Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

| 15 |

Напрягшись всем телом, хвост опущен низко, голова поднята и подана вперёд, уши прижаты, глаза вспыхивают жёлтым в луче фонарика – овчарка явно была не из той же профессии, что Лэсси. Если бы Тимми свалился в колодец, этому парню было бы плевать; а если бы спасатели всё-таки явились доставать мальчишку, им бы стоило надеть кевларовые накладки на задницу.

Когда овчарка зарычала ещё громче, Бриджет сказала ей:

– Кто это у нас сегодня встал не с той стороны собачьей лежанки, а? Нам некогда терпеть твои глупости, мистер Крутой Парень.

Она протянула руку, и пёс щёлкнул зубами – до того близко, что ещё дюйм, и он бы отхватил ей пару пальцев, – но она руки не отдёрнула.

– Понюхай мою руку, пёсик. Давай. Хватит выделываться – понюхай, кто я такая. Если я пахну не дружелюбнее, чем идиоты, которые тебя дрессировали, тогда можешь изображать оборотня и вцепляться мне в горло. Давай, нюхай, нюхай.

Пёс отступил на два шага и наклонил голову.

– Ему здесь не нравится, – сказала Бриджет.

Овчарка работала воздухом множеством мышц в носу. В зависимости от породы, собачье обоняние в десять тысяч – а то и в сто тысяч – раз сильнее человеческого. Носом пёс получает куда больше данных, чем человек получает всеми пятью чувствами, вместе взятыми.

– Его слишком часто оставляют одного, – сказала Бриджет, – и он скучает, иногда даже впадает в тоску.

В приюте у нас был золотистый ретривер по кличке Рафаэль. Мы прятали франкфуртскую сосиску где-нибудь в дальнем углу второго этажа того большого здания, ставили Рафаэля на первом и говорили: «Найди сосиску». Он всегда находил добычу меньше чем за три минуты, а за ним неслась гурьба ребят. Его лучший результат – минута двенадцать секунд.

Бриджет опустилась на одно колено и сделала жест «иди сюда» – в ответ пёс зарычал ещё яростнее.

– Ой, буга-буга-буга тебе в ответ, какой же ты страшный здоровяк.

Я сказал себе, что когда немецкая овчарка разорвёт её в клочья, я буду рядом во время долгой госпитализации и бесчисленных операций, всегда буду у её постели и буду утешать её, что её соберут обратно как новенькую, – и ни разу, ни словом, ни выражением лица, не выдам, насколько она стала похожа на призрака оперы.

– С ним никто не играет, его никто не тискает, – сказала она. – Он одинок. Не уверена, но, кажется, они зовут его Гитлером.

Когда она произнесла это имя, уши пса насторожились, и он перестал рычать.

– Это ужасно неправильно, – сказала она Гитлеру. – Ты не должен жить с таким чудовищным именем. Это очень глупые, злобные люди.

Я напомнил ей:

– И они скоро вернутся. Глупые, злобные и жестокие.

– Да, но у нас здесь есть работа.

– Какая работа?

– Реабилитировать Гитлера. – Она протянула к нему обе руки, делая для него задачу проще: так он мог бы откусить сразу все пальцы, а не только пять. – Я буду звать тебя Уинстоном – в честь великолепного мистера Черчилля, полной противоположности мерзкому старому Адольфу. – Она снова сделала жест подзывания – на этот раз обеими руками. – Тебе нравится твоё новое имя, Уинстон?

Пёс расслабился: лёг на пол, голову держит поднятой, смотрит на неё, но уже с другим выражением. Он издал тихий, жалобно-мяукающий звук – будто в знак покорности.

Бриджет придвинулась ближе, по-прежнему предлагая ему руки.

Уинстон лизнул ей пальцы. Хвост заходил из стороны в сторону, сметая пыль с деревянного пола.

Вспомнив, что рассказывал мне Спарки, я спросил:

– Это у тебя с детства?

Почесав пса под подбородком, потом за ушами, она сказала:

– Сначала я не была так уверена в себе, как потом… как сейчас. Лучше выключи в подвале свет и закрой дверь.

Я сделал, как она сказала, и у нас остался только тонкий луч карманного фонарика. Картина – женщина на коленях и лежащий пёс – казалась не настоящей, а нарисованной: живописная сцена мягкого света и ещё более мягкой тени, фрагмент невидимого, гораздо более крупного аллегорического полотна, где каждый цвет, каждый мазок и каждая фактура несут смысл, недоступный моему пониманию. Сияющая женщина и обожающий её пёс принадлежали одному миру; а в темноте за ними – я принадлежал другому. Бриджет была трансцендентна – как и овчарка, которую она вырвала из злобы и вернула к невинности; и я знал, что кем бы я ни был, я меньше её. В этом признании правды не было ни зависти, ни раздражения, ни печали. Я был счастлив идти рядом с ней по этому загадочному пути – счастливее, чем когда-либо прежде, – потому что чувствовал: пусть я и в её тени, я всё же движусь к тому свету, по которому тосковал всю жизнь.

Когда Бриджет поднялась на ноги, Уинстон поднялся вместе с ней. Говоря о её контакте с животными, она сказала:

– Уверенность пришла вместе с тигром, а потом – с медведем.

Я спросил:

– Каким медведем?

Взрыв громкого мужского смеха подсказал, что к дому подходят как минимум двое подвыпивших.

Бриджет сказала:

– Через заднюю дверь, – и Уинстон повёл нас.

Я, таща дорожную сумку, набитую деньгами, поспешил за ними.

На кухне Бриджет схватила квадратик синей клейкой ленты, который держал вместе осколки стекла. Она выключила фонарик, следуя за псом на крыльцо.

Пьяный хохот становился громче: мужчины входили через переднюю дверь. Я прикрыл за собой заднюю, надеясь, что, зайдя на кухню, они не сразу заметят пустую раму.

В окнах вспыхивал свет, пока мы втроём торопливо огибали дом; впереди, ликуя, мчался Уинстон. Я замыкал – настолько привычная для меня позиция, что я никак не мог бы убедительно заявить, будто среди моих предков был зоркоглазый индейский разведчик.

Прошло меньше минуты после того, как мы выбрались из дома, – и мы уже катили. Спарки – за рулём Buick. Бриджет – впереди. Уинстон – на заднем сиденье со мной. Пёс улыбался и тяжело дышал, высунув язык. Сумка, полная наличных, лежала на полу у меня под ногами.

Я спросил:

– Это Крикуны?

Бриджет переспросила:

– Кто?

– MS-13 и прочие наркобанды вроде них.

– Может быть. Но скорее всего нет, – сказала она.

Спарки сказал:

– Настоящих людей, которым хочется срубить денег, развращая других наркотой, хватает. Червеголовые такими делами не заморачиваются. Похоже, у них какая-то своя, особая повестка.

– Какая повестка? – спросил я.

– Мы ещё до конца не разобрались, – сказала Бриджет.

Спарки спросил:

– А кто у нас новый член команды?

Бриджет сказала:

– Они звали его Гитлером, а я зову его Уинстоном.

Будто подтверждая, что он осознаёт смену имени, Уинстон взвыл – вой поднялся от баса к сопрано.

Я сказал:

– Это боевой пёс.

Уинстон прижался ко мне и лизнул в шею.

Я сказал:

– Он может убивать одним дыханием.

– Эти уроды за ним не ухаживали, – сказала Бриджет. – Мы, как только сможем, свозим его к ветеринару: искупаем, почистим зубы, проверим прививки – чтобы всё было как надо.

Я напомнил:

– Мы вообще-то спасаемся бегством, потому что нам грозит смерть.

– Это не значит, что мы не будем мыться и чистить зубы, Куинн.

– То есть ты его оставляешь?

Она обернулась ко мне и улыбнулась.

– А тебя я ведь оставляю, правда?

| 16 |

Мотель тянул всего на одну звезду, но номера там были столь же чистыми, сколь и потёртыми. Нашлись три соседних номера, один за другим. Это было из тех мест, где при оплате наличными вперёд у тебя даже не попросят удостоверение личности. Да что там: клерк на ресепшене был настолько не любопытен, что, наверное, взял бы деньги и выдал ключ, даже если бы ты явился с окровавленными руками и кинжалом в зубах.

Мы собрались в среднем номере – там, где должна была ночевать Бриджет. Вывалили на кровать дорожную сумку. Мы втроём уселись считать деньги, а новейший из наших беглецов тем временем умял две банки гурманского собачьего корма, купленного по дороге в супермаркете.

Уинстона, похоже, ничуть не смущало, что ест он из мягкой пластиковой миски – дешёвого аналога Tupperware, тоже купленного там же. Он то и дело поднимал голову от еды с выражением искреннего изумления, словно говорил: Если тут такая вкуснота, какого чёрта они кормили меня дешёвым кормом с глазами?

Когда я насчитал тридцать пять тысяч, а Бриджет – сорок, она сдвинула наши кучки и переложила деньги в другой пластиковый контейнер с крышкой.

– Дед досчитает сам. А мы с тобой поедем искать машину.

– Десять минут одиннадцатого, – сказал я. – Кто продаёт машину в такое время ночи?

– Сейчас узнаем, милый.

– До утра не подождёт?

– Нет. Buick уже засвечен. Надо от него избавиться.

– Развлекайтесь, детишки, – сказал Спарки.

Уинстон запрыгнул на кровать – возможно, чтобы помочь нам с подсчётом.

– Похоже, ты перевоспитала Уинстона, но где-то в глубине он всё равно тот самый боевой пёс, каким был. Ты правда собираешься оставлять своего деда с ним наедине?

– Дед ему ничего не сделает, – сказала она, выводя меня к Buick.

Мотель был забит, и вывеску у него погасили. Над нами раскинулось бесконечное море тьмы, и несчётные звёзды светились, как огни фарватера. Из-за сухого климата в Тусоне редко бывает сплошная облачность – здесь больше солнечных часов, чем почти в любом другом городе страны, – и ночное небо дарит зрелище вечности.

Бриджет вела машину потому, что её психический магнетизм был развит лучше моего, и потому, что она куда увереннее меня была в том, что мы сумеем найти человека, готового продать нам автомобиль в такой час.

– Уверенность, – сказала она, – повышает эффективность и точность магнетизма.

– А что ты была уверена найти тогда, когда вместо этого нашла бомбовую мастерскую?

– Не язви, Куинн.

– Нет, мне правда интересно.

Мы катили по бульвару, свернули на улицу потише, потом нырнули в переулок.

– В прошлом году мы ездили на машине в Остин, – сказала Бриджет. – У деда был старый приятель, с которым он потерял связь. Гарри Писмейкер. Ходили слухи, что Гарри перебрался в окрестности Остина, но в телефонном справочнике мы его не нашли. И вот дед рассказывал мне красочные истории про этого Писмейкера, а мы дали магнетизму вести нас. Он притянул нас к небольшому промышленному зданию с вывеской «ПИСМЕЙКЕР ЮНАЙТЕД». Мы вошли через главный вход. В приёмной никого не было. Имелась кнопка вызова, но она не работала. Дед есть дед – он открыл калитку в стойке и пошёл искать кого-нибудь, а я за ним. Мы нашли большую комнату: вдоль одной стены в стойках стояли, может, сотня штурмовых винтовок и дробовиков. В центре – столы, за которыми трое парней собирали бомбы из брикетов пластичной взрывчатки C-4 и сотовых телефонов в качестве детонаторов. Казалось бы, у террористов должно быть хоть какое-то чувство безопасности, но нет. Впрочем, у людей, которые увлекаются подобным, обычно недостаёт восьми карт до полной колоды.

– Значит, миротворцы делали бомбы.

– Сейчас многие – ровно противоположность тому, кем себя называют, и многие, наверное, даже не замечают этого. Они против расизма – и при этом ведут себя как расисты. Они против фашизма – и при этом ведут себя как фашисты. Мир стал странным.

– С другой стороны, если кого-то взорвать, он потом, как говорится, покоится с миром – выходит, ты вроде как и миротворец. Что случилось в этой бомбовой?

– У нас произошла стычка.

– И, судя по всему, ты не проиграла.

– Мы всегда готовы к неприятностям. Поэтому мы не летаем – мы ездим по дорогам.

– Ты всегда всюду возишь с собой оружие?

– Ну… только с тех пор, как мне было пятнадцать, и мистер Скаттлер в вечер родительского собрания проследил за нами до дома, оглушил деда и попытался изнасиловать меня, прежде чем убить нас обоих.

Мне всё сильнее казалось, что я – сирота, брошенный при рождении, – жил под таким стеклянным колпаком, что должен извиниться за свою чересчур комфортную жизнь.

– Кто такой мистер Скаттлер?

– Мой учитель английского. После этого я училась дома.

– Мудро. И что стало с мистером Скаттлером?

– Я удерживала его на расстоянии аккумуляторным электрическим ножом для разделки, пока дед не вышиб из него дурь молоточком из дебатного клуба.

– Молоточком?

– Ну, деревянным молотком, каким судья стучит в зале суда. Мистер Скаттлер был куратором школьного дебатного клуба. Он принёс молоток как оружие.

– Ты же сказала, что Спарки оглушили.

– Да, тем самым молоточком. Может, звучит странно, но деда чрезвычайно трудно вырубить. И даже если он без сознания, он отказывается оставаться в таком состоянии надолго.

– Я вовсе не считаю это странным, – заверил я.

– Вот и приехали, – объявила она, притормозив у обочины и припарковавшись.

Район либо изначально был смешанной застройки, либо когда-то был жилым, а потом его перевели под коммерцию. В итоге получилась мешанина: старые одноэтажные домики вперемешку с фастфудами, площадками подержанных машин и маленькими торговыми ленточками по шесть-восемь лавок.

Бриджет остановилась перед участком с двумя строениями: необычно большим двухэтажным бунгало с двускатной крышей на широких кронштейнах, со слуховыми окнами на несколько створок и глубокой верандой, подпёртой каменными колоннами; и рядом – громадным квонсет-ангaром с большой подъёмной дверью, над которой вывеска возвещала: «АМЕРИКАНСКИЙ АВТОРЕМОНТ БУТЧА ХАММЕРА». Между зданиями стоял высокий флагшток; снизу его подсвечивал прожектор, и американский флаг шевелился в лёгком бризе – бесшумно, змеиной плавностью.

На асфальте перед ремонтным ангаром стоял Ford Explorer более старой модели. На лобовом стекле висела табличка: «ПРОДАЁТСЯ».

Было 22:33 – прошло двадцать три минуты с тех пор, как мы отправились на поиски.

– У меня хорошее предчувствие, – сказала Бриджет.

– Ну, – вынужден был признать я, – пока что это не похоже на бомбовую мастерскую.

Мы вышли из Buick. Бриджет, держа пластиковый контейнер, набитый наличными, направилась не к ремонтному ангару, а к дому – так решительно и быстро, что было очевидно: её ведёт психический магнетизм. Я тоже начал ощущать его.

На окнах первого этажа были задёрнуты тонкие занавеси. Мягкий свет проходил сквозь ткань и ярче сиял по краям. Фонарь на крыльце показывал: дом окрашен в бледно-голубой цвет с белыми наличниками и, похоже, содержится безупречно. Над дверью витражная фрамуга из красного, золотого и синего стекла призывала божественную защиту словами: «Боже, благослови наш дом».

К этому моменту стало ясно, что у Рэйнкингов терпения к мрачным мыслям – кот наплакал. Поскольку я горячо желал принять и довести до осуществления предложение руки и сердца, которое мне сделал её дед, я воздержался от замечания, что жильцы этого дома вряд ли согласятся участвовать в той сомнительной сделке, которую она задумала. Имея бюджет в семьдесят пять тысяч на покупку машины, стоящей лишь малую долю этой суммы, она явно рассчитывала на серую продажу без оформления бумаг – ни для налоговых органов, ни для департамента регистрации транспортных средств. Люди, которые просят у Бога защиты своему дому, могли бы ожидать, что, даровав её, Большой Парень будет в курсе, если в этих стенах творится преступление; а тогда от него справедливо ждут, что он отзовёт то, что у него выпросили, и обрушит на виновных казни из жаб и саранчи – божественный эквивалент уведомления о выселении. Но, надеясь на супружеское блаженство и жизнь, полную освящённого баловства, я держал рот на замке.

– Разговаривать буду я, – сказала Бриджет, нажимая кнопку звонка.

– Конечно, – согласился я.

Мужчина, открывший дверь, заполнил дверной проём от косяка до косяка и от порога до притолоки. Ростом он был, должно быть, метр девяносто пять, весил – как минимум сто двадцать или сто двадцать пять фунтов: широкая грудь, как у гризли, плечи – как у быка, а шея толще шеи любого существа, которое природа когда-либо сочла нужным произвести на свет. Ему было около пятидесяти; голова выбрита, глаза – свирепо-синие, как вспышка газового взрыва, а усы густые, с проседью. Руки настолько мощные, что заставили бы молодого Арнольда Шварценеггера дрожать от уважения; ладони такие огромные, что он, пожалуй, смог бы задушить меня одним большим и указательным пальцем. На нём были чёрные инженерные ботинки, синие джинсы и чёрная футболка с одним словом белыми печатными буквами: «НЕВЗДУМАЙ».

– Мистер Бутч Хаммер, полагаю? – сказала Бриджет.

Он улыбнулся – зубы белые и ровные, как клавиши пианино, – и произнёс:

– Да, мэм. И с кем имею удовольствие говорить в этот прекрасный майский вечер?

Я ожидал, что она придумает нам новые личности.

– Я Бриджет Рэйнкинг. Это Куинн Киксильвер – сирота, который никогда не знал родителей, наградивших его таким именем. Куинн – мой жених, хотя кольца пока нет. Нас интересует Ford Explorer, который вы хотите продать, но у нас есть необычное предложение.

Он смотрел на неё, улыбаясь и кивая. Потом посмотрел на меня и, кажется, решил, что при необходимости сумеет оторвать мне голову, даже не напрягаясь.

– Проходите, поторгуемся.

| 17 |

Гостиную якорила современная персидская ковровая дорожка со сложным узором в драгоценных тонах. Простая, но изящная мебель из тёмного дерева – в стиле крафтсман – выглядела так, будто украсила бы дом, спроектированный Грином и Грином век назад; обивка – в тканях цвета матового льда и тёмного золота. Три витражных лампы светились: две – с глициниями, третья – с розами и лентами. Репродукции картин Максфилда Пэрриша добавляли комнате его волшебства, а на стене за диваном висела галерея фотографий – двенадцать штук: по два портрета каждого из трёх молодых мужчин и трёх молодых женщин.

Я ожидал увидеть La-Z-Boys, постеры хэви-метал-групп и Harley-Davidson, выставленный как произведение искусства. Теперь я понял, что руки у Бутча Хаммера не в рукавах татуировок – и это должно было подготовить меня к совсем другой реальности.

– Мама, у нас гости! – крикнул он, ведя нас из прихожей в гостиную.

Женщина, появившаяся в дверях коридора, была привлекательной брюнеткой – слишком молодой для его матери, разве что впритык годилась ему в жёны. На ней были белые кроссовки, бледно-зелёные джинсы и белая блузка навыпуск, с закатанными рукавами. При росте примерно метр семьдесят три она казалась статной, но рядом с мужем выглядела миниатюрной. Бутч представил её как Крессиду, и она сказала, чтобы мы звали её Кресси.

– Кофе или что-нибудь ещё? – спросила она.

Бриджет сказала, что не нужно.

Кресси сказала, что ей не трудно.

– Переговоры всегда приятнее, когда есть хороший кофе, – сказал Бутч, и они с женой ушли на кухню, чтобы принести угощение.

Мы с Бриджет сели на диван. Она поставила между нами пластиковый контейнер с наличными.

– Всегда хотел узнать, как выглядит дом Тора, – сказал я.

– Теперь знаешь.

– Зачем ты назвала наши настоящие имена?

– Он бы понял, если бы я солгала, и тогда не стал бы с нами возиться.

– Откуда бы он понял, что ты врёшь?

– Потому что он такой, какой он есть. Потому что он… то, что он есть.

– В смысле? Что он такое?

– Не знаю. Он не из наших и не Крикун, но… что-то.

– Что-то?

– Да. Есть тайная война, о которой никогда не говорят в новостях. Ты, я, дед – и, наверное, много других людей – по одну сторону; червеголовые – по другую. А ещё встречаются такие, как Бутч и Кресси: они будто подозревают, каков на самом деле мир, но доказательств у них нет. Они… праведные. Их можно склонить на свою сторону, и они помогут, когда тебе нужна помощь, – если ты уважаешь их, если они знают, что ты говоришь правду.

– Ладно, но как они понимают, что ты говоришь правду?

– Просто понимают. Скорее всего, они и сами не знают, как понимают. Это их дар.

Я подумал об этом несколько секунд.

– А эта футболка… как думаешь, что она означает?

– Ровно то, что там написано.

Я помолчал ещё пару секунд.

– Какова вероятность, что нам подсыпят в кофе капельки и мы очнёмся в цепях, проданные на чёрном рынке, а наши органы пойдут на нелегальные трансплантации?

– Почти ноль.

– Откуда ты так уверена?

– Потому что я такая, какая я есть.

– Это было очень… окольным ответом.

Она ничего не сказала – только улыбнулась и успокаивающе похлопала меня по колену.

– Жаль, что ты не сказала ноль вместо «почти ноль».

– Мир падший, милый. Никто не совершенен.

Бутч и Кресси вернулись быстрее, чем это вообще казалось возможным, неся с собой чудесный аромат свежезаваренной ямайской смеси; они катили сервировочный столик с кофейным набором. Там же стояли несколько ликёров – если кому-то захочется улучшить напиток, – и россыпь крошечных домашних пирожных на два укуса, а также целая россыпь маленького печенья.

Мы с Бриджет добавили в кофе Bailey’s Irish Cream – получилось восхитительно, как и мини-пирожные с печеньем.

Когда хозяева устроились в креслах напротив дивана, Кресси сказала:

– Бутч говорит, вы обручились.

– Сегодня, – сказала Бриджет. – Как-то так вышло… самым прекрасным образом.

– Я ещё не купил кольцо, – сказал я. – Времени не было. Мы всё время чем-то заняты. Но я знаю, как это делается. То есть… знаю, где его купить. Кольцо.

Бутч и Кресси посмотрели на меня с чем-то похожим на жалость.

– Расслабься и просто отдайся этому, дитя, – сказала она мне. – Не надо напрягаться. Хороший брак – как крепкий корабль: он проведёт тебя через все бури этого мира.

– Ты счастливчик, молодой человек, – сказал Бутч. – Я тоже когда-то был счастливчиком. – Он улыбнулся жене. – А моя удача выросла в большое богатство.

Кресси послала мужу воздушный поцелуй.

– Вы всё ещё молодой человек, мистер Хаммер.

Мне она сказала:

– А ты чем занимаешься?

– Я штатный автор журнала Arizona!.

– Мы думали подписаться, – сказала она.

– Если честно, – сказал Бутч, – нас отпугивает восклицательный знак.

– Понимаю, – сказал я. – Он создаёт впечатление, будто мы – какая-то торгово-промышленная агитка, жёсткая продажа. Но мы не такие.

Прежде чем у неё успели спросить про её работу, Бриджет сказала:

– Кресси, как вам удаётся вложить столько вкуса в такие крошечные пирожные?

Мы немного поговорили о выпечке, о витражных лампах, которые Бутч и Кресси делают вместе – это их второй бизнес, – и о фотографиях за диваном: это были выпускные портреты их шестерых детей – школьные и университетские. Среди них были врач, стоматолог, истребитель-пилот ВВС, морской котик, а также инвестиционный аналитик в хедж-фонде. Одна дочь сейчас получала продвинутую степень по молекулярной биологии.

Хотя у меня был психический магнетизм, я видел чудовищ и мне ещё не было двадцати, я чувствовал себя королём бездельников.

Наконец Бутч сказал:

– Ну что, Explorer. Я полностью восстановил эту малышку. Она в идеальном состоянии. Вы захотите её осмотреть.

Бриджет чуть подалась вперёд.

– Мы уже достаточно вас узнали, чтобы поверить на слово. У нас необычное предложение.

– Вы это уже говорили. Заинтриговали.

– У нас есть старый Buick на обмен, – сказала Бриджет. – Нам за него ничего не нужно.

– Мне пока нравится, – сказал Бутч.

– Мы хотим, чтобы вы разобрали его на запчасти или отвезли на свалку и сжали в куб – чтобы его никогда не нашли.

– Чтобы тот, кто его ищет, – сказала Кресси, – продолжал искать.

– Да, мэм, – сказал я.

– Теперь я за тебя волнуюсь, дитя, – сказала Кресси.

– Не нужно, Кресси. Мы всё держим под контролем, – сказала Бриджет.

– Последние слова знаменитых, – сказал Бутч. – Но продолжайте.

Поставив пластиковый контейнер на журнальный столик, Бриджет сказала:

– Семьдесят пять тысяч долларов.

Невозмутимое выражение Бутча подсказывало, что люди нередко настаивают на том, чтобы заплатить за что-нибудь в разы дороже. Он отставил кофе: кружка в его огромных ладонях выглядела как чашечка для эспрессо.

– Explorer стоит лишь малую долю от семидесяти пяти тысяч.

– Мы доплачиваем за то, что вы не будете показывать прибыль в налоговой и не будете регистрировать продажу в департаменте регистрации транспортных средств, – сказала Бриджет.

Кресси сказала мужу:

– Они не хотят, чтобы их имена и машина были как-то связаны.

– Я понял, любовь, – заверил он её.

– Деньги не горячие, серийники не идут подряд – ничего такого, – сказала Бриджет.

Она открыла контейнер и высыпала на журнальный столик перетянутые резинками пачки банкнот.

Бутч Хаммер подался вперёд, опёр правый локоть на подлокотник кресла, подбородок положил на кулак и не меньше минуты смотрел Бриджет прямо в глаза – будто её радужки были дисками с данными, которые можно прочесть. Наконец он спросил:

– Откуда у вас эти деньги?

– Мы их украли, – сказала она и выдержала его взгляд. – Но не у тех, кто честно их заработал. Мы украли у наркобанды. Они ещё не знают, что деньги пропали, а когда узнают, не будут знать, кто их взял.

– Это вы так говорите.

– Да, так.

Ни один из них не отводил взгляда от другого.

– Так вы с Куинном – наркоторговцы?

– Нет, – сказала Бриджет. – Мы ненавидим таких. Если вы ещё можете представить меня одной из них, тогда посмотрите на Куинна как следует. Он – да ни за что на свете.

– Его я уже прочитал. А вот тебя понять сложнее.

– Я говорю вам правду.

– О, я это знаю. Но ты всё равно – загадка.

– Она немного похожа на меня, – сказала Кресси мужу. И подмигнула Бриджет. – Я тоже была той ещё зажигалкой, когда была в твоём возрасте.

Бутч Хаммер поднялся, на миг задержался у фотографий детей, потом подошёл к окну, отдёрнул край портьеры и изучил ночь так, будто дом могли держать под наблюдением.

– Есть ли в Explorer GPS? – спросила Бриджет.

Бутч отпустил портьеру на место, обернулся и покачал головой.

– Нет. Я купил её на разборке после аварии. В департаменте траспорта её сняли с учёта. Я ещё не поставил её обратно.

– Идеально. Тогда вы можете вести это в бухгалтерии так, будто вы её и не восстанавливали – только использовали на запчасти.

Бутч минуту ходил по комнате, останавливаясь то у одной вещи, то у другой, глядя на них с какой-то тоской – словно он собирался уйти и больше никогда сюда не вернуться. Казалось, он слишком велик для собственного дома.

Он вернулся в кресло, но уже не выглядел в нём удобно.

– От кого вы бежите, Бриджет?

– От ISA. Вы знаете, кто это?

Его выражение отвращения было ответом.

– Гестапо-лайт, – сказала Кресси. – Кто бы мог подумать, что такое вообще пустит корни в Америке?

Глаза Бутча – ярко-синие, как вспышка газового пламени, – казались окнами в огонь у него в голове.

– Почему они за вами охотятся? – Он перевёл взгляд на меня. – Из-за того, что ты написал в этом журнале с восклицательным знаком?

Бриджет посмотрела на меня, и я пожал плечами.

– Нет, сэр, не из-за того, что написал Куинн, – сказала она. – Мы с ним отправили запрос на «Узнай меня» точка ком, хотели выяснить своё происхождение. Компания сообщила ISA: в нашей ДНК есть что-то необычное.

Бутч Хаммер трижды с силой стукнул гигантским кулаком по своей массивной ляжке.

– Люди раньше воспринимали оруэлловскую книгу «1984» как предупреждение. А теперь – как руководство к действию. Ваше происхождение – ваше дело, а не дело ISA.

После паузы Бриджет спросила:

– Так мы договорились?

Кресси поднялась, взяла с подноса печенье и сказала:

– А номера, солнышко?

– Возьмём с Buick, – сказала Бриджет. – Они вообще-то от Porsche. Завтра поменяем номера на какие-нибудь другие. И будем менять каждые несколько дней – прежде чем те, что у нас стоят, успеют объявить украденными.

– Даже с учётом риска семьдесят пять тысяч – слишком много, – сказал Бутч. – Раз вы в бегах, вам нужны все деньги, какие есть. Давайте пополам: тридцать семь с половиной.

Бриджет кивнула на фотографии детей Хаммеров.

– Всё это образование наверняка стоило целое состояние.

– Все получили стипендии, – сказала Кресси. – Но было ещё множество других расходов.

– И один из них всё ещё учится, – сказала Бриджет. – Мы достанем деньги, когда понадобится – грязные деньги, которые сделаем чистыми. Для этой страны, возможно, надвигаются тяжёлые времена. Очень тяжёлые. Берите семьдесят пять. Это наше окончательное предложение.

Неохотно Хаммеры согласились.

Когда мы попрощались с Кресси и вышли наружу вместе с Бутчем Хаммером, он сказал:

– Когда-то казалось, что Тусон далеко от всех мировых столиц безумия… а теперь, может, уже нигде не далеко.

Он загнал Explorer в квонсет-ангар, и мы загнали следом Buick. Скрытые от улицы, мы переставили номерной знак на Ford.

В огромном гараже был гидравлический подъёмник и полный набор другого оборудования. Там было почти так же чисто и упорядоченно, как в доме по соседству.

Когда мы уже были готовы уезжать, здоровяк сказал:

– И ещё одно. Когда я восстанавливал эту девочку, я спилил номера с блока двигателя, а потом прожёг место – чтобы и призрака не осталось. Меня по ней не отследить, так что не переживайте.

– Мы ведь не первые такие, как мы, кто вышел на вас, да? – спросила Бриджет.

– Было несколько, – признал он. – Вы видите странные вещи, такие, какие другие люди не видят?

– Видим, – сказал я.

Бриджет спросила его:

– А вы?

– Нет. И, думаю, я рад, что нет. Как вы меня нашли?

– Нас тянет к тому, что нам нужно, – сказала она.

Я добавил:

– Мы называем это психическим магнетизмом.

– Вопрос за вопрос, – предложила Бриджет.

Бутч кивнул.

– Люди не могут вам врать, да?

– Многие пытаются, но я всегда вижу правду за ложью. И Крессида тоже. Страшно, сколько вокруг лжи. Так что же это за история, в которую вы влипли?

– Мы все в это влипли, – сказала она. – Вы – не меньше нас.

– Мы… на квесте, – сказал я.

– Мы не на чём-то таком простом, как квест, – возразила Бриджет.

– Мы это ещё обсуждаем, – сказал я Бутчу.

– Мы пытаемся понять, что именно происходит, – сказала Бриджет. – Если когда-нибудь поймём – дадим вам знать.

– Другие до вас тоже пытались понять, – сказал Бутч. – И единственное, в чём все сходятся: надвигается что-то плохое.

– Что-то плохое всегда надвигается, – сказала она.

Он нахмурился.

– На этот раз плохое будет больше, чем, возможно, когда-либо прежде. Будьте осторожны там. Да хранит вас Бог.

Когда мы с Бутчем пожали руки, моя ладонь исчезла в его – по самое запястье.

Бриджет встала на цыпочки и поцеловала его в щёку.

И тут подошла Кресси с яркой жестяной коробкой в рождественских рисунках, полной крошечных пирожных и печенья.

– У нас тут всегда Рождество, – сказала она, и мне пришло в голову: с густой бородой Бутч Хаммер был бы впечатляющим Санта-Клаусом – правда, некоторых малышей он, пожалуй, напугал бы до мокрых штанов. – Угощайте кого хотите. Нет на свете такого горя, которое не стало бы легче от хорошего маленького пирожного.