Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

– Я знаю эту женщину. Её зовут не Камилла. Это Энни Пайпер. Она была моей подругой. Она не вещь, чтобы ею пользовались. Она драгоценна.

Если Бриджет, Пантея или Спарки и удивились, никто этого не показал. Мы знали, что идём по пути смысла; и то, что он внезапно стал личным, лишь подтвердило ощущение, что наша дорога может оказаться поиском какого-то предмета искупления.

– Веди нас к Боди Эммериху, – потребовал я у Тимоти, – иначе эти Мужики в шоковых ошейниках проведут вечер, оттирая твои мозги со стены.

| 34 |

Психический магнетизм привёл бы нас к Боди Эммериху; возможно, вывел бы и Уинстон, но вряд ли кто-то из них стал бы таким же быстрым проводником, как Душа Тимоти с пистолетом у черепа.

В вихре моей ярости я ожидал, что мои спутники могут осудить этот необдуманный поступок, но все трое выхватили оружие, и никто не возразил. Они были так же взбешены, как и я. К тому же мы все разделяли тревогу: день вот-вот кончится, и задачу перед нами могли осложнить восемьдесят семь других детей души, которые высыплют из своих комнат – под влиянием чего угодно – и, встревоженные, бросятся защищать улей и гуру мимолётного и избыточного, потратившего миллиарды на создание этого места.

Кнопка, спрятанная в наличнике, сняла электронный замок, и сегмент золотистой обшивки из древесины амбойны в третьем из трёх больших общих залов сдвинулся в сторону. Вниз, на самый нижний уровень здания, уходила лестница.

Отвечая и на мой вопрос, и на настойчивое давление дула Glock в череп, Тим сказал:

– Да, один, он будет один – и ночь ещё не пришла. Мы должны взбунтоваться против циркадного ритма, который твердит, будто дневной свет – это жизнь, а ночь – смерть или её предвкушение. Это конструкция злой стороны двуполярной Природы, Королевы Пустоты. Королева служит тем корпоративным хозяевам, которые хотят, чтобы мы вырабатывали свои жизни по их табельным часам и превращали нас из альфа-излучателей в гамма.

Спускаясь по лестнице, я с тоской думал о том, сколько людей, родившихся со способностью к интуиции и умением рассуждать, строят жизнь не разумом, а голыми эмоциями. Скольких подхватывает поток наглой лжи и уносит течением злобных фантазий – так далеко от берега истины, что они уже и не видят его. В наше время они повсюду – управляемые теми, кто учит их бояться того, что им не угрожает, и с радостью принимать идеи и силы, которые лишат их цели, смысла, безопасности – а рано или поздно отнимут и жизнь.

Лестница закончилась круглым вестибюлем футов двадцати в диаметре – ещё более роскошным, чем пространства уровнем выше. Потолок был покрыт сусальным золотом и инкрустирован, как мне показалось, рядами настоящих сапфиров. Стены обшивали объёмные многослойные кристаллические панели; сквозь них проходил янтарный свет неизвестного источника и бросал на нас призматические узоры, так что мы выглядели как головоломки, собранные из остроугольных геометрических фрагментов.

Нас должны были ошеломить – но не ошеломили.

Душа Тимоти сказал, что дверь слева ведёт в комнаты, где, по его выражению, «расквартированы» люди из Особого отбора, – тогда как правильнее было бы сказать: заключены.

Дверь в квартиру Эммериха была справа. Тим умолял: сканер отпечатков, управляющий замком, реагирует только на руки Эммериха или на руки двух врачей, которые по собственному выбору и за семизначные гонорары живут в Оазисе.

Как и у главного входа, Пантея приложила ладонь к преграде – и силой, вложенной в неё, сняла замок и распахнула дверь.

С пистолетом у виска Тим не выказал ни одного явного признака страха. Теперь же, переступив порог святилища Света, он заметно задрожал и побледнел под загаром. Это была дрожь благоговения – того самого благоговения, которое, по замыслу, должны были испытать мы, но не испытали. Когда этот ребёнок души коснулся двумя пальцами лба, губ и сердца, моя презрительность смягчилась жалостью. Его зависимость от Пути была хуже любой наркомании. Он наверняка потерян навсегда – без дороги назад, к рациональному существованию.

Внутри квартиры к цели нас вели лёгкая музыка, голоса, аплодисменты, короткая вспышка смеха. Телепередача.

Комнаты были дворцовыми по отделке, пусть и не по размерам. Но меня настолько утомила демонстративная роскошь жизни Эммериха, что ничто уже не интересовало, кроме того, чтобы найти этого императора тьмы, называвшего себя Светом.

Хотя он жил днём как ночью, сейчас, когда клонящееся солнце скоро станет для него рассветной отметкой, он не завтракал. Мы нашли его в ослеплённом неоном зале игровых автоматов: не меньше дюжины пинбольных машин, ранние отдельные консоли вроде Ms. Pac-Man и Galactic Invaders. На одной из стен висел большой телевизор, а перед ним стояла тумба-подиум. Эммерих стоял у неё боком к нам – босой и, возможно, голый под красным шёлковым халатом. Он смотрел на большой экран; одна рука зависла над белой кнопкой размером и формой с половинку апельсина. Он смотрел, похоже, классический выпуск Jeopardy!, который вёл сорокалетний Алекс Требек.

Когда мы вошли в комнату, один из участников сказал:

– «Знаменитые малютки» за сто.

Алекс сказал:

– В этом фильме 1986 года Стив Мартин сыграл придурковатого зубного врача.

Боди Эммерих ударил ладонью по кнопке, прозвучал зуммер, и он почти выкрикнул правильный ответ на секунду-другую раньше участника на экране:

– Что такое «Магазинчик ужасов»?

Зал зааплодировал, а я застыл в странной двойной хватке ярости и недоверия; мои спутники тоже оцепенели от увиденного. Найди я Эммериха растянувшимся на полу – он бы играл со щенком и сюсюкал с ним младенческим лепетом, – я бы подумал: Ну да, Гитлер любил животных; даже психопаты тают от милых щенков. Но увидеть этого работорговца, серийного насильника и, вероятно, убийцу – с такой детской радостью, увлечённого Jeopardy! – означало: зло, которое он творит, совершается с легкомысленным намерением туповатого мальчишки, которому не хватает ума осознать последствия своих поступков; саванта телешоу, чья энциклопедия мелких фактов выдаёт ум, являющийся всего лишь складом бессмысленных сведений, где нет способности отличать добро от зла. И всё же он не был глуп. Возможно – нравственно недоразвит. Или совесть его разъела раковая опухоль нарциссизма.

Участник сказал:

– Алекс, «Знаменитые малютки» за двести.

Алекс сказал:

– Джоди Фостер сняла и сыграла главную роль в этом фильме 1991 года о матери из рабочего класса, которая борется за опеку над своим одарённым ребёнком.

На слове «опеку» Эммерих вдавил ладонь в зуммер и выкрикнул:

– Что такое «Маленький человек Тейт»?

Участник повторил его ответ, и зал снова зааплодировал.

– Выключи, – потребовал Спарки.

Эммерих ничуть не удивился: он воспользовался управлением Crestron, чтобы приглушить звук, хотя телевизор не выключил. Он знал, что мы здесь, с той секунды, как мы вошли в зал.

Он повернулся к нам. Лет пятьдесят с лишним. Худой, загорелый, ухоженный. В волосах – лишь несколько седых искр. Руки – длиннопалые, как у концертного пианиста, и мощные, как у баскетболиста; руки джентльмена-душителя. Он был красив той бесполой красотой, какой часто обладают ведущие детских передач: черты мягкие, без острых углов. Выразительные глаза тёплого янтарно-карего цвета, взгляд прямой. В него легко было поверить как в человека нежнейших чувств – так же легко, как поверить, что голодный волк в дикой природе всего лишь собака, которая вильнёт хвостом, если протянуть к ней заботливую руку.

– Тимоти, – сказал он, – это будет улажено. Можешь идти.

– Нет, – сказал я. – Не может.

– Иди, дитя, – сказал Эммерих. – Я не виню тебя.

С оружием или без, Тим намеревался исполнить приказ хозяина. Он отвернулся от меня и направился к выходу – без сомнения, чтобы предупредить других: Оазис взломан.

Я шагнул за ним, быстро перехватив Glock. обратным хватом. Держа его за ствол, я со всей силы опустил рукоять на голову Тимоти. В этот удар ушла вся моя ярость; я врезал сильнее, чем, возможно, собирался, но мне было всё равно. Он рухнул и отключился – именно этого я и хотел.

Боди Эммерих оставался у своего личного подиума телевикторины; правая рука лежала на рамке панели Crestron. Помимо управления аудио-видео, климатом, светом и прочим, на маленьком экране мог быть значок вызова помощи. Я гадал, если он нажмёт, его неправильно названные дети поползут в комнату бесшумной ордой или влетят сюда, как банши, визжа обещанием неминуемой смерти.

Если Эммерих и понимал, что мы смотрим на него с отвращением, он не обижался на наше осуждение. Он словно одаривал нас любящей терпеливостью, с какой Далай-лама отнёсся бы к буддистам, ещё не достигшим праджни. Но он не был бодхисаттвой. В его случае любящая терпеливость была чистой притворностью. Его улыбка – холодный тонкий серп луны. Мне не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять: он смотрит на нас с развлекательным презрением.

То, что я сделал с Тимом, не произвело на Эммериха, насколько я мог заметить, никакого впечатления – будто ребёнок души значил для него меньше, чем домашний питомец; не больше, чем пылесос iRobot, который я вывел из строя. Его апатия выдавала не только отсутствие заботы о пастве, но и странную неспособность оценить угрозу для самого себя.

Тоном, каким разговаривают с непослушными детьми, которых не в силах поправлять иначе, чем самой мягкой интонацией, он сказал:

– Я вижу по вашим эманациям, что вы – альфы, как и мы все здесь. Вам нет нужды прибегать к насилию.

Спарки сказал:

– Это успокаивает, ваше величество, но после экскурсии по вашему гулагу в стиле Особняка Playboy у нас всё ещё есть ощущение, что руку, протянутую в дружбе, могут отрубить по запястье.

Слова ваше величество и насмешка, с которой они прозвучали, должны были хотя бы слегка полоснуть самолюбие Эммериха – учитывая, что он считал себя божком, выше всякой царственной мелочи. Но он никак не отреагировал на укол. С папской благосклонностью он сказал:

– Оазис – это также Храм Пути. Мы собираемся в этом священном месте, потому что верим в две вещи, связанные с желанием удовольствий и обладания. Что касается удовольствий, то альфа всегда имеет право на всё, чего хочет, и один альфа всегда согласится удовлетворить другого. Среди альф нет соперничества – лишь взаимный поиск множества удовольствий, которые даёт тело. Удовлетворение – источник мира.

Его проповедь была столь же инфантильной, как болтовня любого кинопродюсера, рекламирующего фильм, якобы созданный с грандиозной целью изменить мир. Я всё равно слушал. Если бы я не позволил ему побубнить и не остудил свою ярость его ледяной чепухой, я мог бы застрелить его прежде, чем он сказал бы мне то, что я хотел узнать.

Бриджет, Пантея и Спарки – и уж точно Уинстон – очевидно, понимали, что мой спусковой провод натянут до опасного предела, поэтому взяли с меня пример и подыграли Свету.

Эммерих продолжил:

– Что касается материальных благ, то всё, чего хочет альфа, по праву принадлежит ему или ей; брать это следует не у других альф, а у масс Мужиков – любыми необходимыми средствами. Мы почитаем Природу в её плодородной доброте – за экстаз, который она позволяет. Они почитают её в её тёмном аспекте, как Королеву Пустоты. Мы ценим жизнь. Они ценят смерть. Я забрал у Мужиков целые состояния. Вы не будете брать у меня – вы будете брать у них, когда я поделюсь с вами тем, чем сочту нужным. В знак признания вашей альфовой смелости я дам каждому из вас по несколько миллионов долларов. Но важнее другое: я приму вас в Путь и научу, как пользоваться интернетом и другими инструментами, чтобы извлекать ваши состояния из Мужиков, – чтобы каждый из вас мог построить собственный Оазис. Я ждал таких дерзких потенциалов, как вы, чтобы Путь мог быть проповедан по всей этой тревожной стране.

Уверенность Эммериха не укладывалась в голове. Четыре человека и грозного вида пёс проникли через главный вход толщиной с дверь банковского хранилища, обошли его электронные замки, перехитрили его сканеры отпечатков. Теперь мы стояли, направив на него четыре ствола. И всё же я не сомневался: его видимое спокойствие было настоящим. Если он и основывал секту в духе афериста, ища абсолютную власть над другими, которую одними деньгами не купить, то всё равно в итоге он поверил собственной безумной болтовне. Он считал себя бессмертным; ему казалось, что его слова, осанка, манера держаться и харизма сплетаются в броню, которую не то что пробить – даже поцарапать нельзя.

Я глубоко вдохнул.

– Меня интересуют люди, которых вы называете Особым отбором. Душа Тимоти показал нам фотографии. Одна была… исключительной. Он сказал, её зовут Камилла.

Его улыбка – тонкая карандашная линия – расплылась в щедрый мазок. На загорелом лице зубы казались настолько облучёнными, что счётчик Гейгера зашкалил бы на верхней отметке. Отчасти радость Боди Эммериха могла быть вызвана ошибочной мыслью, что мы признали его неуязвимость и вступили в переговоры. Но это была и похотливая ухмылка сатира – похитителя и насильника, для которого имя Камилла будило жаркие воспоминания о жестокости, с какой он обращался с ней. Сам он разоблачал позу нью-эйджевого святого, когда говорил:

– То, что вы хотите сделать с ней, – подтверждение вашей альфовой природы. Если бы мне пришлось свести фундаментальный смысл Пути к одному слову, это было бы Камилла: ибо делать с ней что угодно – значит делать со всеми Мужиками то, что необходимо, чтобы превратить этот мир в мир удовольствия и мира.

– Что это за слово… «Мужики»?

– По-русски это крестьяне.

– Почему бы не говорить просто «крестьяне»?

– Потому что «Мужики» – слово лучше. Оно означает «бедные», но не всегда в финансовом смысле. Мужики могут быть богаты или нищи – или где-то между. Они крестьяне, потому что невежественны и по собственной воле, мучительно суеверны. Мужики преданы обычаям и традициям, удушающим институтам и образам мышления, которые, как им кажется, дают их жизни стабильность, но на деле лишь мешают им быть по-настоящему свободными.

Пока я мог терпеть – чтобы вытянуть его на разговор о Камилле, – мне нужно было играть на его нелепой вере: будто своей харизмой он околдовал нас и втянул в переговоры. Я вернул Glock. в кобуру. Повернувшись к троим спутникам, я сказал:

– Эй, ребята, всё нормально. Мы здесь все одного склада ума.

Я улыбнулся Эммериху.

– Простите, что огрел Тима. Я не был уверен, как в итоге воспримут наше… нестандартное появление. Но вы – человек, с которым, как мне кажется, можно иметь дело.

Бриджет, Пантея и Спарки могли бы удивиться такому повороту – но не возразили. Они убрали оружие. Их понимание было свидетельством тех сверхъестественных связей, которые час за часом объединяли нас четверых в общем деле.

Я сказал Эммериху:

– Камилла. Такая… вкусная. Как, чёрт возьми, вы… раздобыли её?

Эммерих, нарцисс, до конца убеждённый, что превзошёл все человеческие ограничения, включая смертность, распушился так, словно мы обсуждали нечто столь же безобидное, как коллекционирование бабочек для энтомологической доски.

– У меня есть полевые агенты – они всегда высматривают определённый тип: женщин и мужчин, сочетающих красоту и невинность, умных, но лишённых хитрости. Чтобы попасть в Особую подборку, их изящество должно заставлять думать, что они нежны, даже хрупки, но при этом на самом деле они должны быть психологически крепкими – чтобы выдерживать, когда их снова и снова ломают эмоционально. Посетители, приезжающие сюда, люди, добившиеся многого, обладают огромной властью в правительстве, индустрии, медиа, искусстве – и всё же не могут рискнуть удовлетворить некоторые потребности в обществе Мужиков. Именно такие, как Камилла, и тянут их сюда. Поскольку эти элиты получают исполнение желаний, они обеспечивают защиту Оазису – и мы можем действовать так, будто мы независимое государство.

– Нихилим, – сказал я.

Он нахмурился.

– Простите?

Я изо всех сил старался удержать голос лёгким, чтобы казаться просто любопытным, а не допрашивающим.

– Ваши полевые агенты, ваши скауты, те, кто находит людей для Особого отбора и приводит их к вам… это Нихилим?

– Я не знаком с этим словом.

– Ну… я имею в виду: вы знаете настоящие имена этих скаутов? Вы проверяете их прошлое? Как вы можете уверенно проверить человека, которому поручаете похищение?

Он нахмурился ещё сильнее.

– Они доказывают свою ценность и получают награду. В некоторых профессиях, понимаете, резюме и рекомендательные письма не в интересах ни работника, ни работодателя.

Я улыбнулся, кивнул.

– Да, конечно… выкрасть такую вкусную вещицу, как Камилла, не оставить ни малейшего следа, по которому можно было бы пойти, увести тех, кто о ней заботился, исключительно в тупики – для этого скаутам нужна огромная сноровка. Доверие между вами и ними должно быть взаимным, вне всяких сомнений. Послушайте, мистер Эммерих, я хочу быть с Камиллой.

Отойдя от подиума – будто собираясь проводить нас к ней, – он вместо этого поднял обе руки ладонями ко мне в жесте «ничего не выйдет».

– Сожалею, но это невозможно. Зато мы можем посмотреть остальных – любой из них удовлетворит вас так же верно, как удовлетворила бы она.

– Но почему не Камилла?

Он пожал плечами и покачал головой.

– Такова природа желания: иногда оно становится всепоглощающим, всеповелительным и требует удовлетворения даже ценой больших затрат. В случае с Камиллой недавнему посетителю пришлось компенсировать Оазису пятьсот тысяч долларов за своё удовольствие. Мужик – всего лишь мужик, но та, что достаточно особенная для Особого отбора, не может быть просто списана, как диванная подушка, испачканная пролитым вином.

Я стоял оцепенев, не в силах двинуться, но мог думать и чувствовать. Я чувствовал слишком много – и всё слишком остро. Сердце гоняло по мне не только кровь: оно гоняло тьму, какой я прежде не знал – не грязную жижу депрессии, а чёрный туман ярости.

– Она мертва?

– Чрезмерно страстный посетитель знал цену ещё до того, как совершил дело. Он не считал, что на него надавили. Мы чтим уровень наших гостей и никогда не пользуемся ими.

– Полмиллиона долларов, – сказал я. – Вот столько здесь стоит жизнь?

– Она стоила бы дороже, будь ей двадцать, а не двадцать восемь, и если бы она не прожила здесь уже шесть лет. Её использовали с большой пользой – а впереди оставалось уже меньше.

Годы Эммериха в Оазисе, долгие погружения в Путь сделали его настолько тупым, что, когда испарилось нравственное чувство, испарился и инстинкт самосохранения. Его ни разу не наказали за чудовищные преступления; он переопределил их как добродетели и был вознаграждён – бесконечно, удовольствием – за них. Он больше не умел испытывать вину и не был способен на реакцию «бей или беги».

– Она стоила больше. Намного больше, – сказал я. – Я бы сделал что угодно, лишь бы она осталась жива.

Эммерих сказал:

– Ну… ценность – в глазах смотрящего. Есть важные посетители, которые будут очень недовольны, если впредь не увидят её среди Отбора. Но скауты уже заняты поисками. И в конце концов, как я говорил, даже самый желанный Мужик – всё равно не больше чем Мужик. Найдётся другой, который вызывает экстремальное желание. И не один. Дюжина. Потом будет сделан выбор. А пока, уверяю вас, есть и другие – они принесут вам удовлетворение столь сильное, столь полное, что это превзойдёт ваши самые смелые мечты.

Я не видел смысла говорить ему, что он – зло, и что глубина этого зла сделала его безумцем, таким же сумасшедшим, как любой человек за всю историю. Он верил, что превзошёл человеческую природу, и в этом заблуждении уже наполовину подходил к солипсизму – странной убеждённости, что реален только он один, а все остальные люди – лишь плоды его воображения или эйдолоны, проецируемые в Оазис какой-то высшей силой, чтобы служить ему, как он пожелает. Его нельзя было ни пристыдить, ни даже смирить словами. Самые жестокие угрозы не могли его встревожить. Нож у горла был бы для него лишь возможностью доказать собственную неуязвимость: ведь никакой жалкий металлический инструмент не способен пролить кровь божка.

Я был поборником закона (aluf shel halakha), хранителем естественного права (Legis naturalis propugnator). Я никогда не просил себе ужасной роли бича. Но я не мог просто отстегнуть значок с рубашки и уйти: он был приколот к моему сердцу. Не заботясь о том, что звук разнесётся далеко в этом крепком и хорошо изолированном здании, я трижды выстрелил в Боди Эммериха. Пули сделали с ним то, что пули делают с любым.