Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

| 8 |

Будь я наполовину инопланетянин или наполовину ещё что-то – аппетит во мне вдруг проснулся зверский. Мой обед прервали попыткой похищения, а потом я был слишком занят бегством, странным магнетизмом и тем, что давил людей своей Toyota, чтобы хотя бы перехватить пару крошек. При всём том странном, что было связано со Спарки и Бриджет, компания из них выходила отличная – даже когда они молчали, как молчали какое-то время, пока мы петляли по Скоттсдейлу, а потом по Темпе, где так давно властвовал несчастливо названный народ хохокам, что даже самый мудрый и дальновидный из тех предков не мог предугадать: конец радуги окажется индейскими казино. Как и я, мои спутники, вероятно, гадали, станет ли наша жизнь когда-нибудь снова нормальной. Мы уже знали ответ – нет – так что лучше было перестать бесполезно жевать мысли и заняться тем, что действительно имело смысл: поесть. Как выяснилось, они тосковали не по нормальности, а по ужину, так что в этом мы были единомышленниками.

Если бы мы поехали напрямую в Пептоу, добрались бы туда лишь около десяти вечера – слишком поздно, чтобы искать Хакима Каспара, Бейли Белшаззера и Цезаря Мелхизадека. Вместо этого мы выскочили на межштатную автомагистраль 10 и проехали по ней совсем немного, мимо Чандлера, до съезда к одной из тех стоянок дальнобойщиков, которые сами по себе – целый городок: душевые, парикмахерская, массаж, дежурный священник по вызову, команда первоклассных механиков и прочие услуги, а вдобавок – архипелаг заправочных островков, где тягачи с восемнадцатью колёсами сбивались вместе, как киты, простые, но чистые мотельные номера, сувенирная лавка и ресторан.

Ресторан был большой, но уютный, как закусочная: красный винил на диванчиках и стульях. Много хрома. Длинная стойка со вращающимися табуретами. Большие четырёхстраничные меню в пластиковых папках. Кантри-музыка по динамикам – ни громко, ни тихо. Официантки умели удерживать на одной руке целую россыпь тарелок – от ладони до плеча, лавировать по забитому залу, не роняя заказ, и почти казались частью какого-то номера.

Когда хостес усадила нас в кабинку – Бриджет и Спарки по одну сторону, меня по другую, – Бриджет пошла в дамскую комнату, и я остался наедине с её дедушкой.

Опустив меню таблоидного формата, он сказал:

– Монахини, значит?

– Да, сэр. Заказ: бедные клариссинки.

– Почему тебя не усыновили?

– Не нашли никого, кто бы меня захотел.

– Ты был некрасивым, капризным младенцем?

– Говорят, я был милым и весёлым.

– Может, монахини плохо старались.

– Со мной шли в комплекте двенадцать лет бесплатной учёбы в католической школе по вашему выбору, бесплатные пелёнки и полная индульгенция.

– Может, если бы они прилагали к тебе новую машину.

– Один из их самых щедрых благотворителей держал дилерский центр Ford, но, взглянув на меня, сказал, что машины будет мало.

– И всё это отвержение тебя травмировало?

– Нисколько. Я был младенцем. Я не знал, что это происходит. Я был занят – учился сосать большой палец.

Он наклонился через стол и сверлил меня острым серым взглядом.

– Ты уравновешен, Куинн? Ты психически и эмоционально устойчив?

– Я бы хотел думать, что да, сэр. Если не считать всей этой истории со странным магнетизмом.

Он молча изучал меня, наверное, секунд десять.

– Для меня чертовски важно, чтобы ты был психически и эмоционально устойчив.

– Понимаю, – заверил я. – Ситуация странная, ISA у нас на хвосте… вам нужно знать, что в кризис на меня можно положиться.

Он отмахнулся.

– Нет, не в этом дело. Мне нужно знать, годишься ли ты в мужья Бриджет.

Я вытаращился на него. Какой-то кантри-певец тянул о том, как убьёт человека, убившего его гончую, – и это казалось почти романтичнее того, как Спарки завёл разговор о браке.

Когда я так и не сумел придумать ответ, он сказал:

– Что не так?

Я сглотнул дважды и сказал:

– Я… обескуражен.

– Это слово я бы в любовном романе никогда не употребил. Слишком вычурное. И в журнальной статье тебе его тоже лучше не употреблять. Скажи проще: ошарашен, сбит с толку, даже просто растерян – но только не «обескуражен». У тебя уже есть девушка?

– Нет. Нет.

– Тебе вообще нравятся девушки?

– Ну разумеется. Все, с кем я встречался, были девушками. Просто большинство девушек сейчас – да и парней тоже – живут соцсетями, тем, что увидели на YouTube, и тем, что обо всём на свете говорят инфлюенсеры. У меня с большинством из них мало общего.

– У тебя с Бриджет много общего. Вас ищут правительственные головорезы, вы в бегах, возможно – инопланетная ДНК. Она тебе не нравится?

– Конечно, нравится. А как она может не нравиться? Мне нравится её характер. И она смешная, остроумная.

– И всё? Смешная, остроумная, с характером?

– Я вообще-то разговариваю с её дедушкой.

– Ты краснеешь, – сказал он. – Мило.

– Ладно, хорошо, она богиня. Она так сияет, что, глядя на неё, я, возможно, ослепну.

Он широко улыбнулся.

– Вот это лучше. Вот это уже похоже на правду.

– Но мы же едва знакомы, и мне не кажется, что я ей нравлюсь.

– Конечно, ты ей нравишься. Она два года ждала, когда ты появишься.

– О чём вы?

– Она знала, что у тебя будут голубые глаза и что ты каким-то образом спасёшь ей жизнь машиной, хотя думала, что ты будешь куда выше и будешь ездить на Porsche, а не на Toyota.

– Я не низкий, – сказал я. – У меня метр восемьдесят.

– Не переживай, – сказал Спарки. – Она метр шестьдесят восемь, так что ты для неё более чем высокий.

Бриджет вернулась из дамской комнаты, и подошла официантка принять заказ на напитки – кофе, кофе, Cherry Coke, – а Спарки отправился в мужскую.

– Ты краснеешь, – сказала Бриджет.

– Нет, – соврал я, – здесь просто жарко.

Чудовища объявились лишь минут через двадцать – я даже не знал, что чудовища вообще будут, – так что у меня оставалось достаточно времени ещё сильнее обескуражиться, прежде чем моя растерянность уступила место ужасу.

Она сказала:

– Мне следовало извиниться перед тобой ещё там, на «Свитуотер Флаинг Эф». Прости, что назвала тебя чёртовым нацистским зомби.

– Меня называли и похуже, – заверил я, и это было правдой. Те ребята из обычной школы, которые проигрывали орфографические конкурсы, были матерщинниками первейшего разряда.

– Я ещё отходила от хлороформа, которым меня накачали, была в растерянности и до тошноты переживала за дедушку. Не надо было называть тебя никчёмным куском мусора. И прости, что ударила тебя в грудь.

– У тебя крепкий удар.

– Я тебя больно ударила?

– Нет-нет, – соврал я. – Но удар у тебя очень крепкий.

– Дедушка повесил в подвале под потолком боксёрский мешок и научил меня бить по рёбрам. Он и спарринговал со мной. Когда мне исполнилось четырнадцать, он перестал щадить меня. Он отличный учитель.

Я боялся, что она в любую минуту заговорит о браке – и я снова онемею. Поэтому я сказал:

– Почему вы прятались в таком месте, как это ранчо? Ты же из Флагстаффа. Откуда ты вообще узнала про «Свитуотер Флаинг Эф»?

– Когда-то это был красивый курорт и одновременно действующее ранчо, не просто ранчо для туристов, так что ты мог выбрать любой уровень – какой опыт тебе нужен. Там Спарки и Жанетт провели свой медовый месяц: ловили телят лассо, клеймили их, укрощали диких мустангов. А ещё это была ферма гремучих змей. Дедушка с бабушкой доили змей – собирали у них яд, чтобы его отправляли на изготовление противоядия. Правда же, чудесный, совсем другой медовый месяц?

– Достаточно романтично для романа Дафни Ларкрайз, – сказал я.

– Бабушка Жанетт, наверное, была удивительной, – сказала Бриджет. – Я её не знала. Она умерла за год до моего рождения. Дедушка стал мне замечательным заменителем отца, но было бы хорошо иметь и заменитель матери. Моя настоящая мать, Коррин, меня не хотела.

Я не смог бы перестать смотреть на неё, даже если бы на кухне что-то взорвалось и завыла пожарная сирена.

– Кто может тебя не хотеть? Да любой бы тебя захотел, – услышал я себя и поспешил уточнить. – То есть… почему, чёрт возьми, она могла тебя не хотеть?

– У Спарки и Жанетт не было своих детей, и они удочерили Коррин, когда той было четыре. Похоже, мать Коррин либо много пила, либо сидела на наркотиках во время беременности, так что Коррин с самого начала была не в порядке. В детстве – проблема, во взрослом возрасте – ещё большая проблема. Очень красивая. У меня есть её фотографии. Но через неделю после моего рождения она отдала меня Спарки и ушла. Он больше никогда её не видел. Он заявил о пропаже, но власти не нашли никаких следов. Не нашли и трое частных детективов, которых дедушка нанимал в первые два года после её ухода. Будто она вышла из этого мира – в другой.

Когда тебя растили в приюте, остальные дети были не все из тех, кого бросили на шоссе в трёхдневном возрасте. Кто-то попадал в «Матер Мизерикордие» уже достаточно взрослым, чтобы помнить родителей, которых потерял, – или родителей, которые их мучили и подвели. Одни прятали боль. Другие не могли. Мы были большой семьёй – и в целом счастливой, потому что клариссинки любили нас и потому что мы заботились друг о друге, – но мы знали: наше счастье – это корабль, плывущий по водам, тёмным от скорби.

Я сказал:

– Знать имя матери, видеть её лицо, пусть даже только на фотографиях, – это делает всё куда тяжелее, чем если бы она была неизвестна, полной тайной. Мне жаль, Бриджет. Такой груз – страшная ноша.

– Ну, – пожала она плечами, – это же не так, будто я любила её и потеряла. Я её никогда не знала.

Я и сам часто говорил что-то подобное. Это была защита – чтобы острые чувства не воскресали.

Развернув салфетку и расправив её на коленях, Бриджет сказала:

– Но мне кажется, дедушку это сильно изранило. При всех бедах, что приносила Коррин, он её любил. А незадолго до всего этого он потерял Жанетт – рак.

– Ему так повезло с тобой, – сказал я. – Ты стала для него всем: и разницей, и благословением, – я снова услышал себя и добавил: – Я имею в виду: вдовец с неблагодарной дочерью… ему нужен был кто-то, кто вернёт ему чувство смысла.

В этот момент Спарки вернулся из мужской, а официантка, Дарлин, принесла напитки. Пышнотелая брюнетка лет сорока, с, наверное, тремя фунтами волос, завитыми в роскошную конструкцию и заколотыми на макушке. У Дарлин был шелковистый, дымчатый голос певицы кабаре, телесное присутствие оперной дивы и уверенность тореадора. Спарки она называла «мистер Мужчина», меня – «Хорист» (почему – понятия не имею), а Бриджет переименовала в «Ангела», и я её полностью понимал. Дарлин предостерегла нас от куриного супа. Она посоветовала мини-бургеры с рваной свининой, коул-слоу и жареным луком – с картошкой фри, – и приняла наш заказ.

Когда Дарлин ушла, пообещав вернуться минут через десять, Спарки сказал:

– Ну что, детки, ладите?

– Мне жаль Жанетт и Коррин, – сказал я.

– Ну, – сказал он, – можно сделать неправильный выбор и позволить такой потере разрушить тебя, а можно сделать правильный выбор – и быть благодарным за всё, что было до потери. Скорбь должна поставить тебя на колени, но если ты так и останешься стоять на коленях всю жизнь, ты словно говоришь, что лучше Бога знаешь, как должен быть устроен мир. А ты не знаешь. – Он посмотрел на Бриджет. – Так он метр восемьдесят. Тебя это устраивает?

Она положила руку ему на плечо и нежно сжала его.

– Он в самый раз, дедушка. Вообще-то я боялась, что он окажется ростом с баскетбольную звезду и на нас будут глазеть везде, куда бы мы ни пошли. – Она улыбнулась мне. – Я так понимаю, дедушка сказал тебе, что я два года тебя ждала.

Её глаза были тёплого зелёного цвета карибской воды, и мне казалось, что я уплываю на их взгляде.

– Э-э… ну тогда… а если тот парень в твоём… в твоём предчувствии… если это был не я?

– Это было не видение. Предчувствие. И это ты. Я уверена. Как это мог быть не ты – если учесть, как мы встретились и что мы такое?

– Но мы же не знаем, что мы такое.

– Именно. – Она нахмурилась. – Я уверена, что это ты и что так и должно быть, но, может, ты не уверен.

Спарки не дал мне возможности неловко запороть момент.

– Куинн уверен. Просто ему не слишком везло с девушками, вот и нет уверенности, когда речь о романтике. Дафни Ларкрайз таких, как он, знает. Он довольно похож на Кенни Тэлбота из «Страховки любви».

– Обожаю этого персонажа, – сказала Бриджет.

– Он застенчивый, как Кенни, – сказал Спарки, – не уверен в себе, возможно, слишком скромный себе во вред, но потенциал у него огромный.

– Знаете, я прямо здесь, – сказал я.

– О да, безусловно, – сказала Бриджет. – Вот за это ты мне так и нравишься. Ты всегда прямо здесь, в моменте, никогда не теряешься в себе и не улетаешь куда-то. Сейчас это редкое качество. Мы познакомились только сегодня утром, а у меня чувство, будто я встретила тебя два года назад.

Спарки уловил момент, когда я начал приспосабливаться к высокой странности нашей ситуации, когда моя растерянность стала смягчаться во что-то вроде восхитительного изумления. Он перестал быть болельщиком романтики и превратился в заменителя отца с обычными заботами. Лоб у него сморщился. Серый взгляд стал кремневым.

– Ты понимаешь, Куинн, что никакого брака быть не может, пока мы не поймём, в какую бурную реку угодили, пока не пройдём все пороги, какие придётся пройти, и не выйдем в тихую воду.

Я придал лицу выражение ответственного кавалера, настроенного исключительно по-рыцарски, – что, вообще-то, и было правдой.

– Конечно.

– И до свадьбы никаких шуры-муры.

Бриджет, кажется, забавлялась. Но говорила она с той же искренностью, что палка в глазу:

– Никаких. Как писала Дафни Ларкрайз: «Отсрочка удовольствия ведёт к большему удовлетворению».

– Куинн? – сказал Спарки.

– Да. Да. Я чувствую так же, – и когда он продолжал протыкать меня взглядом, я добавил:

– Помните, меня растили монахини.

– О, помню. Просто чтобы ты не забыл.

Я сказал:

– Такое не забывают, если не хочешь неделю чистить картошку.

И вот тогда явились чудовища.

| 9 |

Я не сразу понял, что это чудовища. На вид – лет по двадцать, аккуратные студентики из Лиги плюща, такие, что с двух лет ходили в лучшие частные школы, а читать учились, листая журнал GQ. Блондин был в кедах Converse, чёрных джинсах, чёрном поло и светло-сером, лёгком, летнем пальто до колен. Его спутник – в ярко-жёлтых кроссовках, сером костюме, бело-жёлтой футболке; в руках он нёс красно-чёрную клетчатую сумку-тоут.

Хостес попыталась посадить их недалеко от нас, но они захотели кабинку в самом дальнем конце зала – хотя это означало сидеть возле двух распашных дверей на кухню. Похоже, они не привыкли сидеть рядом с кухней, но настояли на своём.

Бриджет тихо сказала:

– Крикуны. Тревога, дедушка.

Спарки прошептал:

– Куинн, не таращись на них. От них одни большие неприятности.

Пока эти двое скользили через ресторан, они обводили посетителей взглядом с насмешливым презрением. Иногда я задумывался, каково это – быть из их породы: всегда уверенным в себе, при любых обстоятельствах, до дрожи уверенным в собственной превосходности. Моего воображения на такое не хватало.

– Мы никогда не знаем, что нужно их породе. Мы боимся, что это может быть Бриджет.

Я отвёл взгляд от этой парочки, когда они пошли за хостес в нашу сторону.

Бриджет потянулась через стол.

– Дай мне руку.

Держать её за руку было предпочтительнее, чем получать от неё в грудь.

Она повысила голос и добавила в него чуть больше нежности, чем нужно.

– Милый, отель «Аризона Билтмор» – идеальное место для приёма. Да, дорого, но если дедушка настаивает заплатить за это…

Спарки сказал:

– Настаиваю. Настаиваю. Единственная внучка выходит замуж за сына моего лучшего друга – в годовщину моей собственной свадьбы. Что может быть романтичнее? От этого я снова чувствую себя молодым и влюблённым. За такое чувство нет цены.

Краем глаза я заметил, как студентики замедлились, проходя мимо нашей кабинки, будто разглядывали нас поближе.

Я заявил:

– Милочка, я хочу всё, что захочешь ты.

Я повернул улыбку к Спарки.

– Сэр, меня просто сражает ваша щедрость. Правда, сражает. Просто совсем сражает.

Стильная парочка ушла дальше. Я осмелился поднять взгляд – и увидел правую руку того, кто нёс сумку. Рука уже не была человеческой. Шесть пальцев были без костяшек и напоминали щупальца – серые, извилистые. На миг блеснули злобно острые когти, но тут же исчезли, втянулись, словно их и не было. Эта рука казалась одновременно очень сложной – и текучей, бесформенной: будто одним усилием воли тварь могла превратить этот инструмент из инструмента в смертельное оружие.

Я сжал руку Бриджет. Она стиснула мою сильнее и сказала:

– Видишь?

– Да.

Я смотрел вслед уходящей паре.

Эти звери были как угрожающие присутствия из тех тревожных снов, что уходят корнями в поколения задолго до нашего, из тех снов, что поднимаются из первобытной глубины самого творения. Они прошли через зал и устроились в кабинке у входа на кухню. У них не было ничего, что можно было бы назвать лицом. «Крикуны», – предупредила Бриджет дедушку. Я понял, почему она их так зовёт. Казалось, эти существа постоянно натужно пытаются закричать, хотя ни звука из них не вырывается. Там, где должно быть лицо, не было ни глаз, ни ушей, ни носа – только бледногубый рот, застывший широко раскрытым, круглый, как слив, как рот крючкового червя. Издалека я не мог быть уверен, но мне показалось: внутри этих мерзких отверстий непрерывно шевелится какой-то отвратительный орган, словно они жадны до пищи.

Пока нарядная парочка изучала меню, их двойная сущность колебалась туда-сюда – человек, демон, человек, – будто в такт медленному пульсу чужого сердца. Выражения, занимавшие их человеческие лица, теперь передавали высокомерие тех, кто считает человечество лишённым наследства, кто презирает нашу порочную природу, хотя наша злость – лишь смешная и жалкая тень их собственных куда более тёмных желаний и импульсов. Чем дольше я смотрел на этих зверей, тем ощутимее становилось их зло. При всей их странности Крикуны с каждой минутой делались мне всё более знакомыми – словно я знал их породу всю жизнь, даже, по сути, знал ещё до своего рождения. Это жуткое узнавание пробирало до костей.

Моё понимание истинной природы мира переживало сдвиг – как землетрясение. Или я просто сбрасывал взрослые иллюзии, возвращаясь к фантастической правде, которую знает каждый ребёнок? Несмотря на один странный поворот событий за другим, несмотря на всю мою беготню и безрассудную капитуляцию перед тягой таинственных сил, я чувствовал: я не проваливаюсь в новую реальность. Напротив – будто возвращаюсь домой, в мир, который когда-то знал: где чудовища в шкафу не всегда выдумка, где отчаянная, но тайная война ведётся двумя армиями под масками, где победа не имеет отношения к завоеванию территории, где поле боя – человеческое сердце, а трофеи войны – человеческая душа.

Когда Бриджет убрала свою руку, я подумал, что снова увижу этих студентиков только такими, какими они показались мне сначала, – но вместо этого чудовищные безликие «лица» продолжали то появляться, то исчезать. Не знаю, передала ли мне Бриджет своим прикосновением способность видеть сквозь их маскарад, или же мой дар развился и без её помощи.

Так или иначе, когда я посмотрел на Спарки, он сказал:

– Кто бы вы двое ни были, я – не такой. Я не вижу их настоящими, но я всегда верил Бриджет, когда она мне о них рассказывала.

Тонкий пот выступил на затылке.

– Ради всего святого… что это за твари?

Бриджет сказала:

– Я не знаю. Первого я увидела два года назад. С тех пор видела их немало. Несколько месяцев назад был один очень… волосатый инцидент с одним из них.

– Что за инцидент?

Вместо объяснений она сказала:

– Может, они из другого мира, другого измерения, другого времени. Кто бы они ни были, у меня такое чувство, что они не новость, что они среди нас уже очень давно.

Если события дня были глубоко тревожными, то они же пробудили во мне приятное чувство приключения – осторожную тягу к жизни, приправленной куда большим возбуждением, чем та, что доступна журнальному автору, который большую часть лет провёл в приюте. И вдруг возбуждение показалось мне занятием для дураков, а приключение стало синонимом самоубийства.

Дарлин подошла, удерживая тарелки на левой руке – от ладони до плеча. Правой она разложила на столе три порции мини-бургеров с рваной свининой, не пролив ни капли соуса и не уронив ни одной картофелины фри.

– Приятного вам аппетита, детки. Сейчас вернусь, пополню напитки.

Я думал, что от омерзительной парочки маскировщиков у меня пропал аппетит. Но даже приговорённые в камере смертники съедают сытный ужин перед смертельной инъекцией, отрицая собственную смертность. Человеческая природа такова: мы знаем, что умрём, и всё равно не верим в это; иначе мы бы, наверное, не смогли жить дальше. Когда аромат мини-бургеров заставил рот наполниться слюной, я взял первый из двух маленьких сэндвичей и успел его прикончить к тому времени, как Дарлин вернулась с кофейником Pyrex в одной руке и свежей Cherry Coke в другой. Я заказал ещё одну порцию мини-бургеров – и мои спутники тоже.

Дарлин сияла.

– Мне нравятся люди, которые знают, что такое пожрать по-настоящему. Некоторые приходят сюда: им не надо заправки к салату, им не надо масла к печёной картошке. Им подавай растительный бургер. Да им бы просто сэкономить денег, выйти в поле – и пастись.

Бриджет сказала:

– Мы давно тут не ели. Хосе всё ещё главный на кухне? Кажется, это был Хосе… или Хуан… или, может, просто Джо.

– Хосе раньше был, – сказала Дарлин. – Он был хорош. Но теперь у нас одна из наших – Палома, – и она ещё лучше, чем он. Правда ведь?

– Женщина готовит в придорожной забегаловке! – Бриджет захлопала в ладоши от восторга.

Дарлин сказала:

– Было время, когда я не думала, что доживу до такого, с тем начальством «свой парень», какое тут обычно бывает.

Я не мог понять, с чего Бриджет вообще волнует, кто там шеф-повар, когда в зале – чудовища.

Когда Дарлин оставила нас наедине с едой, я сказал:

– Крикуны, да?

Бриджет сказала:

– Дело не только в разинутой пасти. Первый раз, когда я увидела такого, я вспомнила ту картину – «Крик». Эти существа меня пугают, но мне кажется, в них есть и что-то отчаянное. Если бы из одного когда-нибудь вырвался крик, это был бы вой ненависти – и одновременно самой чёрной безумности, как будто целая психиатрическая больница разом заорала сотнями безумных голосов.

С чувством человека, которого казнят сразу после десерта, я ловил себя на том, что облизываю соус с пальцев, жадно цепляясь за любую крупицу удовольствия, какую можно ещё выжать из мира, – если, конечно, удовольствие вообще измеряется в крупицах.

– Чего они хотят? Что они делают?

Спарки сказал:

– Мы не знаем. Может, и лучше бы не знать, но мы думаем, что неизбежно это выясним. Если только один из них не поймёт, что Бриджет и ты видите их настоящими.

Я перестал облизывать пальцы.

– Это возможно?

– А почему нет?

– И тогда?

– Ничего хорошего. Поэтому мы и должны прикидываться, что ничего не понимаем.

Я подумал об этом. Мне не понравилось об этом думать. У меня почти пропал аппетит – а это уже о многом говорит.

– Кстати, – сказал я, – вы оба были великолепны с этой свадебной болтовнёй. Хотел бы я уметь так гладко врать. И простите, что я сказал «сражён» три раза. Один было бы лучше.

Бриджет сказала:

– Ты справился отлично, Куинн. Но больше никогда не называй меня «милочкой».

– Я сам не верю, что сказал это.

Мы поели молча минуту-другую, и тут я вспомнил:

– Ты сказала, был инцидент с одним из них. Какой инцидент?

Бриджет отложила то, что осталось от её второго мини-бургера, и вытерла пальцы салфеткой – как взрослая. Судя по всему, она видела Крикунов уже достаточно, чтобы вид ещё двух не доводил её до мрачной уверенности, будто вот-вот её разорвут и проглотят – большой ходячий червь с жуткими руками. Я ожидал, что она расскажет подробности упомянутого инцидента. Вместо этого салфетка выпала из её рук; она застыла, словно её мгновенно проморозили, а взгляд уткнулся куда-то вдаль – далёкий, как одна из лун Сатурна.

Хотя Спарки свой мини-бургер не положил, он опустил его ото рта, так и не откусив снова.

– Ой-ой, – сказал он.

Я не спросил: «Ой-ой – что?» Мой мозг и так уже скачал слишком много странных и страшных событий за один день. Да, у меня было бы ещё место, но я не собирался сам запрашивать дополнительные порции жути.

Прошло, может быть, секунд двадцать – и Бриджет отмерла. Лицо у неё оставалось мрачным, но взгляд вернулся с нескольких миллионов миль – к дедушке.

– Они собираются убить много людей.

Я не спрашивал, но Спарки, похоже, решил, что я спросил, и сказал:

– Она про Крикунов.

– Они очень хорошо вооружены, – сказала Бриджет. – Они ждут. Когда наступит пик ужина и ресторан набьётся, они откроют огонь. Это будет бойня.

Мы жили в странное, тёмное время. Массовые убийства происходили всё чаще, и не всегда с оружием. Иногда оружием выбора была бомба, иногда – бутылки с зажигательной смесью, брошенные в переполненную церковь или синагогу. Порой самолёт намеренно врезали в здание, а то и намеренно пускали под откос состав с цистернами – и несколько кварталов города полыхали из-за разлитой нефти. Чаще всего виновные объявляли себя борцами за правое и благородное дело. На протяжении истории целые общества, казавшиеся устойчивыми, рушились, когда самоправедные нарциссы, разожжённые безумными идеологиями, так запугивали большую, здравую часть населения, что вскоре все боялись встать против насилия – и тогда безумие начинало разгоняться. Никто, казалось, не помнил уроков истории – или не хотел их учить. Возможно, мы переживём и эту нынешнюю тьму. Но уже сам факт её существования был доводом в пользу второй порции мини-бургеров с рваной свининой – которую Дарлин как раз принесла к столу, – и, если позволит время, самого богатого десерта в меню, на всякий случай: вдруг он окажется последним.

Бриджет подняла свой второй мини-бургер, который оставила наполовину съеденным, и доела его.

Я сказал:

– Что… у тебя было видение?

Бриджет сказала:

– У меня не бывает видений. Это было предчувствие. Ощущение, впечатление. Но довольно конкретное.

Она отодвинула пустую тарелку и придвинула к себе одну из свежих порций.

– У нас есть время спокойно это съесть, но смыться придётся раньше, чем мы возьмёмся за банановый кремовый пирог.

Пока Спарки снова принялся за еду, я сказал:

– Но…

– Да, милый? – сказала Бриджет.

– Но разве нам не надо вызвать полицию?

– Это не поможет, – сказала она. – Они решат, что это розыгрыш. А как только они появятся, Крикуны откроют огонь.

– Тогда нам надо предупредить этих людей?

Спарки сказал:

– Та же история, сынок. Мы только спровоцируем бойню. В тот же миг, как мы крикнем предупреждение, Крикуны начнут палить.

– Но…

– Что такое, милый? – спросила Бриджет, хотя у неё был набит рот.

– Мы же не можем просто уйти и оставить людей умирать.

– Конечно, не можем, – сказал Спарки.

– Тогда что мы будем делать? – спросил я.

Бриджет сказала:

– Убьём Крикунов.

– Их можно убить?

– Конечно, можно, – сказала она. – Мы уже делали это раньше.

– Инцидент, – догадался я.

– Вот именно, – сказал Спарки.