Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

В Оазисе были и другие штуки, которых не было в Республике Бибса: сорокофутовый Плетёный человек, Ти-рекс – вдвое больше реального динозавра, сваренный из стальных листов, – и храм ацтеков.

Хотя поселение внизу выглядело безлюдным, Бриджет быстро сдала Mountaineer назад от кромки чаши – если это и правда была чаша-кратер, – так, чтобы нас не могли увидеть снизу, и заглушила двигатель.

– Если не считать растительности, – сказала она, – похоже на одну из версий фестиваля Burning Man в Неваде: эти странные конструкции, эти произведения искусства, если их так можно назвать.

– Это место великого зла, – сказала Пантея Чинг. – Безумия и яростного гнёта. Рабства. Убийств. Изнасилований, которые он называет освобождением.

– Если там всё настолько плохо, – сказал я, – почему разбираться с этим должны мы? Почему власти не знают, что тут происходит? Почему они не прикрыли эту лавочку?

– Равнодушие. Коррупция. Страх быть отменёнными теми, кто контролирует нарратив. Люди высоко в правительстве, в индустрии, в медиа – они приезжают сюда время от времени, чтобы наслаждаться всем тем, что в других местах запрещено.

Пантея вышла из Mountaineer и тихо прикрыла дверь.

Мы – остальные, вместе с Уинстоном, – подошли к провидице. Она стояла в жаре под девяносто, глядя вверх, на край кратера, в сторону Оазиса, который оставался вне поля зрения, будто воздух был насыщен откровениями, которые она вылавливала из него, как рыболов черпает сетью рыбу. Она казалась неземной – хрупкой, как тонкая фарфоровая статуэтка, и в то же время яростной, как героиня жестокого аниме. Тёплый ветер трепал её взъерошенные волосы, словно сонорские боги смотрели на неё с любовью. Жара будто не имела над ней власти: на лице не было ни малейшего блеска пота, хотя мы все лоснились, а Уинстон потел единственным доступным ему способом – мокрым носом и высунутым языком.

– Он очень богат и когда-то был знаменит, – сказала Пантея. – Он знает, как используют власть: кого ею можно согнуть, кого – сломать, кто будет сопротивляться и как преодолеть это сопротивление.

– Кто этот ублюдок? – спросил Спарки. – Только не говори, что он и есть Свет. Кто он на самом деле?

– Я вижу… он когда-то был… он… Боди Эммерих.

– Я слышал это имя, – сказал я. – Он был кем-то… когда-то. Почти знаменитым, кажется.

– Я достаточно старше тебя, чтобы помнить, – сказала Пантея. – На раннем этапе социальных сетей Эммерих создал один из первых сайтов знакомств – Heart4Heart.

– По-моему, он и сейчас самый большой, – сказала Бриджет.

Он одним из первых понял силу онлайн-ритейла: основывал одну компанию за другой, снова и снова снимал урожай, выводя их на биржу, пока не стал стоить миллиарды.

– «Почти знаменитым»? – сказал Спарки. – Такие ребята сейчас популярны не меньше рэп-звёзд. Почему не он?

– Он понял, что тех, кого он называл лордами соцсетей и олигархами техносферы, однажды будут знать в каждом доме – так же, как кинозвёзд, – и он этого не хотел. Он хотел приватности, анонимности – насколько мог её сохранить. Он стал настолько осторожным так рано, что… думаю, существует очень мало его фотографий.

Бриджет посмотрела на Пантею, потом снова на край кратера.

– Что он здесь делает? Что это за место?

– Сначала это задумывалось как его побег от мира, который он давно считал холодным, от масс, которые казались ему часто иррациональными, завистливыми и регрессивными. Он хотел создать свой маленький мир – оазис разума, который одновременно был бы фантазийной страной чудес. Он воображал своего рода коммуну, поддерживаемую его богатством, где он мог бы жить с избранной группой элиты.

– Господи, убереги меня от такого места, – сказал Спарки.

На востоке степной сокол скользил по кругу; был ли это тот же самый, что мы видели раньше, – сказать было невозможно. Взгляд Пантеи ушёл с гребня склона к птице. Её тёмные глаза серебрились отражением неба – таким бледно-голубым, что оно казалось почти белым. Если она и видела крылатого хищника, то видела и что-то дальше него: заглядывала в прошлое и в сердце Боди Эммериха, различала то, что было, и то, что могло бы быть.

Её голос смягчился почти до шёпота.

– Он всегда был немного мизантропом, хотя сам этого не понимал. Большинство людей его раздражало и отталкивало – и на каком-то глубинном уровне он сам себя отталкивал. Он собирался взяться за благородное дело: создать пристанище, которое было бы источником интеллектуального возбуждения, но вместе с тем – садом земных наслаждений. Однако те, кого он привёл в свой ближний круг, по большей части были там из-за его денег: прихлебатели и пиявки, которых он принимал за настоящих друзей, – потому что сам был неспособен на подлинную дружбу. Он не знал себя вовсе – своих самых глубоких, истинных желаний. Он думает, что интеллектуально и морально продвинулся дальше всех негативных влияний, которые формировали тревожное прошлое человечества, думает, что он выше ошибок, оправданий и суеверий, – когда на деле он и есть воплощение самых тёмных человеческих импульсов.

Её сценический шёпот заворожил меня так, что я вздрогнул, когда она замолчала. Она развернулась от нас и подошла к багажнику Mercury Mountaineer.

Когда мы присоединились к ней у поднятой двери багажника, она открыла патронный кейс и достала оттуда запасные магазины – для своего пистолета и для моего.

– Во что мы сейчас войдём? – спросил я, убирая запасной магазин в карман.

– Ни во что иное, как в то самое, с чем мы родились столкнуться, – сказала Пантея. Она держала пистолет в открытой сумочке и посоветовала Бриджет сделать так же. – Куинн, Спарки, выпустите рубашки и спрячьте оружие как сможете. Если мы встретим кого-то и не будем выглядеть вооружёнными, есть шанс их обмануть. Обман предпочтительнее пуль.

– Вчера ночью, – напомнил я, – когда ты говорила об этом месте, ты сказала, что не хочешь умереть здесь.

– Я не хочу. Но все умирают где-то. И у нас только два выбора.

– Мы можем спуститься туда сейчас… или не идти прямо сейчас, – сказал я.

– Это не тот выбор, если выразить его правильно, – сказала Пантея. – Мы можем спуститься туда и положить ему конец, освободить тех, кого он угнетает, – до того, как случится ещё одно изнасилование, ещё одно убийство, – или не спускаться и тем самым со временем стать похожими на Нихилимов.

Спарки заговорил, чтобы объяснить, если не защитить меня.

– Парень хочет сказать, что ситуацию надо проанализировать, составить план, продумать стратегию и тактику.

Пантея не дрогнула.

– Наша стратегия – праведность. Наша тактика – внезапность и безжалостное действие.

Спарки продолжил – всё ещё объясняя меня:

– Парень сильно повзрослел с тех пор, как вломился к нам два дня назад. Но он всё ещё невинная душа. Он до конца не осознаёт, как дорожит этой невинностью, как надеется удержать её.

Мне было мучительно слышать, как Спарки оправдывает меня перед Пантеей. Я посмотрел на Бриджет и увидел, что она смотрит на меня с такой силой, что это смиряло: с любовью, как мне показалось, но и с внимательным, оценивающим взглядом.

– Дело не в том, что он трус, – продолжил Спарки. – Он не трус. Он убил тех двух агентов ISA, которые наверняка убили бы меня и увезли бы Бриджет – одному Богу известно куда. Но он убил их машиной, прежде чем до конца понял, что происходит: одного – защищаясь, другого – наполовину случайно. Если дойдёт до перестрелки и хуже – а дойдёт, я говорю по опыту, – ему придётся нажать на спуск с холодным намерением. И это будет конец той невинности, которую он надеялся не потерять. Он это знает.

К моему удивлению, он выразил именно то, что я чувствовал, но не знал, что чувствую: печаль, возникающую от необходимости скоро признать, что я целиком принадлежу этому прекрасному, но тёмному миру, каким бы странным образом меня ни занесло в него; что я так же уязвим для порчи и так же способен на зло, как любой человек. Я, как и все, буду идти по высокому проволочному канату в цирке этого мира, стараясь сохранить хотя бы тонкую, светлую ниточку раскалённой детской невинности – и всегда помнить: когда дойду до дальней платформы, я могу оказаться уже не тем человеком, и вполне возможно – человеком, который мне не понравится. Самый лучший друг, который у меня когда-либо был, Литтон Ормонд, умер ещё невинным – мало или вовсе не испорченным собственными поступками. Но даже если бы я мог десятилетиями жить в своей квартире-студии, писать милые человеческие истории для регионального журнала, есть в закусочной Бинов, в выходные пересматривать любимые фильмы снова и снова, носить вещи в Dirty Harry Clean Now и целомудренно томиться романтической мечтой о Шароне Шимски – филателистке и внучке Джулиуса, – я всё равно не смог бы удержать детские добродетели и навсегда остаться чистосердечным мальчиком. Учитывая то, что мне предстоит сделать в Оазисе и в других подобных местах, пока ещё неведомых, если когда-нибудь, в жизни за пределами этой, мне доведётся встретить Литтона Ормонда, он не узнает меня по незапятнанной душе. Я буду запятнан глубоко. Я могу измениться настолько, что стану для него чужим, – и это казалось ужасным.

Пантея ткнула меня пальцем в грудь, словно знала: меня нужно вернуть в фокус настойчивым уколом.

– Фродо тебе о чём-нибудь говорит?

– «Властелин колец». Я обожал эти книги.

– Ещё бы. Фродо был героем?

– Да. Великим.

– После того как он нёс Кольцо Всевластья от Шира до злого царства Мордора – к месту, где его можно уничтожить, – кольцо развратило его. Он надел его.

– Только на мгновение. Он не сделал ничего злого.

– Потому что Голлум откусил Фродо палец, чтобы заполучить кольцо. Иначе Фродо уступил бы жажде власти.

– Мне хочется думать, что нет.

– Конечно, хочется. Это про тебя. Но Фродо потерял невинность и уже никогда не был по-настоящему дома в Шире, когда вернулся, – не был дома среди невинных хоббитов.

– Мне никогда не нравилась эта часть. Я хочу, чтобы он мог быть с ними дома, – сказал я.

– Конечно, хочешь. Но он всё равно был великим героем. Если бы он им не был, хоббиты погибли бы все до единого – и вместе с ними все прочие, у кого ещё есть место для невинности в сердце. Средиземье стало бы местом бесконечного ужаса. Мы – стражи. Aluf shel halakha. Legis naturalis propugnator. Нас призывают быть бичами. Мы принадлежим к тому достойному и необходимому месту между невинностью и порчей, которое называется долг. Так что либо встраивайся в программу, Куинн, – либо твоя судьба будет ранней, бессмысленной смертью.

Вытирая лицо, счищая пот, который был вызван не только жарой, вытирая ладонь о рубашку, я сказал:

– Ты не щадишь, да?

Она улыбнулась.

– А какой смысл?

– «Стражи»… Ты сказала, что это может быть квест, но теперь называешь нас «стражами» – и это звучит… как навсегда.

– Я говорила, что мы, возможно, отчасти в квесте – чтобы что-то обеспечить, но сейчас я не знаю, что именно является целью этого квеста. Зато я точно знаю, что быть стражами – причина нашего существования, и это никогда не изменится.

– Мы идём в Оазис, чтобы кого-то спасти?

– Ты знаешь столько же, сколько и я. Может, кто-то ждёт спасения. Может, много кто. Мы узнаем, когда магнетизм приведёт нас к задаче.

– Или… – надавил я, – мы идём туда, чтобы кого-то убить?

– Эммерих не уйдёт мирно. Если у него есть преторианская гвардия, нам, возможно, придётся убить многих, чтобы спасти немногих. Мы узнаем, когда узнаем.

Мне хотелось яснее понимать нашу миссию. Но я появился в этом мире как тайна, и той ясности, которую я хотел, я не имел права требовать.

– Ладно. Я в программе, – сказал я наконец.

Как странно: смертельная решимость ума, сердца и души одновременно была глубоко удовлетворяющей – и пугающей. Кино не подготовило меня к такой двойственности. Более того, я начинал подозревать, что кино не подготовило меня вообще ни к чему.

Бриджет подошла ко мне и обняла за талию – и обладала мудростью понимать: её прикосновение лучше любых слов. Из своего багажа Спарки достал запасные магазины – для своего оружия и для оружия Бриджет.

Бриджет сказала Пантее:

– До самого низа – длинный склон, и никакой растительности, чтобы укрыться, пока мы не окажемся там.

– Они нас не увидят. Он спит днём и живёт ночью.

Мне не понравилось, что это могло означать. Я хочу сказать: Дракула спал днём и жил ночью. Я не утверждаю, что верю в вампиров. Или что не верю. После событий последних дней я был готов допустить существование чего угодно – от оборотней до фей-крёстных.

– А остальные? – сказал Спарки. – Сколько их в Оазисе?

– Не знаю. Но все они живут по его ритмам. Когда он спит, они спят. Я думаю… каким-то образом у них нет выбора.

– Охрана?

– По моим ощущениям, охрану считают ненужной. Они уверены, что в безопасности за стальными дверями и электронными замками.

– А разве нет? – спросил я.

– Нет, – сказала Пантея Чинг и двинулась вверх по склону – к кромке кратера и к Оазису за ней.

Когда-то давно.
Невинный мальчик, злой отец, муравьи, рыбы, птицы

Тем утром на Финикс падала жёсткая, ровная, безветренная морось. В крыле приюта, отведённом под занятия, в классе, где от меня ожидали, что я буду учить английскую грамматику, я слышал учительницу только как ровное, далёкое бормотание – словно я в параллельной вселенной один на один со своими мыслями, а её голос просачивается сквозь трещину в перегородке между мирами. Дождь казался не чистым, а таким же серым, как небо, которое его раздавало. За окнами дворик-площадка был теперь унылым царством; качели и прочие простенькие забавы, искривлённые дождевыми нитями, превращались в мрачную геометрию, будто это устройства, придуманные, чтобы мучить и сковывать.

Моё настроение было ни таким торжественно-мрачным, как промокшее утро, ни таким лёгким, как в дни до убийства Литтона Ормонда. На самом деле оно колебалось между радостью предвкушения и тревогой, возникшей из более глубокого понимания – и привыкания – к миру в том виде, в каком он был сотворён. Моя депрессия отчасти отступила: я встал с постели без уговоров. Я позавтракал с аппетитом, которого мне в последнее время не хватало. Я добрался до класса не шаркающей, сутулой походкой, а как одиннадцатилетний мальчик с обновлённым – пусть и робким – ощущением того, что в наступившем дне есть на что надеяться.

В полдень я пошёл не в столовую, а к сестре Терезе в кабинет. Дверь у неё была распахнута; она сидела за столом. Хотя казалось, что она ушла в чтение с головой, она заметила меня краем глаза и сказала:

– Заходи, Куинн.

В этот серый день её монашеское облачение казалось белее обычного. Она пригласила меня сесть в кресло для посетителей напротив неё.

– Ты как раз к обеду.

На столе стояли две тарелки со столовыми приборами, две салфетки и два стакана холодного молока. На обед был большой шарик куриного салата на листьях салата, нарезанные помидоры и два яйца вкрутую.

Я устроился перед своей тарелкой на подушке, которая приподнимала меня до обеденной высоты, и сказал:

– Следующий урок про рыб у нас только в три. Откуда вы знали, что я приду раньше?

– Ты сегодня встал с постели без уговоров и подталкиваний. За завтраком поел так, что душа радуется. В класс ты не приплёлся зомби-зомби. У меня, знаешь ли, есть шпионы. И, вопреки слухам, я не ясновидящая – я просто умею сложить два и два.

Мы несколько минут ели молча, а потом я сказал:

– Если бы я был муравьём или птицей, или рыбой в приюте, я бы думал, что буду там всегда. Я бы и не знал, что хоть что-то может измениться.

– Если бы существовали приюты для муравьёв, птиц и рыб, – сказала она, – и если бы ты был одним из этих существ, то всё, что ты сейчас сказал, было бы правдой. Тебе бы не хватало воображения, чтобы представить себе новые обстоятельства.

– Да, но дело не только в этом, – сказал я. – Я вообще не мог представить себе другую жизнь, другое место, и я, типа, не мог ничего сделать, чтобы хоть что-то изменить.

– Ты рассуждаешь удивительно здраво, Куинн, особенно для человека, который изводил бедную учительницу муравьями, птицами и рыбами, хотя для примера одних муравьёв было бы достаточно. Как тебе куриный салат?

– Очень вкусно.

– Ещё будет особый десерт. Но я не хочу перебивать. Полагаю, как покаявшийся упрямый ученик, ты ещё многое хочешь сказать своей терпеливой учительнице.

– Если бы мы были как муравьи – или как любая другая букашка, или зверь, – мы были бы вроде машин, запрограммированных делать то, что мы делаем, и ничего больше.

– И как ты думаешь, что бы это значило?

– Это точно не было бы весело.

– Почему?

Я сделал паузу, чтобы съесть яйцо вкрутую. Я не сунул его целиком в рот и не размял там, как мог бы, будь я один или с другими ребятами. И мне ни на секунду не пришло в голову размять его во рту, а потом хлопнуть ладонями по раздувшимся щекам, чтобы по столу разлетелась яичная крошка – что в те времена могло показаться смешным в подходящей компании. Я разрезал яйцо на четыре части, ел вилкой и глотал аккуратно, незаметно. Потом я сказал:

– Может, и было бы весело, если бы у нас были маленькие мозги, как у птиц и рыб. Их распорядок, наверное, и правда для них весёлый. Но у нас мозги слишком большие, чтобы делать одно и то же каждый день, одинаково, всё время. Мы бы просто поехали крышей.

Она промокнула губы салфеткой, и я сделал то же самое, и она сказала:

– Тогда зачем вообще создавать людей с большими мозгами – и заставлять всех делать одно и то же, как все остальные?

– Да, это бы не имело смысла. Я про это и говорю.

Она улыбнулась.

– Нам нужно иметь способность – право – делать собственный выбор, даже если мы ошибаемся. Мы учимся на ошибках – или должны учиться. Учёные учатся на своих ошибках, и так наука движется вперёд. Проба и ошибка. Без ошибки не было бы прогресса.

Мы несколько минут ели молча, пока она не сказала:

– Ну что, теперь мы подошли к трудной части, да?

– Абсолютно, – согласился я.

– Скажи мне, как ты думаешь, в чём трудность?

Когда я доел куриный салат, я сказал:

– Если мы можем выбирать, то можем выбирать и хорошее, и совсем плохое.

– Это и называется «свобода воли», – сказала она. – Мы можем быть добры друг к другу и любить друг друга – а можем быть жестокими и творить зло.

Я не хотел плакать – и не думал, что заплачу, – но потом я вспомнил зло, которое совершил отец Литтона, и слёзы пришли. Тихие слёзы, но я какое-то время не мог их остановить.

Потом я сказал:

– Значит, вот какая сделка, да?

– Это пакет, который идёт целиком, – сказала она. – Свобода воли и сама свобода требуют существования проблемы зла. Люди, которые по-настоящему выросли – не только по годам, но и умом и сердцем, – понимают: свобода не может существовать без выбора между правильным и неправильным. Чтобы быть свободными, мы принимаем проблему зла – и потом сопротивляемся ему.

Мне казалось, что одного сопротивления мало.

– Может, когда-нибудь прилетят инопланетяне с другой планеты – ну, на тысячи лет более развитые, чем мы, – и они уже разберутся, как всё делать правильно и как остановить людей, чтобы они никогда не ошибались, не делали плохого, – и тогда они нас научат.

– Лучше бы тебе надеяться, что они не прилетят, Куинн. Такая раса была бы ульем. Крошечный правящий класс, уверенный в своём моральном превосходстве, уничтожил бы свободу воли у рабочих особей, раздавил бы тех, кто сопротивлялся. У них не было бы терпения нас учить. Они бы просто уничтожили нас.

Она широко улыбнулась.

– Десерт?

Она купила итальянский эквивалент шоколадных эклеров в «Итальянских деликатесах Беллини» – в пекарне и лавке деликатесов в дальнем конце квартала от приюта. Любой, кто хоть раз ел такое, понял бы: эти фантастические штуки могли прийти только оттуда.

Когда она поставила передо мной тарелку, я долго смотрел на неё, не беря вилку.

Вернувшись в своё кресло, она сказала:

– Что-то не так?

Я встретился с ней взглядом.

– Там это случилось.

– Там, где отец Литтона застрелил его. И где Майкл Беллини потом застрелил отца.

– Да. Там.

Она подняла вилку, но пока не воспользовалась ею.

– «Беллини» работают уже шестьдесят один год, Куинн. Они сделали счастливыми очень многих людей. Три поколения этой семьи там трудились. Мы должны снести это место из-за того, что случилось в один день из двадцати двух тысяч дней? Беллини должны бросить еду и выпечку и начать с нуля в какой-то другой сфере?

– Нет. Но…

Она отрезала кусочек эклера, хотя к губам его не подняла.

– Ты знаешь, кто во всём мире пострадал сильнее всех, кого больше всех ранило и опечалило то, что случилось в тот ужасный день? При всей твоей любви к Литтону, я не о тебе, дорогой Куинн. Семья Беллини раздавлена этим, особенно Майкл, который видел, как застрелили Литтона, который был вынужден нажать на спуск, чтобы спасти сестру Маргарет от Корбетта Ормонда. Им пришлось убирать последствия. Они не могли залезть в постель и сдаться депрессии. На следующий день им надо было вернуться к работе – и каждый день после. Их лавка очень, очень долго не будет для них прежней – если вообще когда-нибудь станет. Ты понимаешь?

– Наверное. Думаю, да.

– Неделями, месяцами будут приходить бездумные покупатели и будут говорить с ними об этом, как будто одно это ужасное событие – единственное, что имеет значение за шестьдесят один год служения людям. Беллини – хорошие люди, и потому их это преследует, то, что они видели. А поскольку это не их вина, они не могут сделать ровным счётом ничего, чтобы это загладить. Всё, что им остаётся, – жить дальше, печь лучшую выпечку и продавать самые чудесные деликатесы, надеясь, что страшные образы, отвратительные воспоминания однажды побледнеют. Мы не должны заставлять их закрыть лавку, не должны сносить её, – наоборот, мы должны поддержать их всем, чем можем, и каждый день читать за них маленькую молитву.

Наконец она поднесла ко рту первый кусочек лакомства. Она ела с явным удовольствием.

К тому времени, как я съел свой первый, она уже откусила второй. Она спросила, вкусно ли, и я сказал, что очень вкусно. Я понял, что и её лицо, и моё мокры от свежих слёз, но мы не переставали улыбаться и продолжали есть, пока не осталось ничего, потому что это было хорошо, это было очень хорошо, это была жизнь.