Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

| 36 |

В Финиксе, как и в любом большом городе, существовало множество источников, где мы могли бы раздобыть ещё одну машину без следов – по грабительской цене, – но мы не рискнули поставить Mercury Mountaineer прямо у приюта: нас могли увидеть – как на подъезде, так и на отходе. Дело было не в деньгах. У нас по-прежнему оставалось больше ста сорока тысяч долларов из наркоденег банды. Если понадобилось бы ещё – у нас был психический магнетизм, чтобы отыскать Ноттингем. Честно говоря, проблема была в усталости: эмоциональной – больше, чем умственной; умственной – больше, чем физической, хотя и мышцы, и кости тоже ныли. Быть поборниками естественного закона – работа изматывающая. К тому же мы проголодались. К тому времени, как мы закончим дело в «Матер Мизерикордие», Гектор Сальсидеро, возможно, уже довезёт Особых и азиатских рабочих до телестудии и выведет их в эфир поздних новостей – после чего мы с друзьями, скорее всего, станем публичными фигурами, узнаваемыми лицами и снова окажемся в прицеле агентов ISA, которым позарез нужна наша ДНК. А дальше нам лучше питаться только у окошек выдачи фастфуда, натянув бейсболки пониже на лоб, – и как никогда важно будет сидеть в машине, незнакомой властям. Может, через пару дней – а то и уже завтра – мы займёмся заменой наших нынешних колёс. А сегодня ночью… забыть об этом.

Пройдя три квартала, мы остановились перед тем милым зданием в испанском колониальном стиле, где прошла почти вся моя жизнь. Четыре двухэтажных крыла обнимали двор с игровой площадкой, а школа-приют занимала треть длинного квартала. Днём штукатурные стены сияли белизной, как хабиты сестёр, а многочисленные скаты крыш уходили волнами – рядами бочкообразной черепицы во всех оттенках красного и оранжевого.

Теперь, в десять с небольшим вечера, скатные крыши в лунном свете казались чёрными. Стены местами были бледно-серыми, местами – с едва уловимой синевой. В этот час «Матер Мизерикордие» почти целиком погружалась во тьму. Кроме нескольких старших ребят, которые могли ещё корпеть над уроками и нервничать из-за близких экзаменов, все, кто жил здесь, ложились спать в десять вечера. Подъём – ровно в шесть утра, если не раньше; день проходил по давно устоявшимся распорядкам, которые детям, лишённым родителей, были необходимы и утешительны. Свет горел в звонницах двух колоколен, обрамлявших переднее крыло, матово светил в четырёх занавешенных окнах на втором этаже и мягко проливался на крыльцо из пары бронзовых фонарей у входа.

Уинстон направился к ступеням и поднялся на широкое крыльцо, где обернулся и посмотрел на нас.

На миг я увидел себя и троих спутников глазами пса. Мы стояли на тротуаре, в свете уличного фонаря. Эта улица и днём не была особенно оживлённой, а в такой час тем более. За нами тянулись пустые полосы чёрного асфальта и неподвижные в тёплом воздухе деревья. На другой стороне квартала – трёх– и четырёхэтажные здания. Финикс ступенями уходил вверх, ярус за ярусом. Звуки живого мегаполиса были странно приглушены – а потом и вовсе стихли. Я слышал только стук собственного сердца и внезапно участившееся дыхание, так что казалось, будто мы стоим в городе-призраке, единственные живые люди. Меня накрыло тяжёлое предчувствие.

Я моргнул – и пёсий взгляд исчез. Посмотрев на Бриджет и Пантею, я увидел: на них обрушилось видение куда более мощное, чем моё смутное предчувствие надвигающегося зла.

Таинственная жизнь Спарки Рэйнкинга – до того дня, когда Бриджет попала под его опеку, – оставила ему навыки воина и одновременно отточила наблюдательность. Хотя из нас четверых лишь он один не обладал сверхъестественными дарами, он понял: троих остальных стиснул общий ужас. Когда он заговорил, его голос разорвал жуткую тишину – и вместе с ним вернулись звуки города, сладкая музыка.

– Эй, что с вами? Что такое?

Бриджет вздрогнула и обхватила себя руками.

– Я видела… мёртвый город.

Пантея сказала:

– Я видела мёртвый мир. Ни одной человеческой жизни – от полюса до полюса. Я не знаю как, почему и когда, но это придёт, если…

– Это придёт, – согласилась Бриджет, – если мы и другие, такие как мы, не уничтожим Нихилимов – всех до последнего.

Выражая собачье нетерпение, Уинстон затанцевал на месте.

Мы поднялись к нему на крыльцо, и свет фонарей окружил нас со всех сторон.

У сестёр была управляющая, жившая при приюте, – Хильда Детрих. Днём она делила кабинет с помощницей, Розой Джонс, – их комнаты находились слева от вестибюля. В этот час Хильда была бы у себя, на первом этаже, и отозвалась бы на редкого ночного посетителя. Мы не собирались звонить и втягивать её во всё это.

Пантея положила ладонь на массивную дубовую дверь. Замок отпустил, мы прошли за Уинстоном в вестибюль, а Спарки тихо прикрыл дверь за нами. На буфете горела маленькая лампа с кисточками на абажуре – ночник.

Я вошёл в кабинет Хильды. Ориентируясь лишь на рассеянный свет уличных фонарей, пробивавшийся через окна, я сел за стол Розы – одно из двух рабочих мест в этой просторной комнате.

Телефон Panasonic имел подсвеченный дисплей в верхней части наклонного корпуса, а слева – подсвеченный список: семь телефонных линий и шестнадцать точек внутренней связи. Вверху внутренней связи значилась сестра Агнес Мэри – настоятельница. Не каждую сестру можно было вызвать к ней в комнату, но третьей в списке была сестра Тереза – психолог и консультант, которая когда-то рассказывала мне про муравьёв, птиц и рыб.

По многим причинам мы не хотели поднимать на ноги весь приют из-за нависшей угрозы, хотя бы потому, что в общей суматохе наша подозреваемая могла бы получить шанс сбежать – или причинить вред нескольким детям, напоследок совершив ещё один приступ злобы. Нам нужно было изолировать её для разговора и управиться с любой реакцией, какую она может выдать.

Интерком работал в режиме громкой связи, так что трубку поднимать не требовалось. Я нажал кнопку напротив имени моего терапевта. В её маленькой комнате прозвучал бы электронный сигнал – возможно, достаточно громкий, чтобы разбудить, если она спала.

– Сестра Тереза?

Она ответила сразу – в голосе звучало недоумение, но не страх: двойная новизна – мужской голос в этом женском мире и вызов в такой поздний час – её не испугала.

– Кто там?

Я говорил тихо.

– Я должен был понять всё ещё на муравьях, но мне понадобились птицы и рыбы.

– Куинн? Куинн Киксильвер?

– Да. Простите, если я вас встревожил. – Я знал, что нет: сестру Терезу трудно было встревожить. Но меня хорошо воспитали, и вежливость сидела во мне крепко. – Мне нужно срочно с вами поговорить.

По списку интеркома на её телефоне у неё загорелся бы индикатор места, откуда идёт вызов. Она тоже перешла на шёпот.

– Вы в кабинете Хильды? Разве мы не заперты на ночь как следует?

– Надёжно, как банк, – заверил я. – Сможете подойти сюда?

– Да, конечно.

– Пожалуйста, никому не говорите и приходите тихо. У меня неприятности.

Я отключился и включил настольную лампу.

Уинстон шёл впереди. Пантея и Бриджет вошли из вестибюля и быстро опустили жалюзи на двух окнах, выходивших на улицу. Спарки вошёл следом, оставив дверь приоткрытой.

Не прошло и минуты, как мы услышали шаги сестры Терезы в вестибюле. Эти монахини носят простые белые хабиты – без накрахмаленных намёток. Голову частично покрывает платок, ниспадающий на спину, – они называют его «вуалью». Судя по всему, когда я вызвал её, сестра ещё не легла: она вошла одетая так же, как и днём.

Она ничуть не больше встревожилась, обнаружив четырёх человек и пса, чем тогда, когда услышала меня по интеркому. Я и забыл, как сильно она похожа на покойную Арету Франклин. Я вспомнил весенний концерт талантов: она, чтобы снять напряжение с дрожащих учеников-исполнителей, открыла программу сама – с огоньком спела свою версию Respect, переписав слова так, что песня превратилась в предупреждение о печальной судьбе, которая постигнет учеников «Матер Мизерикордие», если они не будут делать в точности то, что велит учитель.

Она подошла ко мне, и мы обнялись. Когда я представил ей моих спутников, она всем пожала руки, а потом наклонилась и почесала Уинстона за ушами.

– Какой красавец.

Мы с сестрой Терезой сели в офисные кресла напротив друг друга. Бриджет и Пантея остались у шкафов с картотекой. Спарки закрыл дверь.

– Вы, – сказала сестра, – последний мальчик, от которого я ожидала бы услышать, что у него неприятности. Я не нахожу это правдоподобным. Какие ещё неприятности могут быть у вас?

– У меня есть новости об Энни Пайпер.

Лицо, созданное для улыбок, сложилось в мрачную гримасу. Она знала: хорошие новости об Энни не приносят вот так – среди ночи, по интеркому, шёпотом.

– Эта драгоценная девочка.

– Мне не выразить, как мне жаль говорить вам о том, что, когда Энни пропала много лет назад, её похитили и загнали в… сексуальное рабство. Недавно её убил человек, который чудовищно над ней издевался.

Сестра прикусила губу, склонила голову и перекрестилась. Я сидел так, что лампа за моей спиной подсвечивала меня, а она оставалась в потускневшей тени, но даже в слабом свете её кожа цвета красного дерева казалась отполированной – как лицо святого на одной из церковных статуй. В глазах дрожали непролитые слёзы.

– Полиция взяла его, этого чудовища? Его арестовали?

– Пока нет. И это ещё не всё. Мне тяжело говорить вам, но Кейко Исигуро похитили те же люди.

Удар, словно рыболовные крючья, дёрнул её черты и вытянул их в маску боли.

– Она…? Нет! Только не Кейко. Только не она – тоже.

– Кейко жива, но она многое пережила. Её история скоро будет в новостях. И есть ещё.

Сестра Тереза вцепилась в наперсный крест на цепочке и сжала его в правой ладони так крепко, словно хотела удержать им весь мир.

– Ещё? Господи, только не ещё одна из наших девочек.

Я покачал головой.

– Литтон Ормонд.

Шок и горе уступили место недоумению. Она посмотрела на меня так, будто я заговорил бессмыслицей.

– Литтон? Литтон Ормонд? О чём вы?

– Кто-то – нечто – в «Матер Мизерикордие» служит наводчиком для торговцев людьми, которые ответственны за Энни и Кейко. И этот же самый человек почти наверняка сообщил Корбетту Ормонду, где тайно спрятали его сына.

Она моргнула раз, другой. Ресницы стряхнули искры слёз – и больше они не наворачивались. Лицо затвердело от гнева, словно горя было недостаточно в ответ на нарастающий кошмар.

– Куинн? Откуда вы это знаете? – Она с более острой, чем прежде, внимательностью оглядела каждого из моих спутников. – Кто ваши друзья?

Если бы я начал рассказывать про aluf shel halakha и детей, которые рождаются в этом мире без отца и без ДНК матери, если бы заговорил о тварях из первой вселенной – я потерял бы её именно тогда, когда нуждался в ней больше всего.

Я сказал:

– Поверьте мне, сестра. Всё прояснится, когда мы сможем посидеть здесь с сестрой Маргарет и задать ей вопросы.

– Сестра Маргарет? О чём вы хотите её спрашивать?

– Связь очевидна. Она поддерживала Энни в писательстве и направила её в определённый колледж, где Энни дали стипендию – возможно, оплачиваемую Боди Эммерихом.

– Кто? Какой Эммерих? Я никогда о таком человеке не слышала.

– Услышите. Сестра Маргарет выстраивала близкие отношения с обеими девочками – чтобы и после их ухода отсюда оставаться с ними на связи и отмечать их для Эммериха, когда ему требовалось новое… дарование. Именно она выбрала Энни и Кейко ухаживать за Рафаэлем. Именно она отвела Литтона Ормонда к «Беллини» в тот день, когда его отец ждал там.

– Вы забыли, что она брала с собой и других детей? Не только Литтона. Куинн, милый Куинн, это не имеет смысла.

– Другим детям повезло, что они живы.

– Нет, нет, нет. Корбетт собирался застрелить сестру Маргарет.

– Думаю, она заранее с ним договорилась: он должен был сделать вид, будто намерен её убить, а потом сжалиться и сбежать. Ни один из них не ожидал, что Майкл Беллини достанет пистолет из-под кассы.

Сестра Тереза покачала головой.

– Маргарет застенчивая, тихая, самая благочестивая из нас. Откуда вы можете знать такое? – Она снова посмотрела на моих спутников. – Вы не можете знать такое.

Я протянул к ней обе руки.

Она поколебалась, не решаясь взять их.

– Если это безумие хотя бы наполовину возможно, если в этом может быть хоть доля правды… почему тогда здесь нет полиции, чтобы её допрашивать? Почему вы и ваши друзья, а не полиция?

Продолжая тянуть к ней руки, я сказал:

– Если вы просто поможете нам – вы увидите. Всё станет ясно. Дорогая сестра, когда я был так подавлен, что не хотел жить, вы спасли меня от самоубийства.

Она горячо возразила:

– Вы бы никогда не убили себя!

– Дети убивают. С каждым годом всё больше. Сейчас их учат бояться будущего – по сотне причин, – и они боятся. Тогда, восемь лет назад, я рассматривал это вполне всерьёз – гораздо серьёзнее, чем показывал вам. Я был в бездне отчаяния. Вы дали мне надежду. Больше того: вы научили меня благоговеть перед нашей свободной волей – показали, что это не меньше, чем чудо. Пожалуйста, помогите мне снова. Пожалуйста, помогите мне сейчас. Если я смогу показать вам чудо – или хотя бы нечто, что кажется чудом мне, – вы поможете нам?

– Показать что? Что вы покажете?

Поняв, к чему я клоню, Бриджет сказала:

– Ты уверен, что сможешь это сделать, Куинн?

Я улыбнулся сестре Терезе и прозвучал увереннее, чем был на самом деле.

– Дар созревает – так же, как и ваш. К тому же что мы теряем? Мы и так идём к отказу. – Я наклонился вперёд, умоляя монахиню обеими руками. – Вам нечего бояться меня, сестра. Вы знаете, что это правда. По-моему, вы в жизни никого не боялись, так что странно, если первым стану я. Просто возьмите меня за руки на минуту – а потом помогите нам, если почувствуете, что можете. А когда всё это закончится, мы возьмём эклеры у Беллини – по два каждому! – и ни разу не вспомним про калории.

Жуткие обвинения, которые я выдвинул против сестры Маргарет, и оскорбляли, и мучили сестру Терезу, но упоминание эклеров – отсылка к тому дню, когда она наконец вытащила меня из тёмного моря депрессии, – тронуло её сердце. Её сжатое лицо смягчилось, и после короткого колебания она вложила свои ладони в мои.

Вместе мы увидели себя глазами Уинстона, и картина, которую мы собой представляли, оказалась куда выразительнее, чем я смел надеяться: тёплый свет настольной лампы и иловатая мягкость шёлковых теней, мои тёмные одежды – в резком контрасте с её белым хабитом; я, бывший ученик, который когда-то склонялся вперёд, чтобы принять её мудрость, – и теперь она, ученик, наклонившаяся, чтобы узнать от меня нечто новое. Потом Уинстон подошёл ближе, вклинился между нами и положил голову ей на колени. Он посмотрел на неё снизу вверх – и мы с сестрой Терезой смотрели в её глаза от лица пса. Я чувствовал, как пережитое потрясло её. Впервые в жизни она увидела себя такой, какой её видит другой – в данном случае любящий пёс. Она вгляделась в свои глаза глубже, чем могла бы, глядя в бездонное зеркало. Радужки расширились, зрачки стали большими – и ей, возможно, казалось, что она смотрит прямо в собственную душу, во всю странность – в возможность и тайну – которые и составляют человека.

Если это было немного страшно, то и возбуждало, и приносило радость.

| 37 |

Новая подруга Уинстона в одиночку пошла в комнату сестры Маргарет сообщить, что в течение дня в здание забрела бездомная собака. Она утверждала, что загнала её в кабинет Хильды Детрих. Поскольку сестра Маргарет курировала учеников, которые заботились о прежнем приютском псе «Матер Мизерикордие», покойном и очень всеми оплакиваемом Рафаэле, она, разумеется, займётся и этим – и выберет детей, кому больше всего пойдёт на пользу ответственность за животное.

Сестра Маргарет ещё не легла, и меньше чем через пять минут вернулась вместе с сестрой Терезой. Рыжие волосы у неё теперь были тронуты сединой – чего не было тогда, в те годы, когда Энни Пайпер под её руководством училась правильно ухаживать за собакой. Веснушки ярко горели на ровной бледной коже; лицо по-прежнему было свежим и простодушным, как всегда. Обнаружив четверых людей и найденного подкидыша-овчарку, она чуть вздрогнула, но тут же надела свою привычную маску робкой и смиренной души, как делала всегда, и, кротко устроившись в одном из офисных кресел, послушно согласилась ответить на несколько моих вопросов.

Уинстон занял коленное пространство под столом, оттуда наблюдая за происходящим, насторожив уши. Сестра Маргарет, казалось, сразу поняла: речь вовсе не о приблудной собаке. Про овчарку она не сказала ни слова – и даже не обратилась к нему.

Я видел, что сестра Тереза мучается сожалением из-за того, что так обманула младшую монахиню. Но она была не только монахиней – она была психологом; возможно, она уже начала замечать тревожные признаки в игре сестры Маргарет, которых прежде никогда не замечала.

Спарки закрыл дверь и встал перед ней, а Пантея заняла позицию спиной к одному окну, Бриджет – к другому. Сестра Тереза встала у шкафов с картотекой.

Большая часть просторного кабинета осталась мне – и я собирался этим воспользоваться. Я остался на ногах и начал ходить туда-сюда – не как прокурор-акула, вышагивающий перед свидетельской трибуной, а скорее воображая себя, по крайней мере в первые реплики, всё ещё измученным бывшим учеником, которого преследует потеря подруги.

– Сестра Маргарет, простите, что тревожу вас в такой час. Вы должны понимать: я бы не сделал этого, если бы это не было совершенно необходимо.

– Никакого беспокойства. – В её голосе, с лёгким ирландским оттенком, звучала дальняя музыка. Руки лежали на коленях, ладонями вверх. Пальцы уже начали сжиматься в кулаки, но она снова разжала их.

– Сестра Тереза любезно согласилась привести вас сюда, – сказал я. – Она знает, какая мука меня гложет. Тогда, когда мир казался мне пугающе перекошенным и мне не хотелось в нём оставаться, она спасла мне жизнь.

Я смотрел на сестру Маргарет, а она ждала без комментариев – словно молчание между нами в такой ситуации было вполне обычным.

– Вы знаете об этом, сестра Маргарет?

– Это было время великой тревоги для всех нас. – Она сложила руки, будто вспоминая саму идею молитвы.

Я перестал ходить и сел на край стола.

– А теперь эти тёмные воды снова затянули меня. Я потерялся – и пришёл к вам.

Её рот едва шевелился; слова выходили из неё так, словно чревовещатель вдувает голос в куклу на сцене:

– У меня нет… нет способности.

– Простите. Я не понимаю.

– Я человек простой. Все это знают. У меня много ограничений. У меня нет способности ни на что, кроме веры. Сестра Тереза – терапевт, она лучше слушает, у неё сердце добрее, чем у меня.

Я увидел, как у сестры Терезы нахмурились брови: младшая монахиня слишком уж густо намазывала смирение.

После ещё одной паузы, которую допрашиваемая не попыталась заполнить, я сказал:

– Я уверен, вы помните Энни Пайпер.

– Конечно.

Мы снова помолчали. Если бы она была лишь тем, кем казалась, лишь человеком, она была бы странной птицей.

Она поняла, что должна сказать больше.

– Трагедия. Я часто думаю об Энни.

– Да, представляю. – То, что я сказал дальше, было правдой – насколько доходило. – Её нашли.

Сестра Маргарет быстро подняла глаза – и тут же опустила взгляд на свои руки, прижав их друг к другу, будто в мольбе.

– Сестра, разве вам не интересно, где её нашли?

Она кивнула.

– Хочу знать… но боюсь услышать.

– Почему вы боитесь?

– После стольких лет…

– Да?

– Как эти новости могут быть хорошими?

– Вот сейчас вам и пригодится способность к вере. Энни держали в отдалённом месте в округе Пайма – в том, которое называют Оазисом.

Она снова встретилась со мной взглядом.

– Там же держали Кейко Исигуро. Чтобы пользоваться ею. Насиловать и иначе издеваться.

Сестра Маргарет закрыла лицо руками.

Когда показалось, что она может просидеть так столько, сколько ей позволят, я сказал:

– Руки нам даны не для того, чтобы прятаться от уродства мира, сестра.

Опуская пальчатую вуаль, она посмотрела на меня – и этот взгляд был сделан плохо, слишком чрезмерно, словно карикатура на робкого и простого человека. Лицо у неё стало пустым и безучастным, глаза – пустыми, как у простушки; а простушкой она точно не была.

– Сестра. Legis naturalis propugnator. Что это значит?

Её поза пустоты рассыпалась, обмякшие черты напряглись, но она изобразила недоумение.

– Aluf shel halakha. Что это значит? – спросил я.

Она знала – но не хотела произносить, будто эти слова были заклинанием, которым она уничтожит себя.

Я шагнул к ней и протянул руку.

Она уставилась на мою ладонь, пока не поняла: я не отступлю. И снова, приняв роль робкой и послушной служанки Истины, сделала то, чего я требовал, – взяла меня за руку.

Из своего убежища под столом Уинстон наблюдал за сестрой Маргарет. Теперь я видел её – и она видела себя – глазами пса. Потрясённая, она сжала мою руку крепче, и это потрясение так её расшатало, что маскарад дал трещину. Уинстон увидел, я увидел, сестра увидела: два её пальца превращаются в тонкие щупальца, и я почувствовал, как одно обвивается вокруг запястья – податливое, скользкое, холодное.

Я отпрянул, разорвал контакт, и у меня само собой вырвалось:

– Нихилим!

Это одно слово заставило Спарки шагнуть к нам – и спровоцировало куда более впечатляющую и неожиданную реакцию у того, что притворялось сестрой Маргарет. Оно прекратило притворство. Покаянное лицо religieuse рухнуло в жадную пасть крючкового червя, будто оно съело собственную фальшивую физиономию. Что-то бледное и колючее металось, кружилось глубоко внутри беззубого рта – возможно, острый, раздирающий язык. С шипением тварь взметнулась с кресла. Шесть отростков каждой изменившейся кисти схватили другое офисное кресло и швырнули его. Спарки увернулся, а мы потянулись к кобурам. Зверь рванулся вперёд, сбил Спарки с ног. Голова старого воина ударилась об угол стола – и кровь брызнула густыми пятнами. Страннее всех бесов всех наших снов, ищущих, кого бы пожрать, Нихилим рванул дверь и исчез в вестибюле.

Тварь, должно быть, испытывала жгучее удовольствие от обмана – жить среди сестёр за личиной одной из них, выбирать среди их любимых детей тех, кому достанутся смерть и страдания. Я подумал: кто ещё, кроме Энни, Кейко и Литтона, мог стать жертвой того, что называлось Маргарет? И кто будет следующим?

Половина сестёр жила на первом этаже, но все сироты и остальные монахини размещались наверху, на втором. Тварь была сильна, когти – остры, цель – кровавое разрушение. Оказавшись на свободе в здании, она убьёт каждого ребёнка, который попадётся ей на пути, – чтобы заявить: ни одно сердце не свято и единственная награда за невинность – насильственная смерть.

Я очутился в вестибюле, глядя на открытую лестницу, которая вилась в тени ко второму этажу. Казалось, тварь направляется туда, но потом она развернулась вправо, в основной коридор первого этажа, – и исчезла.

За поворотом я увидел монашеский хабит, который Нихилим разорвал, как тончайшую бумагу, и бросил. Впереди слева дверь, закрываясь под собственной тяжестью, качалась. Я знал: за ней лестница в подвал.

С пистолетом в руке я ступил на площадку. Нихилим ушёл вниз, в темноту, – очевидно, ему не нужен был свет, чтобы видеть. Я нащупал выключатель на стене, и в упавшем свете бетонные ступени вздулись из мрака.

Я заколебался, преследуя добычу. Сиротам было запрещено спускаться в нижний мир, хотя время от времени мы ходили туда маленькими группами – больше из духа приключения, чем из непослушания. Для такого большого здания, как «Матер Мизерикордие», требовались сложные механические системы, и подземный мир был лабиринтом труб, насосов, котлов, печей, чиллеров и прочих таинственных машин, названий которых я не знал. Там было бесчисленное множество мест, где монстр мог притаиться и броситься на меня так внезапно, что я не успею даже вскинуть оружие.

И тут я пережил момент Пантеи: мой дар созревал, добавляя к себе яркую ясновидческую вспышку. Я увидел, как нечисть достаёт из-за большого резервуара с перегретой водой разводной ключ с длинной рукоятью – там она спрятала этот инструмент ещё давным-давно. Я увидел, как она движется через путаницу водопроводных и канализационных линий и электрических кондуитов, сутулясь, проходит мимо ряда щитков. Я увидел, как она наклоняется и надевает губки ключа на шестигранную муфту в месте соединения труб. И вдруг видение перемотало вперёд. Яростная сине-оранжевая вспышка. Стёкла на верхних этажах вылетают наружу. Огонь, бурлящий в коридорах. Нихилим собирался наполнить подвал природным газом. Удовольствие от того, что он зарежет нескольких детей, – ничто по сравнению с радостью, с какой он зажарит их всех.

Держа пистолет обеими руками, я поспешил вниз по лестнице и нашёл два выключателя на стене. Первый зажёг свет в комнате вокруг меня, второй включил длинную цепочку путевых ламп, закреплённых на потолочных балках.

Психический магнетизм. Я сосредоточился на мысленном образе Нихилима и двинулся вперёд осторожно – так быстро, как осмеливался, – под цепочкой ламп, каждая примерно в пятнадцати футах от другой; моя тень то раздувалась, то сжималась, то раздувалась, то сжималась.

Подвал приюта и школы – как тот изнуряющий лабиринт комнат, который в снах о погоне за Смертью разгоняет сердце спящего до разрыва, пока он не проснётся, весь в поту, с криком, застрявшим в горле. В ту минуту казалось, будто его построили и оснастили специально затем, чтобы дать Нихилиму бесконечное количество укрытий. Путевые лампы высвечивали только центр каждой комнаты, оставляя тени ползать по дальним углам.

Когда я приблизился к проёму, вторая ясновидческая вспышка ударила так, что я застыл на месте: летний день, залитый солнцем дворик-патио, инвалидная коляска. В коляске сидел я – парализованный; я запрокинул голову и смотрел, как по небу кружат птицы. Левую руку мне ампутировали, правый глаз удалили и зашили. Лицо было страшно обезображено.

Иногда такие видения показывают то, что может случиться, а не то, что неизбежно случится. Так говорила Пантея. Но, с другой стороны, возможно, сбудутся оба предвидения: школу разнесёт газовым взрывом – и меня, то, что от меня останется, – зашьют и залатают, чтобы я прожил годы, прокручивая в голове сценарии, где я не облажался.

Когда видение прошло и я смог собрать храбрость, я прошёл в проём низко и быстро, впереди – Glock. Я сдвинулся боком, прижал спину к стене справа от двери и просканировал комнату. Ничего. Только шум воды в трубах, щелчки реле, негромкое мурлыканье маленьких моторов и тик-тик-тик чего-то.

Я двинулся дальше – потому что поборники естественного закона обязаны двигаться дальше, даже если им отчаянно не хочется. Ещё через две комнаты я оказался так глубоко в нутре подвала, что вход, через который я спустился, и наружный выход, который лежал впереди, были на равном расстоянии. И вот тогда свет погас.

Мой сверхъестественный дар, может, и созревал, но мозг застрял в позднем подростковом возрасте. Я так спешил предотвратить гибель «Матер Мизерикордие», что не был достаточно хладнокровен, чтобы предусмотреть: добыча, привыкшая быть хищником, а не жертвой, может ослепить меня.

Выключатель путевых ламп был в нескольких комнатах отсюда. Я не имел понятия, где искать тот, который включит здесь какие-то другие люминесцентные или лампы накаливания.

Чтобы человека в абсолютной темноте одолела дезориентация, не нужны минуты. Она мгновенно выключает гироскоп в голове: то, что впереди, кажется тем, что позади; очень скоро ты начинаешь ощущать, что пол – который ты, чёрт возьми, прекрасно знаешь, является бетонной плитой, намертво вдавленной в землю, – едва заметно движется под ногами, рыщет, как палуба корабля.

Нихилим. Щупальца и когти. Видит в темноте. Пожиратель сердец. Он должен был приближаться. Приближался.

Я вертелся на месте, выставив Glock перед собой, наклоняя голову то влево, то вправо, то влево, прислушиваясь к шагу, к шороху, к выдоху. В водопроводной трубе прогремели пузырьки воздуха. Насос вздрогнул и заработал. Клапан открылся с тонким визгом. Я всё ещё вращался и услышал выдох, но тут же понял: это мой. Я задержал дыхание. Может быть, я услышал что-то ещё – помимо множества фоновых звуков, – а может, психический магнетизм подсказал мне сейчас. Я остановился и нажал на спуск один раз, второй, третий.

Что-то металлическое звякнуло о бетон, а следом раздался более глухой, тяжёлый удар. Я снова начал дышать, но не двинулся. Слушал. Ждал.

Через минуту или около того путевые лампы загорелись над головой. У моих ног лежала сестра Маргарет – голая, как в день своего рождения. Нихилимы не оставляют после себя чудовищный труп. Они умирают Ришоном, сохраняя тайну первой вселенной и сам факт своего вторжения в нашу.

Издалека, эхом по лабиринту, донёсся голос Бриджет:

– Куинн… Куинн… Куинн…

Таково было моё имя – данное мне тем, кого я не знаю.