Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

| 10 |

Есть знаменитая история о том, как бесов изгнали из людей и вселили в стадо свиней – и те тут же бросились в море и утонули. У нас с Бриджет и Спарки не было ни такой силы, ни свиней, ни моря поблизости, чтобы так же расправиться с демонами, которые явились поужинать на стоянку дальнобойщиков. Представляя предстоящую схватку, я видел себя изрешечённым пулями: скольжу по полу, усыпанному всевозможной жареной едой, и с размаху плюхаюсь лицом прямо в несколько разлитых порций бананового кремового пирога.

Я не считаю никакую смерть поводом для смеха. Однако я ожидаю, что уже после собственной кончины, оглядывая обстоятельства моего убийства – а я уверен, что это будет убийство жестокое, кровавое, – я в той или иной степени сочту их нелепыми и, вероятно, даже забавными. В конце концов, человеческое представление одновременно и трагично, и комично. Те, кто не способен уловить в нём юмор, не в состоянии постичь и подлинный ужас происходящего; а значит, они не понимают ни жизни, ни того, куда она их ведёт. Возможно, это и есть благословение, но мне так не кажется. Говорят, что неведение – блаженство. А я думаю, неведение – мать крайностей: оно гарантирует либо бесцветную, скучную жизнь, либо страстную, вдохновенную приверженность той или иной разновидности глупости.

Так что каждый из нас съел ещё по две мини-порции слайдеров с рваной свининой, мечтая, чтобы они были побольше. Пока двое Крикунов – массовых убийц – ждали, когда ресторан заполнится настолько, чтобы жертв набралось побольше, мы ели молча. У нас не было времени спокойно закончить ужин и обсудить состояние современного интерпретативного танца – или что бы там ещё мы обсуждали при менее нервных обстоятельствах.

Бриджет вытерла руки салфеткой, аккуратно сложила её, положила рядом с тарелкой и сказала:

– Логичнее всего уйти из ресторана в сторону от кухни. Когда мы двинемся к заднему выходу, эти двое червеголовых могут насторожиться.

– Значит, ты правда думаешь, что они знают: такие, как мы, могут видеть их настоящими?

– Может быть, – сказал Спарки. – Но если да, похоже, они всё равно не умеют определять, кто именно из людей – видящий.

– Однако, – сказала Бриджет, – по природе своей они крайне подозрительны. Посмотришь на одного с отвращением – и рискуешь вызвать агрессивную реакцию быстрее, чем если начнёшь распевать гимн на обеде преподавательского состава колледжа. Так что нам придётся разыграть небольшой спектакль. Ты понимаешь, что я задумала, дедушка?

– Палома, – сказал Спарки.

– Раз мы не будем проходить через кассу, оставь денег с запасом: за весь счёт плюс чаевые. Мы не хотим кинуть Дарлин. Мы и так уже испортим ей вечер.

– Какой спектакль? – спросил я. – Что я должен делать?

– Просто держись рядом, у нас за спиной, – сказал Спарки, отсчитывая купюры из бумажника. – И не говори вообще ничего. Особенно не говори «сладенькая».

– Подождём, пока хостес поведёт кого-нибудь к столику ближе к задней части. Будь готов двигаться быстро, чтобы всё совпало по времени, – сказала Бриджет.

Бриджет и Спарки казались пугающе спокойными, а я надеялся выбраться из этого с чистыми шортами.

– Зал наполняется. Свободных столиков почти не осталось.

Подхватив свою большую сумку и расстегнув молнию, Бриджет сказала:

– У нас ещё есть немного времени.

– Ты уверена?

– Если бы я не была уверена, я бы визжала, как маленькая девчонка, и мчалась к выходу.

Я предупредил её:

– Я, по-моему, в одной минуте от того, чтобы сделать именно так.

Минута прошла, и я не устроил представления.

Когда хостес появилась в центре зала, пробираясь между столиками (а не вдоль кабинок), и за ней тянулась молодая пара, Бриджет закинула ремни сумки на правое плечо и сдвинулась к краю сиденья.

– Подожди… подожди… сейчас.

Она выскользнула из кабинки. Спарки последовал за ней, и я – за ним. Я сказал себе, что раз меня не сожрали койоты, когда я лежал в корзинке-младенческой люльке, значит, мне суждено выжить ради чего-то более важного, чем успеть слопать пару слайдеров с рваной свининой на аризонской стоянке дальнобойщиков – и тут же быть расстрелянным червеголовыми.

С исступлённой точностью рассчитав траекторию, Бриджет пошла наискось между столиками – будто единственная её цель: перехватить хостес. Лишь самые подозрительные Крикуны могли бы заметить, что в то же время, когда она приближается к ним, её правая рука уже внутри раскрытой сумки.

– Простите, пожалуйста, – сказала она, помахав левой рукой и говоря чуть громче, чем нужно. – Палома сегодня на кухне?

Хостес собиралась остановиться и ответить, но Бриджет взяла её под руку и повела дальше с такой невозмутимой уверенностью, что это выглядело совершенно естественно.

– Нет-нет, я не хочу вас задерживать. Я подруга Паломы. Можно я на секунду загляну на кухню – сказать ей, какую потрясающую работу она делает?

Хостес попыталась возразить, что кухня закрыта для посетителей, но Бриджет сделала вид, будто неправильно поняла, и ответила достаточно громко, чтобы её цели услышали:

– О, это так мило. Палома – настоящее сокровище. Я всего на полсекунды.

Когда они подошли к пустому столику, к которому хостес вела ту молодую пару, Бриджет отпустила её и последние несколько шагов преодолела прямо к кабинке у входа на кухню. Спарки шёл за ней, но когда она приблизилась к Крикунам, он резко ускорился и оказался рядом, выдёргивая пистолет из-под пальто, – ровно в тот миг, когда она достала свой из сумки. Один из студентиков-монстров выхватил из клетчатой сумки-тоут на сиденье рядом с ним пистолет с удлинённым магазином – патронов, наверное, на двадцать. Второй начал отдёргивать полу пальто, чтобы вытащить оружие, – но они опоздали.

Залп в упор, который Бриджет и Спарки обрушили на этих двоих, вызвал в ресторане вспышку паники. Посуда и приборы звенели по полу, падали стулья, люди пронзительно кричали, ныряя под столы или бросаясь к ближайшему выходу. Таков градус нашего странного времени: реакция была мгновенной и всеобщей – словно каждый присутствующий годами ждал именно этого момента.

Оставив в кабинке двух мёртвых «чего-то-там», Бриджет и её дедушка тут же направились к распашным дверям рядом с кухней – и исчезли за ними.

Проходя мимо окровавленной кабинки, я увидел, что эти странные существа больше не колеблются между видом студентиков и червячной безликой сущностью. Почему-то после смерти их тела зафиксировались в человеческом режиме – что было бы крайне неудобно, если бы нас когда-нибудь заставили отвечать в суде за их казнь. Я мог бы усомниться в том, что действительно видел монстров, – но оружие, которое они принесли с собой, и десять-двенадцать запасных магазинов, высыпавшихся из опрокинутой сумки, подтверждали их намерения, а заодно и то, что чудовища, которых мы с Бриджет видели, не были иллюзией.

Я проскочил в распашные двери и увидел, как мои спутники мчатся к дальней части огромной кухни. Персонал смотрел на нас широко раскрытыми глазами – скорее озадаченно, чем испуганно. Кулинарная какофония кухни частично заглушила выстрелы. Работники были в состоянии такого полного… нонплюса – если, конечно, мне не прилетит за то, что я употребил это словечко.

Мы выскочили наружу и понеслись вдоль задней стороны гигантского здания – оно занимало несколько акров. Наверное, Бриджет оставалась столь же лучезарной, как всегда, ничуть не менее сияющей, чем римская богиня Диана. Она и впрямь была гибкой и быстрой – даже если учесть, сколько рваной свинины успела в себя отправить. Но бегать с ней под луной после охоты оказалось куда менее романтично, чем я себе представлял, – и уж точно не мистично.

Я думал, мы никогда не обогнём здание и не доберёмся до парковки без погони, никогда не добежим до Buick, не будучи схваченными охраной стоянки. Я ошибался. Спарки забрал у меня ключи и сказал, что поведёт сам; Бриджет собиралась сесть впереди. Я нырнул на заднее сиденье, захлопнул дверь и лежал, судорожно хватая воздух, поначалу держась ниже окон – на случай, если где-то рядом окажутся ещё Крикуны и откроют по нам огонь.

Когда-то давно.
Мальчик, отец, муравьи

Моим лучшим другом в приюте был Литтон Ормонд – хотя его настоящие имя и фамилию знали только монахини и я, да и я сам узнал их лишь спустя почти год, когда он уже был моим соседом по комнате. Жил он у нас под именем Питер Клавер, которое сёстры выбрали по причинам, понятным им куда лучше, чем мне; Питер Клавер – это святой, который в начале XVII века кормил африканских рабов в Колумбии и отчаянно добивался их освобождения. Литтону, он же Питер, было девять, когда он попал в «Матер Мизерикордие», на год больше, чем мне, и следующие три года он присматривал за мной так, словно был мне старшим братом. Он не был ни сильным, ни крутым, но был стойким и храбрым.

Когда он наконец рассказал мне свою историю – поздней ночью, когда мы оба не могли уснуть, – я смотрел на него с благоговением: он выдержал ужас, который я не мог даже представить себе, не то что пережить. И я знал, что всё это правда, потому что годом раньше это было сенсацией для СМИ.

Корбетт Ормонд, отец Литтона, поднимал руку на жену. В мае того года, когда Литтону исполнилось восемь, его мать, Роксанна, ушла от мужа, подала на развод и переехала к своим родителям – Марку и Лоре Роллинс.

Хотя Корбетт не оспаривал развод, не угрожал жене и даже отдал ей единоличную опеку над сыном, словно это ничего для него не значило, ярость в нём кипела. Вспыльчивый и мстительный, он при этом умел ждать и был хитёр. Полгода он не связывался ни с бывшей женой, ни с сыном, чтобы они почувствовали себя в безопасности. В День благодарения, когда Роксанна, её брат, её сестра и их дети собрались в доме Роллинсов на ежегодный праздничный ужин, Корбетт явился. Он застрелил семерых взрослых и четверых детей, пощадив лишь Литтона.

Вместо того чтобы забрать мальчика с собой, он заставил его стоять в самом центре бойни и сказал:

– Это произошло из-за тебя, Литтон. Когда ты выбрал её, а не меня, ты убил их всех. Теперь живи с этим, мальчик.

Мы знаем это потому, что Корбетт оставил видеозапись – злобную, бессвязную тираду, настолько леденящую, что новостные СМИ достигли новой степени мерзости, наживаясь на том, что упорно называли его «манифестом», хотя это не было манифестом ни в каком смысле – просто безумный бред.

Литтон вызвал полицию.

Поскольку Корбетт оставался беглецом и внушал страх, службе опеки оказалось невозможно пристроить Литтона в какую-либо приёмную семью дольше чем на несколько недель. Несколько месяцев его перебрасывали из дома в дом, пока он не попал в приют – спрятанный под новым именем.

Он рассказал мне свою историю только один раз. По взаимному, негласному соглашению мы больше к этой теме не возвращались. Я помню, каким был его голос, когда он говорил: в нём не было ни страха, ни скорби, ни злости, ни горечи – только приглушённость и благоговение, почти как тот смиренный, утихший тон, которым сёстры говорили о тайнах Страстей Господних или розария.

Я часто ломал голову: почему из всех детей в приюте он доверился только мне. Учитывая то, куда потом повернула моя жизнь, я иногда думаю: не почувствовал ли он, что мне суждено однажды жестоко столкнуться с жестокими душами, которые унесут у нас весь покой и всю надежду.

Некоторые ночи он плакал во сне. Наяву он никогда не плакал – ни о потерянном, ни о том, что увидел. Но во сне из него выжимались слёзы – и жалкие звуки страха и горя.

До того как он стал моим соседом по комнате, у меня был ночник: я думал, что во сне меня кто-то выслеживает, но причинить вред может только в темноте. В тусклом свете я часто пододвигал стул к кровати Литтона, когда его мучили самые тяжёлые кошмары, и сторожил его. Я обнаружил, что, если говорить с ним самым тихим шёпотом, я могу достучаться до него, не разбудив, и мягко вывести из кошмара – в спокойный сон.

Тем временем Корбетт Ормонд обрился наголо, отрастил бороду, залёг на дно, жил под другим именем и торговал наркотиками. Он начал новую жизнь, но новым человеком стать не смог. Он не употреблял то, что продавал, потому что единственными наркотиками, от которых его действительно пьянило, были злость и обида. Полиция так и не узнала, как Корбетт выяснил, где его сыну дали убежище.

«Матер Мизерикордие» стояло на одном конце квартала, а «Итальянские деликатесы Беллини» – на другом. Мы, дети, получали скромные карманные деньги и могли покупать в «Беллини» конфеты, печенье или другие лакомства – но только если с нами шла одна из сестёр.

В тот день сестра Маргарет повела в «Беллини» четверых детей. Я благодарен Богу, что меня среди них не было, но Литтон был одним из четверых. Позже мы решили, что Корбетт следил за приютом, потому что он вошёл в магазин вслед за ними.

Пока дети стояли у кассы, держа маленькие пакетики с любимым печеньем, Корбетт подошёл и спросил:

– С кем эта сука, твоя мать, спала у меня за спиной?

Двенадцатилетний Литтон повернулся к отцу, и Корбетт сказал:

– Ты совсем на меня не похож, – и застрелил мальчика.

Корбетт перевёл пистолет на сестру Маргарет – веснушчатую рыжеволосую, такую же ласковую, как и застенчивую; молодую, набожную, тихую; беспомощную в этих обстоятельствах, как хромой котёнок на пути скоростного поезда. За прилавком стоял Майкл Беллини, сын владельца, – там держали оружие на случай ограбления. Майкл первым выстрелил быстрее, чем Корбетт успел сделать второй выстрел; он остановил убийцу прежде, чем сестра Маргарет стала бы ещё одной жертвой.

На «Матер Мизерикордие» опустилась глубокая духовная тьма, и всех, кто был в его стенах, потрясла эта трагедия. Сердца и умы со временем исцеляются – в этом милость человеческой природы. Мой разум исцелялся медленнее, чем у других, и впервые в жизни я – самый счастливый из детей – соскользнул в депрессию. Я не мог понять, почему такое зло может обрушиться на кроткого мальчика вроде Литтона, почему мир устроен так, что допускает подобное. Я был подавлен – вне той надежды, которую ещё можно упражнять в настоящем, – печален и измучен.

Сестра Тереза, получившая докторскую степень по психологии и помогавшая многим детям и взрослым пережить тяжёлые времена, не могла достучаться до меня ни инструментами психологии, ни догматами своей теологии. Она неизменно оставалась терпеливой, но часто раздражалась на меня. Её красивая кожа цвета красного дерева, так контрастировавшая с белым монашеским облачением, обычно скрывала выступивший румянец досады, но я всё равно его видел.

Через несколько недель, когда я пришёл к ней в кабинет в назначенное время, оказалось, что она обзавелась муравьиной колонией: коробом высотой в два фута и длиной в четыре, со стеклянными стенками – чтобы мы могли наблюдать, как крошечные обитатели ведут свои дела. Ещё у неё был документальный фильм на DVD о муравьях и несколько книг о них.

– Следующую неделю мы будем изучать муравьёв. Только муравьёв. Часами и часами каждый день. Мы с тобой вместе – и ты один.

– Почему? – спросил я.

– Это ты должен понять сам, Куинн. Ты умный мальчик, более образованный, чем большинство одиннадцатилетних. Я уверена, озарение придёт к тебе скорее раньше, чем позже.

– Это всего лишь муравьи, – сказал я с ноткой безразличия.

– А для муравья ты всего лишь ступня.

Я нахмурился.

– Ступня?

– Это всё, что они в тебе видят – если вообще успевают увидеть хоть это, когда ты на них наступаешь. Но ты ведь не только ступня, правда?

Мы изучали несколько представителей семейства Formicidae: архитектуру и организацию их колоний, касты, на которые они делятся, задачи, которые выполняет каждая. Крылатая матка. Бескрылые рабочие самки. Самцы, которые существуют лишь затем, чтобы оплодотворить – и умереть. Те, кто выращивает источники пищи. Воины.

Возможно, начиная с муравьёв, я начал понимать: всё на свете – каким бы ничтожным оно ни казалось – куда сложнее и увлекательнее, чем выглядит поначалу.

И всё же ничто из того, что я узнал о муравьях, не могло вылечить мою депрессию. Когда я не занимался насекомыми, я почти ничего не делал – лишь находился во сне уныния, по двенадцать часов и больше каждый день.

Когда сестра Тереза решила, что мы изучили муравьёв до той точки, где дальше уже отдача будет падать, она спросила, хотел бы я быть муравьём.

– Нет, – сказал я.

– Почему?

– Они ничего не делают, кроме как работают.

– И это всё? – спросила она. – Ты не хочешь быть муравьём потому, что они слишком много работают?

– Да. И я бы всё время боялся, что какой-нибудь мальчишка наступит на меня.

Сестра Тереза вздохнула.

– Ладно, значит так. Ты крепкий орешек, Куинн Киксильвер, но мы тебя расколем. Дальше будем изучать птиц.

Часть вторая

Грязные деньги, бойцовые псы и спёртлы

| 11 |

Строго держась в пределах разрешённой скорости, мы шли на юг по межштатной автомагистрали I-10, и я, приподнявшись на заднем сиденье, смотрел на поток машин, что мчался мимо нас, и на поток, что нёсся на север, – на россыпь огней в темноте индейской резервации Гила-Ривер Бапчул, на дорожный знак, сообщавший расстояние до Каса-Гранде, Элоя и Тусона. Будь я просто гордым жителем Штата Гранд-Каньона и бывшим автором журнала Arizona!, всё это показалось бы мне таким же привычным, как собственное лицо в зеркале. Но в этот раз царства природы и людей были пронизаны тайной. Раньше я мог бы праздно гадать, кто едет во всех этих проносящихся мимо машинах. Теперь же я мрачно думал о том, какие адские твари могут путешествовать в ночи, куда они направляются и какие зверства собираются совершить.

Бриджет вытащила из-под своего сиденья коробку с патронами. Она принялась перезаряжать свой пистолет – и тот, которым пользовался её дедушка.

Мы некоторое время ехали молча. Наверное, она и Спарки прокручивали в голове, как сцена в ресторане могла бы сложиться куда хуже – и как мы трое могли бы лежать среди десятков других убитых. Это уж точно была мысль, которая терзала меня милю за милей.

Наконец я сказал:

– У них наверняка стоят камеры. Мы попали на запись.

– Если качество хоть сколько-нибудь приличное, – сказал Спарки, – через пару часов ISA снова будет у нас на хвосте.

Я спросил:

– А машина? Может, у них есть запись, как мы бежали к Buick.

– Машину придётся бросить, – сказала Бриджет. – Дедушка, думаю, мне лучше зарядить два запасных магазина.

– Четыре, – сказал он. – Мы не можем бросить Buick, пока не раздобудем новые колёса, а их мы вряд ли найдём, пока не выберемся в более оживлённые места. До Тусона – может, часа полтора. Как только окажемся поблизости, ты или Куинн сядете за руль – и посмотрим, что нам даст психическое притяжение. – Он бросил на меня взгляд в зеркало заднего вида. – Мы говорим «психическое притяжение», ты говоришь «странный магнетизм». Кар-тош-ка, ка-рто-шка; поми-до-ры, по-мидо-ры.

Я спросил Бриджет:

– У тебя тоже это есть?

– Это полезно, – сказала она, – хотя бывает и опасно. Иногда оно приводит меня к тому, что мне нужно, – даже если я осознаю эту потребность лишь подсознательно. А иногда оно заводит меня в большие неприятности.

Спарки сказал:

– Как с тигром.

– Нет, тигр был классный. Я думала о бомбовой фабрике, – сказала Бриджет, вставляя патроны в запасной магазин.

Я сказал:

– Психический магнетизм привёл тебя к тигру?

– Эй, – сказал Спарки, – мне нравится. «Психический магнетизм». Звучит лучше, чем оба других варианта.

Я повторил:

– Психический магнетизм привёл тебя к тигру?

– Мы отдыхали немного в Джорджии…

– Был сезон персиков. Обожаю их персики, – сказал Спарки.

– …и какой-то идиот незаконно купил тигрёнка, чтобы держать дома. Он быстро вырос…

– Персиковый пирог, персиковый коблер, персиковое варенье…

– …и сбежал. Страшная новость. И, ну, я всегда…

– Персиковый крем, персиковые тарталетки – что угодно с персиком.

– …всегда восхищалась тиграми…

– Моя Жанетт была из Джорджии – и сама была настоящим персиком.

– …но я не знала, что меня тянет именно к тигру.

Исчерпав тему персиков, Спарки сказал:

– Едем мы, значит, по дороге, по обе стороны лес, и Бриджет вдруг требует остановиться. Я решил, что её укачало.

– Меня никогда не укачивало, – сказала Бриджет.

– Всему бывает первый раз. Я съезжаю на обочину – и она выскакивает из машины и несётся в лес.

– Притяжение было невероятно сильным. Я не могла сопротивляться.

– Я бросился за ней, и когда догнал – она стоит спиной к дереву, тигр на неё рычит, а единственное оружие у меня – четырёхдюймовый рип-блейд.

– Без мелодрамы. Альфонс не рычал – он урчал.

– Посмотрел на меня злобно, – сказал Спарки.

– Может, ты это заслужил: махал там ножом, – сказала Бриджет.

– Я всё равно говорю: могло закончиться хуже.

– Но не закончилось.

– Могло.

– Не могло.

– Я бы с ним подрался, если бы пришлось.

– Я знаю, Спарки. Ты доблестный воин.

Они умолкли, и я подождал, но в конце концов спросил:

– И что было дальше?

– В смысле, с Альфонсом? – спросила она.

– А о чём ещё я могу спрашивать?

– Ну, мы вывели его из леса, уговорили забраться на заднее сиденье и отвезли в ближайший приют для животных.

Я сказал:

– Ладно, хватит – что вы недоговариваете?

– Недоговариваем? Ничего. Альфонс был домашним.

– Полу-домашним, – поправил Спарки. – Ни один тигр никогда не излечивается от дикости полностью.

Бриджет пренебрежительно фыркнула:

– Альфонс был таким же диким, как тот тигр, который продаёт хлопья к завтраку. Как его зовут?

– Тони, – сказал я.

– В те времена я фанатела от Frosted Flakes, – сказала она.

Я спросил:

– «В те времена»? Когда это было – с Альфонсом?

– Лет десять назад. Мне было девять.

Спарки сказал:

– Вообще-то одну деталь про Альфонса мы всё же упустили. Замороженный крем.

– Точно, – сказала Бриджет. – По дороге в приют мы проезжали Dairy Queen, и я просто знала, что Альфонсу это понравится, – так что мы остановились.

– Ему понравились три больших рожка, – сказал Спарки. – Я был уверен, что его сейчас вырвет.

– Дедушка до ужаса боится, что ему придётся убирать за кем-то, кого укачало в машине, – сказала Бриджет.

– Я бы лучше просто выкинул машину и купил новую.

Она протянула руку и похлопала его по плечу:

– Но этот страх ненормальный – ведь с тобой такого никогда не случалось, милый.

Мне удалось отмотать разговор назад:

– То есть психический магнетизм у тебя уже был в девять?

Бриджет спросила у дедушки:

– А у меня когда началось?

– Магнетизм – когда тебе было семь, почти восемь. А то, что связано с животными, я впервые заметил, когда тебе было около четырёх.

Я вспомнил то, что они рассказывали об оленях, заглядывающих в их окна, о белках, которые ели у них с рук, и о лисе по кличке Кэри Грант, что составляла им компанию, свернувшись клубком на кресле-качалке на заднем крыльце.

Меня мучило чувство собственной неполноценности, и я сказал:

– Тебе семь, когда появляется магнетизм, а мне девятнадцать. Ты начала видеть Крикунов два года назад, а я увидел их впервые только сегодня. Ты – Доктор Дулиттл уже в четыре, а я ни разу в жизни ещё не разговаривал с животным.

Бриджет повернула голову и посмотрела на меня:

– Я уверена, что у тебя нет задержки развития, Куинн. Кем бы мы с тобой ни были, похоже, наши способности приходят к нам только тогда, когда они нам нужны. Живя в уюте и безопасности под крылом у чудесной компании монахинь, ты просто не нуждался в своих дарах так рано, как нуждалась я. И вообще, иногда животные мне кое-что сообщают, но они не разговаривают. Это скорее слияние сознаний – образы и чувства.

Я сказал:

– А-а. Подумаешь, слияние сознаний. Пустяки. Какие ещё у тебя есть способности?

– Боюсь, никаких. Нет у меня рентгеновского зрения. Летать не умею.

Я сказал:

– Ты обращаешься с пистолетом так, будто он – продолжение твоей руки.

– Это не дар. Это тренировка. Дедушка знает всё про оружие. Каждой девочке нужен свой Спарки.

Я сказал, обращаясь к затылку её дедушки:

– А вы научились всему про оружие, когда были «чем-то»… или когда были «чем-то ещё»… или когда были «каким-то третьим чем-то», о чём вы не говорите?

– Именно, – сказал он, как я и знал, что он скажет.