Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Часть пятая

Путь и не-путь

| 30 |

Те из нас, кто выжил в Оазисе и в том, что последовало потом, позже узнали, что Боди Эммерих заказал обширные геологические изыскания – главным образом со спутника – в трёх штатах: Неваде, Аризоне и Нью-Мексико, разыскивая глухое место с водоносным горизонтом, подходящим для его целей. Ахо лежит в ста сорока милях по прямой к востоку от могучей реки Колорадо, примерно в сорока милях к югу от куда менее впечатляющей реки Гила и более чем в ста милях к западу от реки Санта-Круз – вдали от любых видимых источников воды. Городок Селлс, в каких-то шести десятках миль по прямой от Ахо, водой обеспечен, а совсем крохотные поселения на юго-западных окраинах округа Пайма выживают за счёт собранной дождевой воды и глубоких скважин. Геология под убежищем Эммериха была для этих мест уникальной и чуждой; будто бы сотни тысяч лет назад силы, враждебные человечеству ещё до того, как мы возникли, прилежно трудились в недрах, подготавливая площадку, где спустя бессчётные тысячелетия человек с почти бесконечными ресурсами сможет воздвигнуть изощрённый храм самому себе и выродиться в собственного, идеально злого бога.

Полагаясь на убеждённость Пантеи Чинг, что днём никто из обитателей Оазиса не бодрствует, мы спустились с края к дну кратера и пересекли поле расколотого камня, который время сточило до гладкой гальки.

Сады занимали, пожалуй, акров двести в самом сердце той огромной чаши в земле. Широкие дорожки, выложенные известняком, извивались среди сотен королевских пальм, величественных финиковых пальм, огненных деревьев и золотистых ив, голубиных деревьев и гледичий, метросидеросов и австралийских зонтичных деревьев, и прочих, названий которых я не знал, – всё это, возможно, когда-то поддерживалось в идеальном порядке, но теперь заросло, а кое-где даже болело. Кустарники расползались без присмотра. В одних клумбах цветы увяли, в других буйствовали.

Посреди травяного круга в несколько акров, который давно не косили, громоздился гигантский плетёный человек. Он был сделан не из лозы, а из крепкого дерева, подогнанного под лозу, и шагал по лугу, как злобный Гулливер, намеренный раздавить как можно больше лилипутов. Вдоль одной из дорожек нас грозно встречал двукратно увеличенный тираннозавр рекс, сваренный из стальных листов и отполированный так, что блеск держался вечно; он угрожал нам сабельными зубами и свирепыми солнечными отблесками, от которых резало глаза. Ярусный ацтекский храм – о котором СМИ в конце концов сообщат, что он подлинен во всех деталях, – был сложен из каменных блоков, добытых в центральной Мексике, и украшен тревожными пиктограммами на языке науатль.

В сам храм мы не вошли. Однако судебные патологоанатомы, которым потом поручили дело, обнаружили, что пористый каменный алтарь пропитан человеческой кровью. Из дневников Боди Эммериха стало известно, что храм строился не из религиозных побуждений: он велел возвести его потому, что увидел где-то фотографию такого места и решил, что это «выглядит круто». Годы спустя, после достаточной дозы психоделиков и прочих наркотиков, после того как поклонение себе «возвысило его сознание» и он начал называть себя «Светом», ему стало казаться, что даже среди духовно пробуждённых братьев и сестёр, живущих с ним в общине, время от времени найдётся тот, кто продал свою душу «тёмной стороне Матери-Природы, истерзанной половине той биполярной богини, что борется со своими собственными творениями». По всей видимости, эта тёмная ипостась Матери-Природы, которую он называл Королевой Пустоты, обитала в мёртвом, а также в камне и во всём неживом – и её необходимо было победить, чтобы спасти планету. Как вы, вероятно, догадываетесь, когда последователей Света подозревали в продаже души Королеве Пустоты, их считали безнадёжными, угрозой миру, и уводили к ацтекскому алтарю, прежде чем они успеют заразить просветлённых своей тёмной верой. В дневниках Эммериха отмечено девять таких «экзистенциальных отлучений», словно он понимал, что означает хотя бы одно из этих слов.

Оазис задумывался как площадка для взрослых развлечений, но также и как галерея под открытым небом для авангардных художников, работавших в нетрадиционных материалах и жанрах; место, где воображение должно вспыхивать на каждом шагу и, как выражался Эммерих, «растягивать и обогащать наши закостеневшие умы революционным искусством нового». Даже я, ещё зелёный в девятнадцать, понимал: приравнять новизну к искусству – верный способ гарантировать появление дурного искусства, а оно в Оазисе было везде. Те, кто творит в протест против истории искусства, стоят не на плечах гигантов, а на зыбкой почве собственных претензий. Искусство в Оазисе тяготело к гигантизму не потому, что того требовали темы, а потому, что эго художников требовало физически огромных работ. Вот – шестидесятифутовое лезвие Gillette высотой футов в двадцать пять, выставленное на блоке люсита так, что казалось: оно парит в воздухе. А вот – смешаннометаллическая скульптура футов пятидесяти в диаметре и почти такой же высоты, настолько абстрактная, что я не мог понять, что это должно изображать: кишку, изъеденную раком, или кожу головы Медузы, на которой все змеи одновременно пытаются совокупляться и пожирать друг друга. Внутри исполинского уха приютился гигантский рот с большим глазным яблоком, зажатым между зубов; на гранитном постаменте, поддерживавшем эту мерзость, были высечены слова: Я СЛЫШУ, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ, И ВИЖУ, ЧТО ЭТО БЕССМЫСЛЕННО.

Пока мы продвигались по злокачественной стране чудес Эммериха в поисках входной двери, Уинстон ворчал на одно, рычал на другое и, подняв лапу, пометил основание уха-рта-глаза. Хотя человеческого языка у него не было, он был проницательным критиком и умел выражать свою оценку.

Для остальных нас эта коллекция в галерее под открытым небом становилась всё более тревожной по двум причинам. Если сперва нас забавляли самые нелепые работы, то чем дальше мы шли, тем быстрее истощалась способность смеяться. Многие художники, похоже, воспевали хаос и смерть. Плетёный человек напомнил мне старый фильм, где язычники в современной Англии приносили в жертву молодую женщину: запирали её в грудной клетке такого исполина и поджигали. Что такое зловеще сияющее шестидесятифутовое лезвие, если не гимн привычному орудию самоубийства? За рощицей изящных метросидеросов, уже цветущих, мы обнаружили тридцатифутовую скульптуру крысиного мультяшного лица – определённо не Микки Мауса Уолта Диснея, хотя на ней были жёлтые туфли и красные шорты, в которых знаменитого мышонка обычно и изображают. Зубы грызуна были оскалены в презрительной ухмылке, а красные хрустальные глаза сверкали. В правой руке он держал голое тело обезглавленного человеческого младенца, которым чудовище, очевидно, лакомилось.

Не менее тревожной была мысль о том, сколько стоило построить Оазис: сумма наверняка превышала миллиард долларов. Я прикидывал – больше двух миллиардов, может, три, в зависимости от того, что ещё нам предстояло найти. Человек, который столь расточительно тратился на фантазийное убежище, мог быть деловым гением, но ещё задолго до того, как он спрятался в этом пристанище от нормальности, он уже брёл по мелководью безумия.

Наконец психический магнетизм привёл нас к входной двери, которую мы так искали. К этому времени мы уже интуитивно понимали: большая часть жилья должна находиться под землёй, в виде огромного бункера, изолированного от сонорской жары. Дверь стояла наверху широкой рампы, ведущей к летающей тарелке, которая, похоже, была сделана из формованного бетона, обшитого сланцево-серым алюминием, и служила приёмным залом. Эта приземлившаяся инопланетная посудина была футов тридцати высотой в центре, футов восьмидесяти-девяноста в диаметре, сужаясь к десяти-двенадцати футам по краю.

Позже мы узнали, что Эммерих нанял строительную компанию, специализировавшуюся на возведении сверхсекретных военных объектов, и что каждый, кто работал над Оазисом, должен был подписать соглашение о неразглашении с такими острыми зубами, что нарушителям грозило финансовое разорение. Никто не нарушил NDA – возможно, не только из страха обнищать из-за адвокатов-цепных псов. Люди подозревали и другое: тот, кто берётся за подобный проект, способен на расправу, минующую суды, – через специалистов, которые могут на всю жизнь посадить тебя в инвалидное кресло, обезобразить твою жену и так поработать с детьми, что им потом понадобится психиатрическая помощь до конца дней. Ещё более тревожной была мысль о том, что некоторые из рабочих, ремесленников и мастеров, строивших Оазис, получали удовольствие, воображая, каким распутным забавам будет посвящено это место, когда его закончат, – и завидовали освобождению от морали, а то и от закона, которое могло купить богатство Эммериха.

Исполинский вход-летающая тарелка не был стилизован ни под гладкие инопланетные корабли из фильмов пятидесятых, ни под феерию света и гламура из «Близких контактов третьей степени». Он скорее напоминал готический корабль из «Чужого» Ридли Скотта. Казалось, Эммерих хотел, чтобы гости, прибывая, испытывали изумление, но вместе с тем – благоговейный трепет и смутную тревогу, которые держали бы их чуть-чуть не в равновесии всё время пребывания, будь то день, неделя – или навсегда.

Жуткая тишина Оазиса действовала мне на нервы. Ничто не двигалось, кроме листьев и пальмовых вай, шевелимых слабым ветерком, и птиц, летавших между ветвями. Пеночки, ласточки и фиби, перебегавшие от укрытия к укрытию, в жаре молчали. Я не до конца поверил уверениям Пантеи, что все здесь спят днём и живут ночью: это казалось непрактичным и предполагало такую регламентацию, какую нельзя навязать целой общине – даже если это сборище истинно верующих, отдавших свою свободу воли гуру, называвшему себя Светом. И всё же, когда мы поднимались по широкой рампе к входу-тарелке, никто нас не остановил. Оазис казался столь же лишённым человеческой жизни, как любой кратер на Луне.

Рампа была обшита сланцево-серым алюминием, словно это часть корабля, опущенная гидравликой, а тёмная металлическая дверь тарелки была тиснена рунами, неподдающимися нашему пониманию, в богатом, детально проработанном архитраве. Ни ручки, ни замочной скважины.

– Вам не кажется, что это ловушка? – спросил я.

– Мне кажется… Эммериху ловушки ни к чему, – сказала Бриджет. – Он так долго жил по собственным правилам, неподвластный и недосягаемый для любой власти, ни разу не услышав от кого бы то ни было слова нет, – что считает себя неуязвимым.

– Мегаломаньяк, – поставила диагноз Пантея. – Его психоз мог быть химически вызванным, но от этого он всё равно психотик. Это не просто типичный мошенник от культа, который убедил кучку слабых умом последователей, будто у него прямая связь с Богом. Он в основном думает, что он есть бог – в некотором роде бог, бессмертный или обречённый стать таковым. Его пиар стал его мечтой о том, кем он является, а мечта выросла в ядовитую фантазию, и фантазия стала его правдой. Он очарован всей той ложью, из которой состоит его жизнь.

– Чертовски плохой тип, – лаконично подытожил Спарки.

Уинстон обнюхал рампу у двери, помеченной рунами. Из горла у него вырвался низкий звук – полная противоположность мурлыканью.

– Мне не нужен ключ, – сказала Пантея. – Мы такие, какие есть, и нам надо верить в это. – Она прижала ладонь к двери и закрыла глаза. Лоб её нахмурился. Ноздри раздулись.

Словно у меня и впрямь мог развиться собственный дар предвидения, кожа на голове будто поползла по кости, и, несмотря на пустынную жару, по позвоночнику пробежал холодок, быстрый, как многоножка.

С пневматическим шипением дверь скользнула в сторону. За ней лежал мир золотого света.

| 31 |

Это был гараж, просто гараж – но огромный, набитый автомобилями на многие миллионы долларов, выставленными, как драгоценности на бархатном лотке ювелира в Tiffany’s. Используя его ещё и как приёмный зал – фойе, – Эммерих, несомненно, хотел, чтобы гости стушевались перед блеском его богатства, вспомнили о ничтожности собственных достижений и тем самым исподволь подготовились к покорности. В конце концов, он был человеком, который знал цену власти и все способы, какими её можно употребить, чтобы управлять другими.

Ширина наружной рампы и размер пневматической двери должны были подсказать нам назначение этой псевдолетающей тарелки. Но мы так настроили себя на погружение в безумную странность – если не в ужас, – что не сумели прочесть подсказку. Войдя в гараж, мы упрямо держались ожидания какой-нибудь мерзкой неожиданности, несмотря на окружающее ослепительное зрелище автомобильного искусства.

В этой круглой камере площадью шесть или семь тысяч квадратных футов машины стояли двойным рядом по периметру. Каждая была подсвечена прожекторами, утопленными в потолок; диафрагмы их были вырезаны так, чтобы свет ложился только на чувственные очертания кузова – и машина казалась парящей в окружавшей её чаше тени. Автомобили Buick, Cadillac и Ford тридцатых и сороковых. Bentley и Rolls-Royce тех же лет. Современные спорткары – Lamborghini, Ferrari, Porsche. И два McLaren Speedtail – ошеломляющие машины с мощностью свыше тысячи лошадиных сил, максимальной скоростью двести пятьдесят миль в час и ценником далеко за два миллиона долларов.

Пара быстрых взглядов в салоны показала, что в старых машинах ключи торчат в замках зажигания. Электронные ключи от новых лежат в подстаканниках. Никто, похоже, не боялся, что вор сумеет проникнуть внутрь – и благополучно улизнуть.

Четыре микроавтобуса Mercedes Sprinter Cruiser, каждый на восемь-десять мест, намекали: когда-то у последователей Света была пора, когда они выезжали наружу группами – явно не только ради пиццы и боулинга. Трудно было вообразить, что это могли быть за вылазки, если не похищение привлекательных кандидатов для промывки мозгов и вовлечения в редеющие ряды культа – ради той или иной немыслимой цели. Нам казалось, что в последние годы Эммерих и его апостолы всё больше замыкались в себе, и обитатели Оазиса крутили спираль к агорафобии. Мир теперь приносил им всё, что нужно; следовательно, они могли отвергать мир с самодовольной уверенностью, что стоят выше непросветлённых масс.

При всей броскости и гламуре автомобильной коллекции, у гаража была атмосфера кладбища под луной. Ко мне вернулся старый страх перед большими многоуровневыми парковками. Я гадал, не следят ли за нами злые сущности – изнутри и из-под машин. Возможно, это чувство порождала техно-готическая архитектура помещения: странно ребристые стены, словно металл был органическим; сводчатый потолок, стянутый толстыми натяжными распорками, похожими на позвонки древнего сухопутного левиафана.

На одном конце зала, на помосте, приподнятом на фут над остальным полом, стоял Buick Super Woody Wagon, кажется, выпуска 1947 года. Хотя Woody сам по себе был крутой машиной, он был ни самым красивым, ни самым дорогим экземпляром в помещении. Нас притягивала загадка: почему именно ему отвели почётное место.

Мы обошли баклажаново-фиолетовый Buick по кругу в недоумении, пока Спарки вдруг не рухнул на колени, не заглянул под днище и не сказал:

– Машина намертво закреплена на помосте. Помост не часть пола – между ними, может, зазор в дюйм. Похоже, мы смотрим на лифт. Машина – это кабина. Гидравлика опускает и поднимает помост, а вместе с ним и Buick.

Такой трюк вполне сочетался с игривостью, с которой Боди Эммерих начинал строить Оазис – задолго до того, как он стал называть себя Светом и уверовал, что он некий божок. Залезайте в Woody, ребята, прокатимся вниз. Это было скорее из классических затей Disney, чем из того странного искусства, что появилось позже.

Как ни круто было бы съехать на Buick Woody в нижние круги подземного мира, который Эммерих создал для себя, никто из нас не хотел рисковать. Стоило нам оказаться внутри, двери, скорее всего, бы заперлись, и, возможно, на уровне ниже они не открылись бы, пока кто-то не проверит пассажиров. Вооружённые нарушители нам бы не одобрили. А затем, с резким ускорением, нас могли бы опустить ещё на два этажа – или на четыре, или на шесть, – в подземелье, или в камеру казни, где дверцы машины внезапно распахнулись и нас выкинуло бы в серпентарий ядовитых гадюк: то, что начиналось как диснеевская комедия вроде «Флаббера», обернулось бы сценой куда более уместной в «Индиане Джонсе и храме судьбы».

Бробдингнегский масштаб и поп-роскошь Оазиса подавляли и порождали ожидание мелодраматических событий с катастрофическими последствиями. Так я мог бы написать, если бы когда-нибудь вернулся в журнал Arizona!.

С учётом его непрактичности «вудиватор», скорее всего, спускался на уровень, изначально предназначенный, помимо прочего, для личных утех Эммериха и развлечения важных гостей. Наличие же лифта побольше – и обычного – наводило на мысль, что его двери спрятаны где-то в ребристых стенах. Такой лифт был бы не безопаснее, чем Woody.

– Лестница, – предложила Бриджет, и мы отправились искать её, исходя из предположения, что она должна быть где-то вдоль единственной длинной стены круглого зала, завешанной тенями.

Уинстон быстро потрусил впереди и вывел нас к шахте, утопленной в стену, со спиральной лестницей из нержавеющей стали. Мы замялись, не решаясь спускаться, пока Бриджет не повторила слова Пантеи, сказанные ранее:

– Мы такие, какие есть, и должны верить в это.

Как боевой клич это звучало не так дерзко, как под Колином подначивал своих солдат Фридрих Великий: «Ну что, негодяи, хотите жить вечно?» – но нас оно всё равно сдвинуло с места.

Лестничная клетка – одно из самых опасных мест, где можно оказаться, не считая пространства между честолюбивым политиком и камерой. Если уж ты на лестнице, между этажами не выйдешь; прятаться негде, и тебя могут прошить очередями снизу, сверху – или и снизу, и сверху. Лестница между первым и вторым уровнями Оазиса была особенно нервирующей. Видимо, чтобы довершить иллюзию летающей тарелки, набитой похищенными автомобилями, круглая шахта, через которую проходили ступени, была выложена неоновыми трубками, запрограммированными посылать быстрые импульсы света сверху вниз – возможно, чтобы создать впечатление, будто, по «Звёздному пути», нас телепортируют с корабля на поверхность чужой планеты. Эффект дезориентировал. К тому времени, как мы достигли низа и выскочили через дверь в конец коридора, мы были головокружительно растеряны и представляли собой лёгкую добычу для любого, кто мог ждать, чтобы расстрелять нас.

Широкий коридор был пуст, и здесь внеземная тема уступила месту ар-деко. Известняковый пол имел по бокам вставки из полированного чёрного гранита ромбовым узором, и такой же чёрный плинтус. Стены были облицованы известняком, а ступенчатый верхний карниз выполнен из чёрного гранита. По всей длине цилиндрического свода художник, несомненно талантливый, изобразил стаи бегущих собак – все стройные, изящные борзые, одни чёрные, другие белые, – и нагих мужчин в гоночных колесницах, которые тянули столь же стилизованные чёрные кони.

Воздух был приятно прохладным и слабо пах чесноком, базиликом, корицей и пряностями, которые я не мог распознать.

Тишина и неподвижность здесь были такими же, как на поверхности, но мы знали: комплекс не заброшен. Помимо видений Пантеи и Бриджет, мы все чувствовали незримые присутствия – возможно, ожидавшие за следующей дверью; а Уинстон двигался с настороженными ушами и подрагивающим носом, столь же внимательный, как в те времена, когда служил собакой-нападающим у наркобанды.

Не сговариваясь, мы все четверо до сих пор не доставали оружие, пряча его насколько возможно. Но шаг за шагом я ощущал всё более настойчивую потребность держать ствол в руке.

Спарки приоткрыл дверь в кромешно тёмную комнату. Когда он переступил порог, вспыхнули светодиоды – сработали датчики движения. За дверью оказалась служебная кухня, оснащённая не хуже, чем в большом ресторане или в маленьком отеле. Всё выглядело чистым и рабочим.

Ни шефа, ни поваров, ни пекарей, ни людей на заготовке.

Тёплый выдох на затылке заставил меня резко обернуться, но позади никого не было.

Мы нашли кладовые с самым разным содержимым, продуктовые помещения, комнату, доверху набитую уборочным инвентарём, просторный зал с системой отопления и охлаждения – и два вместительных лифта.

Ладони защипало. Левую я промокнул о рубашку, правую – тоже.

Этот уровень был больше, чем и без того немалая площадь, отведённая под коллекцию автомобилей на первом этаже. К тому же он, по-видимому, был в какой-то мере смещён относительно верхнего: мы не нашли никаких следов шахты, по которой Buick Woody опускали в ещё более нижний слой сооружения.

Две самые интересные комнаты были в конце коридора – первая слева. В нише располагались афиша и касса домашнего кинотеатра: роскошный шедевр ар-деко с египетской темой. Литые бронзовые кобры вместо дверных ручек. Две фигуры Тутанхамона в натуральную величину, покрытые сусальным золотом, словно приветствовали нас в кино Смерти. Каменные колонны, иссечённые иероглифами. Литые бронзовые барельефные панели на стенах фойе, изображающие богов Древнего Египта – Баста, Хора, Исиду, Осириса, Амон-Ра. Впечатляющий зал. Пять рядов по восемь плюшевых кресел в каждом, спускающихся к порталу сцены; по бокам портала – покрытые сусальным золотом статуи Анубиса высотой в девять футов, бога гробниц и взвешивателя сердец мёртвых: человеческое тело, голова шакала; в этой трактовке глаза и ногти у него были из полированного оникса. Повсюду богатый рубиново-красный ковёр с узором из стилизованных золотых скорпионов, с поднятыми острохвостыми жалами.

Яркий стиль и навязчивая детализация передавали ту игривость, с которой Боди Эммерих начинал строить своё убежище, и одновременно – если смотреть теперь, спустя годы, в свете последовавших событий – выдавали, что уже тогда в его подсознании были посеяны мрачная мистичность и тревожное влечение к власти, заключённой в праве распоряжаться смертью. Это смертоносное зерно со временем пустило бы глубокие корни и дало бы ядовитую листву.

Когда мы осторожно вышли из кинотеатра, погасив за собой свет, непрекращающиеся тишина и неподвижность уже так расцарапали нам нервы, что мы, пожалуй, даже обрадовались бы внезапному столкновению с превращёнными в зомби последователями Света – теми, кого Эммерих называл «детьми души».

Слева, в конце коридора, закрытая лестница вела вниз – к каким бы ещё уровням она ни шла. Прямо напротив театра, за дверью, которая казалась неуместной из-за своей простоты, оставалось последнее помещение на этом этаже – ещё не исследованное.

Бриджет смело направилась к нему. Вдруг мне стало так, будто я во сне: богато отделанные пол, стены и потолок словно сходились под неверными углами, а голову заполнили призрачные голоса – такие тихие, что я не мог разобрать ни слова, – голоса какого-то легиона за дверью. Я прошептал предупреждение – «Бриджет, подожди!» – намереваясь взять на себя последствия того, что первым войду в эту комнату. Она посмотрела на меня так, что было ясно: она не сомневается в моей рыцарственности – и не отступит в сторону, как какая-нибудь смиренная девица. Уинстон с огромным интересом обнюхивал полудюймовую щель между дверью и порогом. С той размеренной невозмутимостью, которая позволяла ей кормить тигра мороженым без страха и входить на террористскую фабрику бомб с уверенностью, что она выйдет оттуда живой, Бриджет повернула ручку.

Дверь была заперта.

Когда Пантея коснулась Бриджет, запор уже не держал, и ручка повернулась.

В темноте светились мягкие янтарные огоньки в нескольких местах – каждый давал лишь часть того света, что дала бы скромная поминальная свеча, – и помазывали мрак странной святостью, словно эти ровные язычки пламени были бесплотными душами. Доверяя своей интуиции, Бриджет не влетела внутрь и не юркнула в сторону, а осталась на виду, на ощупь нашла выключатель на стене и зажгла больше света.

Двенадцать мёртвых тел, одинаково одетых в белое, лежали на катафалках – три ряда по четыре в каждом. Когда мы все вслед за Бриджет вошли в эту точную геометрию трупов, я ощутил отвратительный, едкий запах. Сначала я отказался даже гадать, откуда он, потому что чувствовал: любые догадки неизбежно приведут к тому, что меня вывернет.

Если присмотреться, открывалось нечто худшее, чем трупы в морге, – хотя вскоре выяснится, что это окажется наименьшим из ужасов, которые Оазис ещё готов был показать.