Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

| 12 |

Построенный в те дни, когда машины делали из стали, а не из стеклопластика, лёгких сплавов и клея, тяжёлый Buick катился сквозь ночь с уверенностью поезда на рельсах – с успокаивающим рокотом. Казалось, внутри него мы будем в безопасности, даже если мир за окнами вдруг превратится в царство вечной тьмы и бесконечных ужасов.

Будучи по возрасту, обычаю и закону мягко изгнан из приюта – единственной семьи, которую я когда-либо знал, – я смутно чувствовал, что вокруг меня формируется новая семья. Нас роднили не кровные узы – и не сиротство, – а близость и необходимость встретить общую для нас троих угрозу. Сёстры «Матер Мизерикордие» давали нам любящую, но твёрдо упорядоченную матриархальную опеку, дарили устойчивость и поддержку – среду, в которой я процветал. Эта новая маленькая семья была куда страннее той, что обеспечивали монахини, но по-своему тёплой; её прошлое было клубком бечёвки, в каждом витке которой пряталась загадка.

С загадками мне было уютно. На них меня вырастили; и сам я был загадкой. Жизнь без загадок непостижима – как бутерброд, состоящий из одних только двух ломтей хлеба, – и слишком уныла, чтобы о ней даже думать.

Когда мы миновали городок Пикачо, гоня наше будущее на юг через пустыню Сонора – в сторону Ред-Рока и Риллито, – я затронул болезненную тему.

– Ты говорил, что твоя мать, Коррин, «вечно была не в себе», потому что её мать пила во время беременности.

– ФАС – фетальный алкогольный синдром, – сказала Бриджет.

Спарки поначалу говорил безучастно, словно заученно перечислял диагноз.

– Случай не тяжёлый. По виду и не скажешь. Никаких физических уродств. Никаких поражений органов. Просто синдром дефицита внимания, приступы гиперактивности, перепады настроения. Часто спорила и упиралась без всякой причины. – Он замялся. Когда продолжил, голос у него стал тише, и сквозь слова потянулась ниточка печали. – Но в ней была и доброта, была и сладость – я думаю, это и была настоящая Коррин; та единственная Коррин, какой она могла бы быть, если бы ФАС её не искалечил.

Я сказал:

– Бриджет надеялась, что «Узнай меня» возьмёт её стаканчик со слюной и найдёт отца. Но, Спарки, неужели Коррин не намекнула хотя бы, кто он, когда оставила тебе ребёнка и исчезла?

– Две важные вещи, – сказал он. – Во-первых, она не выглядела беременной до последних двух месяцев третьего триместра – да и то едва-едва. Она была из тех редкостей, кто набирает максимум десять-двенадцать фунтов. Когда она сказала мне, что беременна, она говорила, что первые семь месяцев и не догадывалась. Не понимаю, как это возможно, но она настаивала. Хоть Коррин и не пила алкоголь, мы боялись, что ребёнок будет маловесным и с пороками развития. Ничего подобного. Бриджет появилась на свет весом семь фунтов четырнадцать унций – красивейшая малышка, какую только можно увидеть.

С годами она стала ещё красивее. Я не сказал этого вслух – мне казалось, это прозвучит так же глупо, как «сладенькая».

Вместо этого я напомнил Спарки, что он обещал раскрыть две важные вещи.

– Ну, надо учитывать, какая была Коррин. Когда она входила в состояние гиперактивности – оно могло длиться часами или неделями, – она могла зациклиться на странной идее. Например, что на тёмной стороне Луны есть город. Или что «Титаник» вовсе не тонул, а всю историю придумали, чтобы прикрыть какой-то заговор, хотя какой именно – она так и не могла понять. Так что когда она привезла ребёнка ко мне через неделю после родов, сказала, что уезжает на какое-то время, а потом стала уверять, что уже четырнадцать месяцев не имела отношений ни с одним мужчиной, что забеременела без соития, – я решил: очередная фантазия. Она не была девственницей. Она не утверждала, будто явился ангел и возвестил рождение спасителя. Ей скорее было по душе верить, что тут замешаны те, кто живёт на тёмной стороне Луны, или новый протеиновый напиток, который она попробовала. Она всегда была наполовину потерянной, бедная девочка. Но за одно я готов поклясться ценой собственной души: Коррин не врала. Фантазии у неё были – назови это бредом, если хочешь, – но она не лгала. В тот день, когда она оставила мне ребёнка, она не была в гиперактивном состоянии – только растерянная и напуганная. Она верила в то, что говорила, хотя я знал, что это не может быть правдой. А потом шли годы, и Бриджет оказалась такой одарённой… Ну, как я сказал: Коррин не врала. И, может быть, на этот раз – каким-то образом – она также не бредила.

Несколько миль это ошеломляющее откровение вытесняло из головы всё остальное. И всё же, сколько бы я ни думал об этом, я не мог придать этому никакого смысла.

Когда мы проезжали Кортаро – на окраине Тусона, – Бриджет нарушила наше общее молчание:

– Ну, если мой отец спустился с небес, то я надеюсь, это был Люк Скайуокер, а не Джабба Хатт.

| 13 |

Окружённый четырьмя горными хребтами, Тусон лежал в высокогорной пустынной долине, которая когда-то была дном древнего моря. Первые люди поселились там вдоль реки Санта-Круз примерно двенадцать тысяч лет до той ночи, когда я приехал сюда, сидя на переднем сиденье рядом с водителем, – Спарки снова на заднем, а Бриджет Рэйнкинг за рулём. Мы полагались на её моджо: оно должно было притянуть нас к машине, способной заменить Buick, за которым очень скоро начнут охотиться.

Как море стало пустыней, так и через несколько тысячелетий город станет чем-то иным, нежели городом, – может быть, снова морем, а может, джунглями: всё проходит. Земля корчится в судорогах, когда смещаются её магнитные полюса: материковые плиты налезают друг на друга или уходят одна под другую, низины внезапно вздымаются, горы крошатся, и трёхтысячефутовые стены морской воды мчатся на сотни миль вглубь суши, сметая всё на своём пути. Есть ещё и тот факт, что пригодность планеты для жизни целиком зависит от солнечной активности: она может ослабнуть и вызвать ледниковые эпохи на тысячи лет, а может однажды вспыхнуть столь яростно, что вскипятит океаны и испепелит целое полушарие. И всё же мы, люди, с нашим высокомерием, думаем, будто способны строить вечные города, останавливать старение, контролировать климат и создавать утопию под дулом пистолета. Раньше я верил: именно подсознательное признание нашей истинной беспомощности перед космическими силами и объясняет безумную жажду власти, которая превращает стольких в убийц, насильников, воров и бесноватых идеологов. Для людей этого типа мелочная власть дарит иллюзию величия и питает даже глупую надежду на земное бессмертие.

Однако теперь, когда я знал, что в мире есть чудовища с дьявольскими намерениями, я задавался вопросом: какой процент человеческих страданий мы производим сами, а сколько – работа молчаливых Крикунов. С незапамятных времён легенды и верования включали демонов и прочих зловредных духов; может быть, отвергая прошлое в нашей постмодернистской гордыне, мы отбросили больше мудрости, чем невежества. Если завистливое человечество стремится к богоподобной власти и падает из благодати, то, возможно, когда-то и некая раса до нас поступила так же; возможно, мы делим этот сломанный мир с хищниками, которые прежде были существами света и надежды, но превратили себя в тварей, поклоняющихся внешней тьме и желающих, чтобы мир стал одним огромным кладбищем.

Вот какими Большими Важными Мыслями я был занят, пока подавлял отрыжку, навеянную свининой, – она всё равно прорывалась, шипя сквозь стиснутые зубы.

А тем временем нас протянуло через Тусон таким окольным маршрутом, что я начал подозревать: благодетель, одаривший нас психическим магнетизмом, просто издевается.

В коммерческом районе, когда мы остановились на светофоре, под фонарём на углу стояли шестеро мужчин – на вид от тридцати до пятидесяти. В костюмах и галстуках, явно купленных в обычном магазине, они выглядели слишком сурово для банкиров и слишком безвкусно для корпоративных топ-менеджеров. Судя по их деревянной осанке и щипанным, недовольным лицам, они могли быть юридической фирмой, ожидающей очередной катастрофической аварии – и пачки новых клиентов – на этом печально известном перекрёстке; или же президентами колледжей, съехавшимися на конференцию о насущнейшей необходимости запрещать книги.

Когда загорелся зелёный и они вошли на «зебру» – по двое, – я внезапно увидел их инаковость. Как и те, на стоянке дальнобойщиков, их лица – если это можно назвать лицами – и руки колебались между человеческим и нечеловеческим; истина их природы была невидима для других пешеходов, занятых ночной жизнью этого района. Первый взгляд на них – в ресторане – ошеломил и оттолкнул меня. Но второе появление задело более глубокую струну ужаса. Они были паразитами, только увеличенными до человеческого масштаба; и при этом действовали с такой же скрытностью, как те круглые черви, что способны проникнуть в человека, прикрепиться к стенкам кишечника и медленно разрушать хозяина, а он об этом даже не подозревает.

– Шесть Крикунов, – предупредила Бриджет Спарки.

Наблюдая, как они проходят сквозь поток полностью человеческих пешеходов, пересекавших улицу от дальнего угла, я задумался: не была ли вся человеческая история заражена этими существами – они плавали в цивилизации, как кровяные сосальщики в артериях и венах, питаясь нашей болью, а не плотью. Или, возможно, и тем и другим. Озноб, прокатившийся по мне, как будто рождался не в коже и мышцах, а в костях.

– Куда они идут? Что затевают? – спросил я.

– Если мы за ними пойдём, мы привлечём внимание к себе, – сказал Спарки. – Никакого элемента внезапности. Шесть червеголовых, нас трое. Можешь не сомневаться: в их портфелях что-то похуже бумажек.

Когда трое из Крикунов проходили перед нашим Buick, они повернули головы к нам; их разверстые пасти работали так, словно были выстланы обонятельными рецепторами, – и тогда один и тот же орган давал им и запах, и вкус. Кажущееся отсутствие глаз напомнило мне о том, что я когда-то читал про морских гребешков: они усыпаны десятками крошечных глаз, настолько маленьких, что мы и не воспринимаем их как глаза. Возможно, эти существа были устроены похожим образом; плоть вокруг вечно раскрытой, вечно ищущей пасти могла быть утыкана множеством глаз – точечных, как кончики карандашей, – и тогда они видели мир странно, но, возможно, получали даже больше данных, чем мы глазами. А может, человеческая форма, в которую паразит прятался, была не просто маской, но и действующим аватаром, через который он воспринимал мир теми же пятью чувствами, что и мы.

Из троих, чьё внимание мы привлекли, двое бросили на нас взгляд и пошли дальше. Но третий остановился прямо перед машиной и уставился на нас через лобовое стекло. У скрытого облика не было черт – и его лицо не выражало ничего, что можно было бы прочитать. Зато лицо человеческой маски, то возникавшее в фокусе, то снова расплывавшееся, выражало недоумение, почти подозрение: как будто существо чувствовало в нас что-то неправильное – неправильность, которой оно не могло дать названия.

Хотя сигнал ещё не сменился, я сказал:

– Нажми на клаксон, пусть уберётся.

– Недостаточно грубо, – сказал Спарки. – Покажи ему, что ты – номер один, Бриджет.

Она подняла руку к стеклу и одарила тварь средним пальцем.

Крикун остался непроницаем, но недоумение на человеческом лице растворилось в насмешливом оскале. Он отвернулся и торопливо догнал остальных.

– Почему это сработало? – спросил я.

Сзади Спарки сказал:

– Отвлекающий манёвр. Если они – сама сущность зла и подозревают, что в мире есть такие стражи, как ты и Бриджет… тогда они не ждут, что ты окажешься грубым, непристойным.

– Стражи? – сказал я. Это слово тревожило меня не меньше, чем недавний взгляд Крикуна. – Стражи чего?

Светофор загорелся зелёным, и Бриджет поехала дальше.

Когда ни она, ни Спарки не ответили, я повторил:

– Стражи чего?

– Может быть, всего, – сказала она.

– «Всего» – это в смысле…?

– Всего – в смысле всего, – сказала она. – Сейчас не время обсуждать нашу теорию обо всём этом, Куинн.

– А когда будет время?

– Время будет, когда будет время, милый.

– А когда я пойму, что «время»?

– Когда я скажу тебе.

– Ну да, – сказал я. – Я так и думал.

Она улыбнулась мне:

– Может, ты и сам становишься ясновидцем.

Проехав какое-то время в молчании, я сказал:

– «Стражи» звучит как работа на полный день – на всю жизнь. Может, мы не стражи. Может, нас просто отправили в поход… на квест.

– Мы стражи, – сказала Бриджет.

Мне не хотелось расставаться с идеей ограниченной занятости.

– Ну, то есть – великое и благородное путешествие, как у рыцарей в средневековых романах. Они уходили далеко, в странные земли, пока не находили Святой Грааль, или Ковчег Завета, или что там ещё, – а потом возвращались домой и несколько лет спокойно пили мёд, ели жареную ляжку дикого кабана и соревновались в метании копья.

– Мы стражи, – сказал Спарки.

– Ну, может быть, – сказал я. – А может, и нет. Поживём – увидим.

Наконец мы оказались в эклектичном квартале: безликие штукатуренные домики стояли бок о бок с очаровательными бунгало в стиле крафтсман, а через улицу маячили безвкусные издевательства над модерном средних веков. Бриджет почти остановилась. Мы медленно катились мимо тёмного дома, и она, глядя поверх меня в окно со стороны пассажира, уставилась на него так, будто этот дом должен был стоять на холме над мотелем Бейтса.

– Это Ноттингем, – сказала она загадочно.

– На Ноттингем не похоже, – сказал Спарки.

– Притяжение сильное.

– А что такое Ноттингем? – спросил я.

– Увидишь, – сказала она и прижалась к бордюру, припарковавшись через два дома от заинтересовавшего её жилища. – Мы с тобой пойдём внутрь вместе. Дедушка будет водителем на отходе, если понадобится. За рулём он маньяк, когда надо.

– Утешает. От кого нам может понадобиться уходить?

– От тех, кто, если поймает тебя на чужой территории, отпилит тебе ноги сабельной пилой и обоссут тебя, пока ты истекаешь кровью.

– У меня нет опыта общения с такими людьми, – сказал я. – Не думаю, что я вам сильно пригожусь.

– Глупости, Куинн. У тебя есть всё, что нужно, и я это знала – все эти два года, пока ждала, когда ты наконец появишься. Ты – то, что надо. И вообще, у меня такое чувство, что дома сейчас никого нет.

– А твоё чувство в таких вещах надёжно, как предчувствия?

– Ох, чёрта с два. Это скорее догадка.

Buick был настолько старым, что спереди у него стояла цельная лавка-сиденье. Между нами торчала её сумочка. Бриджет достала из неё пистолет, который заряжала раньше, пока мы говорили о тиграх, персиках и укачивании в машине.

– Мне тоже нужен пистолет? – спросил я.

– Ты умеешь им пользоваться?

– Не особо.

– Тогда пистолета тебе не будет, пока дедушка не научит.

– Лучше бы поскорее, – сказал Спарки. – Не хотелось бы видеть, как ему сносит голову – а это наверняка случится, если мы не снарядим парня как следует.

– Я не люблю ножи, – сказал я. – Они слишком… личные. Что у меня будет, если не будет пистолета?

– Твои мозги, – сказала она. – И этого хватит, когда у тебя есть ещё и я. – Она вынула из сумочки рулон синей малярной ленты.

– Это зачем?

Она улыбнулась и легонько ущипнула меня за щёку:

– Ты у нас вопросная мартышка, да, милый? Пойдём. – Она выбралась из-за руля, и дедушка пересел на её место, пока она обходила Buick сзади.

Будучи почти уверен, что мы не собираемся заниматься чем-то столь банальным, как красить комнату в целевом доме, я вышел, закрыл дверь и встретил её на тротуаре.

Вечер был тих, если не считать музыки, доносившейся из дома напротив. Вместо какой-нибудь мрачной разновидности оглушающего шума, которым нынче нарциссы пытают соседей, ночь была благословлена Моцартом, K. 488. Этот концерт я знал, потому что сестра Тереза была моцартоманкой, и это было её любимое произведение; она часто ставила его, пока мы изучали муравьёв и всякое такое. Летучие мыши бесшумно чертили над нами дуги, ловя в воздухе ничего не подозревающих насекомых; чёрные, припудренные лунным светом горы тянулись к звёздам, и эта музыка, казалось, просачивалась в пустынную тьму – словно из другого, лучшего мира.

Пока мы с Бриджет шли к дому, который её заинтересовал, – где, возможно, уже поджидали фетишисты ступней с сабельной пилой, – поднялся лёгкий ветерок. Над головой шептались пальмовые листья, когда мы подошли к парадной двери.

– Если я ошибаюсь и кто-то всё-таки дома, – сказала она, нажимая кнопку звонка, – мы просто скажем, что думали, что здесь живут Билл и Мэри Торгенвальд. Нам дали неверный адрес.

– Почему Торгенвальд?

– Звучит правдоподобнее, чем Смит.

– Эрик и Инга к Торгенвальдам подошли бы лучше, чем Билл и Мэри.

– Мои воображаемые друзья, – сказала она, – дети детей шведских иммигрантов, так что они уже в третьем поколении и полностью американизировались.

После того как она трижды позвонила и не получила ответа, она повела меня к задней части дома. Двор был отгорожен штукатуренными стенами и высокими кипарисами. В лунном свете трава казалась мёртвой и примятой, как ковёр.

Задняя дверь была на петлях слева и имела четыре стеклянные филёнки. Бриджет оторвала от рулона полоски синей ленты и начала заклеивать нижнее правое стекло.

– Ты собираешься разбить стекло, – тихо сказал я.

– Как можно тише, – прошептала она. – Билл и Мэри не обидятся.

– А если сигнализация?

– Не будет. Сигнализация означала бы, что тут есть что-то стоящее. Это последнее, что эти люди хотят внушить окружающим. Дом в плохом состоянии, помойка. Обычный вор не видит смысла связываться.

– Мы не обычные воры.

– Определённо не обычные.

Когда стекло было полностью заклеено, она начала бить по нему рукоятью пистолета – глухо, почти беззвучно. Треск едва слышался. Когда она надавила на ленту, растрескавшаяся филёнка выпала из рамы внутрь комнаты мягким стуком – не тем звуком, который ты связываешь с разбитым стеклом, если ты сосед.

Она просунула руку в проём, нащупала вертушку засова – и нашла. Я последовал за ней внутрь, продолжая криминальный марафон, немыслимый для мальчика из «Матер Мизерикордие».

Достав из кармана куртки мини-фонарик и прикрыв ладонью линзу, она повела лучом по кухне. Судя по грязному виниловому полу, переполненному мусорному ведру, засохшим на посуде коркам и открытой коробке пиццы, где лежали два заплесневелых куска, тот, кто жил здесь, не интересовался уборкой и не боялся болезней.

– Что это за кислый запах? – спросил я.

– Застарелая вонь марихуаны. Кто-то тут много курит травку.

Холодильник был забит разными сырами, мясной нарезкой и как минимум сорока бутылками Corona. В маленькой миске лежали четыре глазных яблока.

Мы молча уставились на глаза, и потом я сказал:

– Не думаю, что это настоящие глаза. Думаю, это… ну, одна из тех мерзких конфет, которые нравятся детям. Если бы это были настоящие глаза, их бы выковыряли из кого-то – они не выглядели бы такими идеальными и аккуратными.

– Ты прав, – сказала она – независимо от того, правда ли она так думала, – и закрыла холодильник. Она замерла, прислушиваясь, поворачивая голову влево и вправо. – С натасканным на атаку псом лучше всего двигаться медленно и не бросать вызов. И уж точно не поворачиваться к нему спиной.

Поскольку я всё ещё уговаривал себя, что эти глаза – из той же породы, что конфеты, похожие на зелёные сопли, конфеты, похожие на червей, и прочие мерзости, которыми дети доказывают свою храбрость, мне понадобилась секунда, чтобы осознать сказанное Бриджет.

– Натасканный на атаку пёс? Тут есть натасканный на атаку пёс?

– Может быть. Не уверена. Поживём – увидим.

Она вышла из кухни, и под её ногами что-то хрустело – какой-то мусор.

Я пошёл за ней в коридор; там деревянный пол был не чище, чем винил на кухне.

– И что ты сделаешь… выстрелишь в него, если он нападёт?

– Я никогда не выстрелю в собаку.

– Но если это совсем плохая собака…

– Нет плохих собак, Куинн. Есть собаки, которых люди научили делать плохие вещи.

– Это мило, и, вероятно, даже правда. Но, может быть, её натаскали убивать.

– Думаю, если бы меня должна была убить собака, я бы это предчувствовала, – сказала она. – А я не предчувствую.

– Ага. А я?

– Поживём – увидим.

| 14 |

В коридоре Бриджет распахнула дверь, и за ней открылась дощатая лестница, уходившая в подвал. В Аризоне, как и в Неваде, Калифорнии и других местах Американского Запада, у большинства домов подвалов нет: их ставят на бетонную плиту – разумно и для сейсмоопасных краёв, и для штатов, где земли хоть отбавляй. Исключение составляют многомиллионные особняки с домашними кинотеатрами, винными погребами и огромными гаражами под автоколлекции – там, где окна нежелательны. Дом, куда мы вломились, явно не из тех, где миллиардер-олигарх прячет Ferrari двенадцати разных цветов.

Она щёлкнула выключателем, и на гипсокартоне проступили водяные потёки и такие буйные фрактальные узоры плесени, что какой-нибудь коллекционер абстрактного экспрессионизма отвалил бы за них миллион долларов. На второй ступеньке три таракана занимались чем-то, что вполне могло быть ménage à trois. Испуганные светом и, кажется, смущённые тем, что их застали за порочным спариванием, они прыснули вниз по ступеням, выискивая тёмные щели, где можно было бы спрятаться от стыда.

– Там, внизу, – сказала Бриджет.

– Что – там?

– То, что нам нужно.

– День был тяжёлый. Мне нужно поспать. А там, внизу, я спать не собираюсь.

Спускаясь по лестнице, она сказала:

– Ночь ещё молода, Куинн. Сейчас даже девяти нет.

Она оставила меня в клине бледного света, льющегося из подвала: слева тянулся тёмный коридор, справа тянулся тёмный коридор, а возможность, что где-то здесь есть боевой пёс, по-прежнему не была опровергнута. Страх показаться трусом в глазах красивой женщины – одна из главных причин, почему мужчины идут на войну, лезут в клетку на бои, борются с аллигаторами и записываются на уроки бальных танцев. Я пошёл за ней вниз по ступеням. Пол-лиги, пол-лиги / Пол-лиги вперёд / Все в долине Смерти / Скакали шестьсот.

Вонь в подвале не была похожа ни на что, с чем мне доводилось сталкиваться: смесь гниющей плоти, канализации, прокисшего молока, детской рвоты и, возможно, ещё с полдюжины токсичных химикатов. Горло поднимало четыре-пять раз, будто в нём поселилось существо, которое рвалось наружу, – и каждый раз я умудрялся проглотить его обратно. Глаза слезились, нос жгло так, словно я вдохнул медицинский спирт, а у густого воздуха был такой мерзкий привкус, что я пожалел о наличии вкусовых рецепторов.

Давясь, как кот, пытающийся извергнуть комок шерсти, я сказал:

– Какого чёрта?

Мусор был навален повсюду – старые деревянные ящики, расколотые стулья, разбитые лампы, пара вёдер со сломанными ручками, велосипед без шин, картонные коробки с беспорядочными кучами пивных бутылок, несколько пупсов без конечностей, – но ничего органического, что могло бы гнить, я не видел.

– Это не естественная вонь, – сказала Бриджет. – Они её специально готовят и пропитывают ею всё пространство. Я уже встречала такое.

– Зачем им это?

Оглядев помещение, она сказала:

– Ну… чтобы никому и в голову не пришло, что здесь есть что-то ценное, чтобы никто не выдержал, чтобы задержаться.

– Кто? Кто это готовит?

– В этом доме – не знаю. Может, MS-13. Какая-нибудь центральноамериканская банда, что пользуется этим местом.

– Эти ребята обезглавливают людей ради забавы!

– Нет, не главным образом ради удовольствия. Это чтобы запугивать публику.

Она подошла к самой большой куче мусора у задней стены и принялась оттаскивать в сторону предмет за предметом.

– Это безумие, – сказал я.

– Мусор наваливают выше всего перед тем, что нужно спрятать.

– Нам надо убираться. Я не ожидал ничего такого.

– Куинн, я же тебя подготовила. Я рассказывала про сабельную пилу – как они будут мочиться на тебя, пока ты истекаешь кровью.

– Я думал, ты преувеличиваешь.

– Я не преувеличиваю. Мы не уйдём, пока не возьмём то, за чем пришли. Вонь не так уж страшна, если дышать ртом.

– Если я буду дышать ртом, меня вырвет.

– Тогда не дыши ртом. Помоги мне сдвинуть весь этот хлам.

Я прислушивался, не застучат ли по полу когти бегущего боевого пса. Я прислушивался, не вернутся ли головорезы из MS-13 – как те три медведя, – чтобы обнаружить, что Златовласка влезла в их дом. Поэтому я двигал мусор тише, чем Бриджет: она же, казалось, была уверена, что никто не вернётся в ближайшее время.

Мы наткнулись на крышку, похожую на люк, – прикрученную крышку приямка дренажного насоса. Мне это показалось разочарованием, а Бриджет, наоборот, обрадовалась.

– Похоже, что она прикручена, но это не так. Им всегда нужно быстро добраться до тайника, если понадобится.

Среди оттащенного хлама она вытащила ломик, который поначалу казался просто очередной рухлядью, но на самом деле был оставлен в мусоре именно для той цели, к которой она его и приспособила.

Когда она подсунула лезвие под край чугунной крышки, я сказал:

– Я могу сам.

– Я тоже, – весело отозвалась она и одним движением вывернула тяжёлую крышку из отверстия, откинула в сторону.

В яме лежал плотный ком белой ткани; она вытащила его и отложила в сторону.

– Огнезащита.

Дренажный насос сняли, приямок расширили. Стенки были выложены огнеупорным кирпичом на растворе.

Она направила луч фонарика в тайник, и внизу обозначились три дорожные сумки.

Я опустился на колени, сунул руку в отверстие и вытащил один из больших брезентовых мешков. Он был очень тяжёлый.

Бриджет расстегнула молнию на сумке и достала туго скрученные рулоны банкнот.

– Купюры по сто и по двадцать. Не меньше трёхсот тысяч долларов.

– Наркоденьги, – сказал я. – Грязные деньги.

– Значит, мы их украдём и сделаем на них добро. Твои монахини одобрили бы.

– Я не уверен. Почему они здесь? Зачем столько наличных – и сразу три сумки?

– Эти банды зарабатывают сотни миллионов в год. Может, какие-то банки в третьем мире им и доступны, но они по-настоящему не доверяют ни одному учреждению, которое согласится с ними работать. К тому же это бизнес на наличных, и им приходится прятать большие суммы тут, там и повсюду.

– Откуда ты это знаешь?

– От деда. Одно из того, чем он занимался, – охотился за такими уродами. Это было ещё тогда, когда таким, как он, позволяли наводить порядок, и политики с тёмной стороны не лезли под руку.

– Ты назвала это место «Ноттингемом». Почему?

– Робин Гуд действовал из Шервудского леса – а тот был в графстве Ноттингем.

– Воровал у богатых, чтобы отдавать бедным.

– Это современная версия. Он воровал у коррумпированных властей Ноттингема. В XII веке банков, какими мы их знаем, не было. Правители графства держали добычу в тайных комнатах, спрятанных погребах под картошку и тому подобном.

– Значит, тайник – это Ноттингем. А когда нужны деньги, психический магнетизм приводит тебя к нему.

Она ухмыльнулась.

– Круто, да? Теперь мы можем купить машину.

– А бедным ты что-нибудь отдашь?

– Увидишь.

Я вспомнил монету, которую нашёл на кухне давно заброшенного ресторана. Она стоила сорок тысяч. Сущая мелочь.

Она вернула рулоны купюр в сумку и застегнула её.

– Понесёшь за меня?

– А две другие ты оставляешь?

– Уроды скоро вернутся. У нас кончается время.

Я встревожился и сказал:

– Почему ты сразу не сказала?

– Я только что сказала.

Она быстро поднялась по лестнице, и я шёл за ней вплотную – прочь от вони, что внизу лежала, как тяжёлый туман. Когда мы вышли в коридор первого этажа, немецкая овчарка зарычала и оскалила зубы, которым позавидовал бы вампир.