– Полиция за вами? – спросил Эрскин.

– Мы беглецы от коррумпированной, угнетающей системы, – сказала она; мне показалось, что это ровно та нота, которая здесь требовалась. Бог знает, что мог бы ляпнуть я, открой я рот.

– Что вы натворили? – спросил Эрскин.

– Вам лучше не знать, – сказала Бриджет. – Если вы продадите нам машину, вам придётся отогнать наш Explorer подальше отсюда и бросить.

– Вам нужно оружие?

– Нет. У нас есть друг, он ждёт в Explorer с оружием.

– Вам нужны наркотики?

– Спасибо, нет.

– С нами совершенно безопасно иметь дело по поводу чего угодно – чего угодно вообще, – сказал Уоллес Бибс. – Как насчёт документов на новые имена?

– На это нет времени. Нам нужны только колёса.

Уоллес смотрел на дядю с сияющим лицом мальчишки, который надеется, что его сейчас возьмут в приключение; старик же смотрел на нас с аналитической напряжённостью.

После паузы Эрскин сказал:

– Мы считаем, что то малое, что мы любим, определяется тем, что мы ненавидим, и тем, насколько сильно мы это ненавидим. Что вы думаете?

– Ненависть вращает мир, – сказала Бриджет, и было ясно: в Республике Бибса эту мысль приняли с удовольствием.

Мне ещё многому предстояло научиться у этой великолепной женщины в части обмана.

Голос Эрскина был мягок, как у по-настоящему заботливого психолога по утрате; выражение лица – доброе, как у феи-крёстной из диснеевского мультфильма.

– Уоллес и я считаем: если вы хотите построить нечто лучшее, сначала вы должны сжечь всё, что существует.

Моя невеста улыбнулась нежной злобой.

– Только дайте мне спички.

Проводя нас через извращённый эквивалент экзамена по этике, Эрскин сказал:

– История – враг будущего.

Бриджет не просто ответила, а повысила ставку:

– Прошлое – рак, который убивает все мечты о прогрессе.

– Власть – это красота, красота – власть.

Вскинув подбородок и выставив грудь, словно испытывала чрезмерную гордость своей красотой, она сказала:

– Китс был таким идиотом, путая истину с властью.

Мы все молчали, пока Уоллес переводил оскал-улыбку с дяди на Бриджет, с Бриджет на меня, а потом снова на каждого из нас – явно ожидая решения Эрскина.

Без сомнений: мы уже пересекли границу эксцентричности и оказались в безумном королевстве Красной Королевы.

Когда Эрскин наконец заговорил, он сказал:

– Время от времени мы помогали и другим, вроде вас, которым нужна была машина, чтобы безопасно добраться до Мексики или Канады: без истории, с тем, что выглядит настоящей регистрацией дорожного департамента. Я могу предложить вам шестнадцатилетний Mercury Mountaineer без GPS, с легальными номерами. Если вы пришлёте мне на электронную почту фотографии – ваши и вашего товарища в Explorer, – через три дня я отправлю идеально поддельные паспорта в любую указанную вами почтовую точку.

– Не нужно, – сказал я. – Мы не будем покидать страну. – И тут я понял, что слишком уж самонадеянно решаю за нас обоих, и повернулся к Бриджет. – Мы ведь не будем покидать страну, правда?

– Не будем, – согласилась Бриджет.

Эрскин сказал:

– В Mountaineer есть тайник для перевозки оружия и боеприпасов. Если вы хотите запасной арсенал, я могу сделать вам пакетное предложение – Mountaineer и оружие.

– У нас много отличного оружия, – заверил нас Уоллес.

Бриджет сложила руки, как при молитве, и кивнула Эрскину.

– Спасибо вам огромное, padrino. Но нам достаточно Mountaineer.

– Хорошо. Тридцать пять тысяч.

– Продано, – быстро сказал я.

– Сорок тысяч, – сказал он.

– Подождите-ка. Мы же договорились на тридцати пяти.

Эрскин грустно улыбнулся мне, а затем – с весёлым удовольствием – Бриджет.

– Миссис Торгенвальд, настоятельно рекомендую вам не позволять вашему мужу играть в покер.

– Сорок тысяч, – согласилась Бриджет. – Дай ему двадцать, дорогой, а я дам остальные двадцать.

– Пожалуйста, расплатитесь с Уоллесом, – сказал Эрскин. – Моему племяннику так нравится пересчитывать деньги.

Мы с Бриджет встали и вместе передали Уоллесу Бибсу восемь скрученных рулонов стодолларовых купюр.

Оставаясь в кресле, Эрскин провёл рукой по своим волосам цвета соли с перцем – и в этот миг на секунду рука перестала быть рукой и стала совершенно чужеродным отростком из шести щупалец, каждое – со злым, до жути острым когтем на конце.

| 28 |

Когда мы поднялись с кресел в библиотеке, под нами не взорвались заложенные заряды. И не пронзили нас – от ягодиц до мозговой коробки – с десяток четырёхдюймовых шипов с отравленными наконечниками, выстреленных из устройства на сжатом воздухе. И не распахнулись люки в полу, чтобы сбросить кресла вместе с нами в яму, кишащую голодными крокодилами.

Я не знал, видела ли Бриджет то, что видел я: как рука Эрскина на миг раскрылась не пальцами, а сплетением щупалец, и выдвижные когти показались так, словно ему хотелось бы выпотрошить нас. Я был готов бросить на неё выразительный взгляд – такой, чтобы она мгновенно поняла: Эрскин – Нихилим, Крикун, червеголовый монстр, я не шучу, я правда это имею в виду. К величайшему моему раздражению, моя будущая невеста не посмотрела на меня, когда мы вчетвером выходили из библиотеки: ни тогда, когда я многозначительно прочистил горло, ни когда прочистил его снова – уже гораздо основательнее, – ни даже когда притворился, будто споткнулся на пороге между библиотекой и нижним коридором.

Ранее, днём, когда мы приехали в Пептоу, Бриджет тревожилась: её способность видеть насквозь маскарады Крикунов ненадёжна. Она сказала: У меня тревожное чувство: некоторые из них защищены лучше, замаскированы лучше, и я их не замечаю.

Теперь, когда мы направились к единственному другому строению в Республике Бибса, она шла рядом с Эрскином, рядом со мной – на веранду и вниз по ступенькам, – и они негромко переговаривались так, что я, шагая в обществе словоохотливого Уоллеса, почти ничего не мог расслышать. Не раз она клала ладонь Нихилиму на плечо – будто успела проникнуться к нему некоторой симпатией.

Каблуки его туфель-сэддл застучали по ступенькам, и он протянул мне маленький баллончик под давлением с распылителем.

– Это поможет твоему горлу. Так делает пустынный воздух. Тут цинк плюс смягчающие вещества – отлично снимают воспаление.

Я заверил его, что со мной всё в порядке, но он не принял баллончик обратно, когда я попытался вернуть.

– Тебе кажется, что прошло, а потом возвращается. Это пустынный воздух. Я эту штуку ящиками покупаю.

Ночь у земли была спокойной, но высотный ветер полностью сорвал с неба маску облаков. Луна освещала ночь – и лунные тени тоже.

Пока мы с Уоллесом шли вслед за Эрскином и Бриджет к большому одноэтажному складскому зданию, Уоллес сказал:

– Я покупаю книги, которые не умею читать, по нескольким причинам. Во-первых, каждый экземпляр, который я добавляю в коллекцию, – это экземпляр, который больше никто не прочитает. Чем меньше людей читает книги, тем лучше миру.

– Понимаю вашу мысль, – сказал я.

– Во-вторых, мне нравится уютный вид библиотеки, но я ни за что не хочу рисковать и загрязнить разум мыслями писателей, которые со мной не согласны. Никогда заранее не знаешь, какая неправильная мысль может попасться в книге.

– Каждая книга, – сказал я, – потенциальная гремучая змея у тебя в руках.

– Отличная аналогия! – воскликнул он и хлопнул меня по спине.

Эрскин был Нихилимом, чьё настоящее имя, возможно, звучало примерно как Ктулху или Йог-Сотот, но я полагал: Уоллес – не более чем то, чем кажется. Невежественный, мизантропичный, беспомощный в вопросах гардероба психопат, которого Нихилим мог использовать, чтобы ускорять разрушение цивилизации; полезный идиот. Каким-то образом он попал под коварное влияние чудовища и позволил убедить себя, что состоит с ним в родстве. Теперь он играл роль Николая II при своём так называемом дяде-Распутине – только на менее элегантной сцене, чем дворец в Санкт-Петербурге.

– А ещё, – сказал Бибс, – у меня есть книги, чтобы, когда наступит День Крови и Перемен, я мог отпраздновать, сжигая их.

– Вот это будет денёк, – сказал я. – Война всех против всех.

– Жду не дождусь, – согласился Бибс.

– Ну, – сказал я, – боюсь, ещё придётся подождать. Слишком много людей пока не понимают, что Утопия может вырасти только из океана крови.

– Увы, правда, – печально сказал он. – Столько людей просто не догоняют. Ты говоришь правду, Билл Торгенвальд. Ты мудрый молодой человек.

Он говорил о той мудрости, которая выражается штампами, и я подал ему один.

– Чтобы сделать омлет, нужно разбить несколько яиц.

– Мы должны разбить миллионы! – с жаром согласился он. – Миллионы и миллионы!

Складское здание имело стальной каркас и гофрированные стены. Эрскин велел нам ждать снаружи вместе с его «племянником», а сам пошёл внутрь за нашей покупкой. Он вошёл через дверцу в человеческий рост рядом с большими гаражными воротами.

Вместо того чтобы повернуться ко мне, Бриджет высоко подняла руки и покрутила головой, словно разминая шею.

Когда я снова прочистил горло, она не отреагировала, зато Уоллес Бибс сказал:

– Спрей мигом это исправит. Просто три пшика в заднюю стенку горла. Дай баллончик, Билл, я тебе сам сделаю. Чего ты теряешь? Иисусе, не говори, что ты фанатик натуральных средств и думаешь, что зелёным чаем можно вылечить всё на свете. Давай баллончик.

Даже если Бибс и не монстр, а всего лишь кровожадный психопат, я не хотел, чтобы он меня лечил. Называйте меня брезгливым. Чтобы его раздражение не переросло в подозрение, я раскрыл рот и направил три пшика себе в горло. Эта дрянь была мерзкой на вкус – как вода после купания Сатаны. На втором пшике меня передёрнуло, на третьем – снова, и тут мне пришла в голову мысль: может, ещё пару раз изобразить позывы, чтобы привлечь внимание Бриджет.

Но в этот момент сегментные ворота заскрежетали и поползли вверх по направляющим, и Бриджет перестала разминать шею – уставилась на то, как сейчас появится Mercury Mountaineer.

В ответ на моё старательное давящееся кряхтенье Уоллес Бибс, похоже, собрался делать мне приём Геймлиха, и я прекратил.

– Слушай, мужик, извини, просто эта штука на вкус мерзкая, как… – На случай, если он поклонник Сатаны, я отредактировал сравнение, чтобы не обидеть. – Как моча опоссума. Не то чтобы я знал, какова на вкус моча опоссума. Я просто предполагаю, что она мерзкая.

Озадаченный моей реакцией, Бибс сказал:

– А мне всегда казалось, что спрей – ну, слегка кисленькая клубника, но с мятой, – и дальше разговор спасло прибытие Mercury Mountaineer.

Мы договорились, что ключ оставим в замке зажигания Explorer. Позже Уоллес и Эрскин бросят машину где-нибудь в округе, подальше от своей автономной зоны.

Бриджет вывела нас из Республики Бибса; я сидел рядом на пассажирском и сказал:

– Ты поняла, ты видела: Эрскин – Нихилим.

– Он хорошо держит маску, – сказала она. – Я не увидела его насквозь, пока он не начал нести этот бред – про то, что то, что мы любим, определяется тем, что мы ненавидим, и тем, насколько сильно мы ненавидим.

– А… – сказал я, несколько сдувшись. – Я понял, кто он, только когда мы закрыли сделку и отдали деньги Уоллесу. И то – я всего на секунду увидел… ну… его руку-щупальце. Я не знал, увидела ли ты правду о нём. Я пытался привлечь твоё внимание и предупредить.

– Да, милый, – сказала она. – Я догадалась, что ты не просто изображаешь человека, который подавился рыбьей костью.

– Ты всё время трогала Эрскина. Как ты могла знать, кто он такой, и всё равно его трогать?

– Сначала я хотела отвлечь его от твоего многозначительного покашливания. Но каждое прикосновение приносило мне видение.

– Предчувствие?

– Нет. Маленькие видения. Короткие, но пугающе яркие.

– О чём?

– Скажу, когда мы загрузим эту малышку.

На асфальтовой полосе она свернула вправо и проехала мимо Explorer, где за рулём ждал Спарки Рэйнкинг.

У заднего окна, под присмотром Пантеи, Уинстон наблюдал за нами. Вид у него был такой, будто он удивлён, что мы выжили. На мгновение наши взгляды сцепились, и я увидел себя его глазами – увидел Mercury Mountaineer, своё лицо, бледное в свете приборной панели, – и почувствовал то, что чувствовал он: мощный восторг и любовь невинного собачьего сердца. Связь длилась секунды две, но её удар оставил меня без дыхания почти на полминуты.

Бриджет съехала на обочину, остановилась и сдала назад так, чтобы задние двери машин совпали.

Когда я снова смог дышать, я сказал:

– Сейчас что-то произошло. У меня развивается твоя звериная психо-телепатия-и-что-там-ещё. Я видел себя глазами Уинстона. Я чувствовал то, что чувствовал он.

– Я никогда не видела глазами животного, – сказала она. – Ты опережаешь меня в этой части, Куинн.

– Что дальше? – спросил я.

– Вот именно. Что дальше?

В свете луны, клонящейся к западу, мы вчетвером быстро перегрузили багаж из Ford в Mercury.

Если в детстве я и воображал, что стану сверхъестественно одарённым стражем чего-то там, я никогда бы не подумал, что мои силы окажутся такими жалкими, как выяснилось, и что значительную часть времени я буду торговаться из-за подержанных машин. Если идея была в том, чтобы держать меня в смирении и не дать мне зазнаться, как Ришон из первой вселенной, – она работала.

Когда мы уже сидели в наших новых колёсах – Бриджет снова за рулём, Спарки сзади вместе с Пантеей и псом, – я сказал:

– Мы собираемся устроить им ловушку? Мы собираемся убрать Нихилима, Эрскина? А Уоллес? Он не Нихилим. Он придурок, жалкий дуралей, но он ещё и плохой парень.

– Мы не будем убирать ни того, ни другого, – сказала Бриджет. – Они будут слишком настороже. К тому же мы не можем истребить всех Нихилимов в мире. Мы – лишь одна из многих команд. Правда же, Пантея?

– Насколько я понимаю, да, – сказала Пантея Чинг.

– И потом, – сказала Бриджет, – когда я прикасалась к Эрскину, я увидела, куда нам нужно, и нам нужно туда скоро. Скоро всё станет диким и отчаянным.

Прежде чем я успел спросить, куда именно, Спарки сказал:

– Что, чёрт возьми, произошло в этой дурацкой долбаной автономной зоне?

Пока мы объясняли, мы проехали несколько миль по двухполосному асфальту, затем свернули на гравийку – и только тогда я наконец спросил Бриджет, куда мы направляемся и что именно она видела в серии быстрых видений, вызванных прикосновениями к Нихилиму.

– Сегодня ночью мы заляжем на дно. А завтра… – Она замолчала, и по её профилю я впервые увидел страх – чистый, без примеси. Счастливый воин, который умел находить хотя бы ниточку юмора в каждой опасности, в каждом ужасе, не мог найти ничего, что заставило бы её улыбнуться тому, что ждало нас завтра, и, похоже, не могла даже заставить себя произнести вслух, куда мы направляемся.

С заднего сиденья Пантея Чинг сказала:

– Это странное место примерно в шести милях от городка Ахо.

Бриджет посмотрела в зеркало заднего вида.

– Ты тоже это видела?

– В тот момент, когда ты коснулась Нихилима, – сказала Пантея, – я получила видение места, где мы должны быть завтра. Он называет его «Оазис». Он говорит, что тёмные воды там святы, что они даруют вечную жизнь.

– Он – кто? – спросил я.

– Он скрывает своё настоящее имя и зовёт себя «Свет». Свою стаю последователей он называет «дети души». Но ни стаей, ни детьми они ему не являются ни в каком смысле. Некоторые поддались его пропаганде, промылись до состояния притворного счастья. Другие живут в жалкой, унизительной тоске. В сущности, они его рабы. Этот Эрскин и Уоллес, с которыми вы познакомились, регулярно снабжают его наркотиками – рекреационными, но ещё и фармакологией, которой он управляет детьми души.

Спарки сказал:

– Любому парню, который зовёт себя «Свет», кто-нибудь должен выключить рубильник.

– И Оазис – не убежище и не гавань, – сказала Пантея. – Каждый день там – ночь. Его тьма – это уменьшение обычной тьмы, горький чёрный сироп безнадёжности. Из всего, ради чего стоит умереть, ничто не стоит смерти больше, чем смерть, которая положит конец Свету и его Оазису. Но…

– Но? – спросил я.

– Но я не хочу умирать, – сказала Пантея.

Мы ехали молча минуту или около того, а потом я сказал:

– Ну… возможно, мы сможем положить ему конец и уничтожить Оазис – и при этом не умереть. Может, нас не просто привели в мир и не просто свели вместе затем, чтобы мы погибли на первом же задании.

– Да, – сказала Пантея. – Разве не красиво так думать?

Бриджет ничего не ответила и даже не взглянула на меня. Она смотрела прямо вперёд: гравийная дорога выводила на грунтовку, грунтовка – на асфальт; она искала место, где мы заляжем на дно на ночь. Луна стояла высоко, но пустыня оставалась окутана мраком. В той пустоши казалось, будто мы движемся назад во времени – ищем утраченный Эдем, к которому не приведёт ни асфальт, ни просёлок.

| 29 |

В торжественном и усталом молчании мы проехали под межштатной магистралью там, где раздувшаяся от ливней река Сан-Педро мчалась – мрачная, необузданная, упрямая – к Мексике. Увеличивая дистанцию между нами и Пептоу, оставляя ISA прочёсывать округа Грэм и Джила, мы двинулись по трассе штата на юг, в сторону городка Томбстоун в округе Кочиз, но затем свернули на другое шоссе – на запад, к Ногалесу, – и вскоре повернули на третье, снова на юг. Мы добрались до Сьерра-Висты, небольшого города на восточных склонах гор Уочука. Психический магнетизм привёл нас к мотелю, где нашлись четыре свободных номера и принимали наличные. Номерной знак Mountaineer оказался единственным удостоверением личности, которое от нас потребовали. Незадолго до полуночи мы уже устроились в своих комнатах, договорившись выехать к Оазису после завтрака.

На этот раз Уинстон решил ночевать со мной, будто подтверждая: он понимает, что между нами возникла странная новая связь. Я заснул, когда он лежал рядом, положив голову мне на грудь.

Во сне три Нихилима заперли меня в комнате и пытались сожрать живьём – без приправ и без напитков. Когда я проснулся, голова Уинстона уже не лежала у меня на груди, но он по-прежнему был рядом и жалобно, испуганно скулил во сне – в своём собственном, который, возможно, был тем самым, из которого я только что вынырнул. Я провёл ладонью по его боку, снова и снова, пока он постепенно не успокоился и дыхание не подтвердило: тревога отступила.

Я вспомнил Рафаэля – золотистого ретривера, гордость приюта. Энни Пайпер, которая завораживала нас и собственными рассказами, и теми, что читала других авторов, была его главным опекуном – под надзором сестры Маргарет. Девушка по имени Кейко Исигуро помогала ухаживать за ним и взяла всё на себя, когда Энни уехала в колледж. Кейко была милой и застенчивой, тоненькой девочкой с большими красивыми чернильно-чёрными глазами. Когда мне было тринадцать, а Кейко – семнадцать, Рафаэля пришлось усыпить: стремительный рак разъедал его. Кейко плакала несколько дней подряд и, по словам соседки по комнате, рыдала даже во сне.

Смерть Рафаэля потрясла и меня – не в последнюю очередь потому, что, когда мне было одиннадцать и я проваливался в тяжёлую депрессию из-за убийства Литтона Ормонда, Рафаэль часто приходил ко мне в комнату по ночам и ложился рядом, хотя прежде никогда так не делал. Если его присутствие и не снимало моей боли, то, думаю, оно всё же лечило тревогу: постепенно я всё меньше боялся, что и меня, как Литтона, настигнет ранняя и бессмысленная смерть.

Сестра Тереза, психолог и упорный педагог, говорила, что собаки, возможно, – единственный вид на планете, кроме людей, который умеет горевать о потере любимого. Известны случаи, когда собаки тосковали месяцами и даже годами, доходя до того, что сами добирались до далёкого кладбища и ложились на могилу хозяина. Тогда нетрудно понять, что собака могла чувствовать горе мальчика, потерявшего лучшего друга.

Кейко не было в приюте уже четыре года к тому времени, когда я начал работать в журнале Arizona! Она переехала в Остин, штат Техас, потому что нашла там двоюродного брата – Итиро Сугимуру: он был её единственным живым родственником. Через полгода она прислала добрым сёстрам письмо, в котором сообщала о скорой свадьбе с джентльменом по имени Малик Маймон. Мне показалось, что Рафаэль – приютский пёс – мог бы стать хорошей человеческой историей, и я попытался связаться с Кейко, но так и не смог её найти, хотя ни Исигуро, ни Маймон – не из тех фамилий, которые теряются в толпе, и поиск не должен был оказаться трудным. И Итиро Сугимуру я тоже не нашёл.

Учитывая, насколько мы, сироты, были близки друг к другу – связанные утратой и неопределённостью будущего, – казалось, что мы должны оставаться частью жизни друг друга до конца дней, как бы далеко ни увели нас дороги от «Матер Мизерикордие». Но время и желание – тоска по тому, чего у нас нет, и поиск того, кем мы предпочли бы стать, – почти всех уносит по спирали прочь даже от тех, кого они когда-то любили. Только семья способна удерживать людей связанными с местом, с наследием, с общим смыслом поколений, сцепленных друг с другом, – да и то многие семьи сплетены куда слабее, чем нужно, чтобы выполнять эту роль. И, не сумев найти Кейко, я был вынужден смириться с правдой: сборище сирот, сведённых вместе нуждой, – не та семья, которой я так долго хотел считать его.

Теперь, пока темнота ещё лежала на Сьерра-Висте, я принял душ и оделся. Пристегнул поводок к ошейнику Уинстона и вывел его на прогулку, когда рассвет уже разгорался. Мы нашли парк и какое-то время стояли под раскидистым дубом, наблюдая, как солнечный свет заливает долину реки Сан-Педро и тени медленно сжимаются к востоку, пока свет идёт с запада.

Когда мы с Уинстоном вернулись в мотель, наши спутники уже были готовы. Мы собрались в заведении на другой стороне шоссе, где собак пускали на патио. Мы пили мимозы вместе с едой и не спешили. Учитывая зло, которое, как нам обещали, ждало нас в Оазисе, мы – Бриджет, Пантея и я – не хотели идти туда, куда должны были идти, не хотели быть теми, кем родились. Нам хотелось восстать против тайны собственного существования, отказаться действовать, пока нам всё не объяснят. Однако хозяин этой тайны, переживший уже два прежних бунта исторического масштаба и не любящий объяснять Его намерения иначе как через пророков здравых и пророков безумных, вряд ли счёл бы наш маленький бунт настолько серьёзным, чтобы раздвинуть утро, как занавес, и провести нас за кулисы на экскурсию. Этого, разумеется, не случилось, и мы снова поехали.

Небольшой городок Ахо – произносится А-хоу, но легко стать жертвой неловкого неверного произношения, – живёт рядом с богатым медью открытым карьером Нью-Корнелия. Две мили в диаметре и глубиной больше тысячи футов, карьер стал туристической достопримечательностью: там есть центр для посетителей и смотровая площадка. Те, кто его разработал и на нём работал, заслуживают нашей благодарности, потому что без меди нам не хватало бы многих благ цивилизации – прежде всего возможности передавать электричество, чтобы освещать дома, питать промышленность и производить бельё с медной пропиткой. А для путешественников, которым нравится пейзаж и уникальная архитектура Юго-Запада, но кажется, что для полноценного отпуска надо обязательно против чего-то протестовать, митинговать против горнодобывающей промышленности у открытого карьера – удобный шанс посигналить о своей добродетели, пусть и без особой аудитории.

Чтобы по-настоящему ощутить странность Оазиса, где человек, называвший себя «Светом», восседал, словно в алтарной нише, над теми, кто его обожал, и где он был тюремщиком для тех, кого держал взаперти, нужно понять, насколько ограничена территория, в которой стоит городок Ахо. На севере – закрытая зона: огромный авиационный полигон ВВС Барри М. Голдуотера. На востоке – индейская резервация тохоно-одхам, где не допускаются ни бомбёжки, ни артиллерийская стрельба. На юге – национальный памятник «Органный кактус», который, строго говоря, музыки не производит. На западе – национальный заповедник дикой природы Кабеса-Приета площадью восемьсот шестьдесят тысяч акров: там укрываются пустынные толстороги, вилороги-антилопы, зайцы-джекрэббиты, карманные суслики, кенгуровые крысы, разнообразные ящерицы и неизменно любимая публикой малая длинноносая летучая мышь – у неё шнобель чуть поменьше, чем у длинноносой летучей мыши, которая, судя по всему, обитает где-то ещё.

Окружённый военной зоной, резервацией, национальным памятником и заповедником, оставшийся участок свободной земли – неправильной формы – примерно двадцать миль с севера на юг и пятнадцать с востока на запад. Ахо находится в центре северо-западного квадранта этого пазлового куска округа Пайма. Теоретически, значит, Оазис Света должен был быть не дальше восьми миль от Ахо – но на деле оказался гораздо дальше, необъяснимо дальше.

Поскольку Бриджет не торопилась к Оазису, поскольку никто из нас не подгонял её, поскольку мы остановились у круглосуточной лавки на окраине Тусона за шоколадками и колой, а потом снова остановились в городке Селлс – за бензином, сэндвичами и по нужде, – было 2:53 дня, когда мы добрались до развязки, где трасса штата 86 встречалась с 85-й у крошечного городка Уай, как раз и названного «Почему», в десяти милях к югу от Ахо.

Мы повернули на север на трассу штата 85. Не доезжая четырёх миль до Ахо, Бриджет сбросила скорость. Она прищурилась, вглядываясь в выжженную солнцем землю справа, и свернула с асфальта на плотную грунтовую колею, куда тянул психический магнетизм. Дорога вела – или казалось, что ведёт – на северо-восток, но однообразие ландшафта и солнечный блеск, отражающийся от всего вокруг, делали нас беззащитными перед дезориентацией. Как кобры, извивающиеся под музыку флейты, над раскалённым камнем поднимались тепловые змеи, и всё впереди казалось скрытым за прозрачной занавесью, которая рябила, будто отдёргивая, – но до конца так и не открываясь.

Первым заподозрил неладное Спарки: будто бы мы снова и снова проезжаем одни и те же несколько миль, словно влетели в временную петлю – как в фильме «День сурка».

– Мы едем в никуда – только туда, где уже были. Та каменная гряда, тот куст кактусов, та куча развалин, которая когда-то могла быть миссионерской церковью, – чёрт побери, я всё это видел уже больше одного раза.

Его слова будто выдернули и остальных из транса: теперь мы заметили и подтвердили то, что он увидел.

– По одометру, – сказала Бриджет, – мы отъехали от шоссе на восемнадцать миль.

Она взглянула на часы.

– Как так вышло?

– Вон там! – сказал Спарки, показывая через лобовое стекло. – Степной сокол. По меньшей мере два раза я видел, как он делает тот же самый круг, тот же самый вираж и пикирует за добычей.

Когда сокол взмыл над землёй, унося ту самую полёвку или ящерицу, которую схватил, я тоже вспомнил, что уже видел это. Страх неизвестного поднялся из-под первобытного слоя сознания – такой, какой, наверное, испытывали самые первые люди, когда день внезапно темнел во время солнечного затмения.

Только тогда я осознал: солнце будто двигалось вокруг нас странными способами, которые нельзя объяснить поворотами на грунтовке.

– Если мы ушли дальше на восток, чем на северо-восток, или дальше на север, чем на восток… тогда мы должны быть либо на земле тохоно-одхам, либо на полигоне. Но никаких предупреждающих знаков не было.

Бриджет полностью остановила Mountaineer.

Нас никто не разбомбил. И не замигал перед нами отель-казино, маня неоном ярче дня. Если мы где-то и были, то всё ещё в том примерно в том пазловом куске площадью триста квадратных миль, где живут добрые люди Ахо и добывают медь.

Тихим голосом, отмеченным спокойной уверенностью, которая должна была бы стать синонимом фамилии Чинг, наша провидица с заднего сиденья сказала:

– Петля – это простое моджо Нихилимов, единственное колдовство, на которое они способны в своём падшем состоянии. Обман зрения и разума, сродни их умению маскироваться под людей. Они хотят защитить это место от тех, кого не приглашали. Люди, которые сюда заезжают, думают, что проехали гораздо дальше, чем на самом деле. Ничего не находят, пугаются, что могут забрести на полигон, и разворачиваются. Некоторое время иллюзия обманывала даже нас, несмотря на наши дары. Но теперь, когда мы все увидели её насквозь, мы можем выйти из петли. Мы отъехали от шоссе всего на милю, не на восемнадцать. И Оазис ждёт в миле отсюда – максимум в миле.

– Интересно… они уже знают, что мы идём?

– Вряд ли.

– «Вряд ли»? Может, но вряд ли? Это всё, что ты можешь, Пантея?

– Чары повторения на этом участке дороги – автоматический обман, он не требует их внимания, не требует обслуживания. Возможно, мы – первые, кому удалось его преодолеть.

– Возможно, – эхом повторил я. – Возможно? Но если до нас кому-то удавалось, значит, они не доверяют этому целиком. Они будут настороже.

Я прижал ладонь к груди.

– Мне не надо было есть тот сэндвич в Селлсе. Изжога – зверская.

Хотя её собственный страх был заметен, Бриджет протянула руку, ущипнула меня за щёку и сказала:

– Будет проще простого, бойфренд.

– Во всех фильмах, в такие моменты, когда кто-то говорит «проще простого», так никогда не бывает. Это всегда как раз тогда, когда начинается умирание.

– Это не фильм, – заверила она, но в голосе звучал страх, который ей не удалось скрыть. Она поехала дальше – к Оазису Света.

Негостеприимная земля постепенно поднималась, пока мы не вышли на гребень и не увидели перед собой чашу в рельефе – может, милю в диаметре: словно кратер, куда тысячелетия назад ударил крупный метеорит или небольшой астероид, хотя это могло быть и обычное геологическое образование. О геологии я не знаю ничего, кроме того, что узнал о Криптоне, родной планете Супермена, когда мне было тринадцать. В Оазисе Света пальмы, кустарники и цветы были столь пышны, что лощина, где Республика Бибса вела свои дела, казалась пустынной по сравнению с этим местом. Очевидно, под землёй лежал крупный водоносный слой, и они качали из него воду, не заботясь ни о сохранении, ни о законах, регулирующих водопользование в этом иссушённом штате.