Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

| 2 |

Два повара на жарке – те самые, что однажды, возможно, станут столь же знамениты, как Энди Уорхол, – спасли меня от пары хорошо одетых мужчин с дурными намерениями.

Я обедал пять дней в неделю в заведении через улицу от редакции журнала, потому что я существо привычки: там было чисто, кормили вкусно и брали недорого. Всем этим владело семейство Бинов. Хейзел Бин была пятидесятилетней разведёнкой; её муж, адвокат, сбежал с клиенткой, для которой он отсудил десять миллионов долларов по делу о гибели её мужа – Дарнелла Айкенса. Присяжные единогласно признали, что полицейский применил чрезмерную силу, когда шесть раз выстрелил в Дарнелла после того, как тот набросился на него с пневматическим монтажным пистолетом и четырежды прошил его гвоздями. Хейзел всё ещё соглашалась обслуживать адвокатов, но ни одного из них не встречала улыбкой. Её дети – Фил и Джилл, двадцатишестилетние разнояйцевые близнецы, – были превосходными поварами на жарке, работали на жаровне и гриле со стилем, хотя это и не было их судьбой. Они были рождены художниками. Фил красил торчащие ёжиком волосы в фиолетовый и сбривал брови, а Джилл красила свои – в зелёный и всегда носила чёрную пижаму с красными туфлями. Пока им не удавалось продать сколько-нибудь значимое число картин, потому что, как они объясняли, художественный истеблишмент ценит коммерческую привлекательность образа художника не меньше – а то и больше, – чем его или её полотна, а значит, большой прорыв зависит от того, найдёшь ли ты правильный лук. В последнее время Фил и Джилл всерьёз подумывали сбрить волосы наголо и выкрасить себя целиком в синий – с головы до ног.

Обычно я переходил улицу и заходил в закусочную Бинов ближе к концу обеденного наплыва – чтобы сесть у стойки и не оказаться втиснутым в разговор с другим посетителем, которому вдруг приспичит обсуждать что-нибудь столь же нелепое, как политика, или столь же злое, как… ну да, политика. Мне куда интереснее было слушать про искусство и арт-мир – а Фил и Джилл знали о нём невероятно много и рассказывали увлекательно. В ту пятницу кабинки ещё были заняты теми, кто стоял ступенькой выше и мог задержаться за обедом, не получив по пальцам линейкой от начальства, зато у стойки большинство табуретов пустовало.

После того как Джилл поведала увлекательную историю о странных сюрреалистических образах, которые, по её словам, подсознательно вплетены в картины Эндрю Уайета, Фил подал мне бургер «три сыра» с салатом, помидором и майонезом. Картошка фри была особо хрустящей – как я люблю. Я запивал второй укус вишнёвой Coke, когда на табуреты по обе стороны от моего, словно по призыву колдуна, опустились двое мужчин. От обоих у меня мгновенно пошёл дурной сигнал, и хотя я всё-таки откусил в третий раз, проглотить оказалось нелегко.

Новенькие были в чёрных костюмах, белых рубашках и чёрных галстуках. На носу у них сидели солнечные очки – которые они синхронно сняли, сложили и с впечатляющей слаженностью убрали в нагрудные карманы.

Я посмотрел налево – и тип там улыбнулся мне. Красавчик, как любой мужской манекен, с карими глазами, почти золотыми, кошачьими. В его улыбке было что-то такое, что говорило: она даётся ему слишком легко; он улыбается даже ночью во сне; это вовсе не значит, что ты ему нравишься или что он в хорошем настроении – да и вообще, не факт, что он понимает, что улыбка должна что-то означать.

Справа сидел громила с жёстким, плоским лицом – таким, словно он не раз разгонялся и на полной скорости влетал в стену просто ради удовольствия. Он тоже улыбнулся, но в его случае было видно: такая мимика требует сосредоточенности.

– Жарковато сегодня, – сказал тот, у кого глаза отливали золотом.

– Ну так май же, Финикс, – ответил я.

– В Финиксе всю жизнь прожил, да?

– В основном, да.

– Финикс тебе больше нравится, чем то место, откуда ты родом? – спросил жёсткий тип справа.

– Да, в целом нравится. Я ничего не помню о том месте, откуда я родом.

Глядя мимо меня на Левшу, Правша сказал:

– У этого молодого человека амнезия.

Левша сменил лёгкую улыбку на выражение наигранной печали.

– Сочувствую. Тяжело, наверное, когда памяти нет.

– У меня нет амнезии, – заверил я их. – Я из Пептоу, штат Аризона, но после рождения пробыл там всего несколько дней.

Я переводил взгляд с одного на другого, пока они синхронно и торжественно кивали.

Появилась Хейзел Бин, шлёпнула на стойку меню и спросила:

– Вам что-нибудь принести попить?

– Дайте нам тут минутку, ладно? – сказал красавчик.

Хейзел прищурилась, глянула на него, потом на его напарника и спросила:

– Вы адвокаты?

– Нет, но некоторых арестовывали.

Это почему-то не порадовало Хейзел так, как должно бы. Она повернулась ко мне:

– Милый, ты в порядке?

Я глубоко вдохнул воздух закусочной – жареный лук и шкворчащую на жаровне говядину.

– Пока не знаю.

– Парень-то он хороший, – сообщила Хейзел моим соседям по обеду.

– Если вы так говорите, – сказал Левша.

Правша добавил:

– Мы желаем ему только добра.

Официантка Пинки Кранкауэр наклонилась мимо Правши и сказала Филу, что ей нужно два разливных пива для четвёртой кабинки. Бросив на меня тревожный взгляд, Фил пошёл набирать пиво, оставив жаровню на сестру.

Когда Хейзел, нехотя отступив, ушла, мужчина с золотистыми глазами спросил:

– Значит, ты не помнишь, что случилось в Пептоу?

– Меня отправили в католический приют здесь, когда мне было три дня. Да и вообще – что может случиться в городке из девятисот шести человек?

– С тех пор они подросли, – сказал Левша. – Теперь их девятьсот двенадцать.

– Хоть он и стал мегаполисом, – сказал Правша, – брошенный посреди шоссе младенец был бы большим событием даже в новом, улучшенном Пептоу.

– Ну да, наверное. Слушайте, а вы из какого ведомства? Я имею право знать, с кем разговариваю.

Красавчик слева достал удостоверение в кожаном футляре. Он оказался из Агентства внутренней безопасности. Я слышал о нём, но не понимал, чем оно отличается от ФБР, АНБ, DSA, ATF, Министерства внутренней безопасности или любого другого силового ведомства. В наши дни федеральный уровень в Америке контролирует куда больше, чем всего десять лет назад.

Убрав удостоверение, Левша заговорил тихо – словно вся закусочная пытается подслушать, а может, так оно и было.

– Понимаешь, мы могли бы подождать тебя у тебя дома, когда ты вернёшься, – но мы не знали, какие сюрпризы ты держишь в рукаве.

– Сюрпризы? – озадаченно переспросил я.

Правша прошептал:

– Если здесь попробуешь что-нибудь выкинуть…

– Выкинуть? – сказал я.

– Выкинешь что-нибудь уникальное при всех этих свидетелях – будет громкая история. Мы не думаем, что тебе нужна громкая история.

– Уникальное? – сказал я, уже сведённый к односложным ответам.

С полминуты они ничего не говорили – только смотрели на меня так, что поначалу я решил: это должно меня запугать. Но, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, я понял, что их нацепленная жёсткость – не только профессиональная привычка, а ещё и маска, за которой они прячут страх. Они боялись меня.

За девятнадцать лет моей жизни в мире ещё ни разу никто меня не боялся. Да меня, ради всего святого, колотили взбешённые неудачники, проигравшие орфографический конкурс.

Громила с приплюснутым лицом тяжело сглотнул – словно на миг у него что-то застряло в горле.

– Первый, кого мы знали… такой, как ты. Парень по имени Олли. Мы попытались посадить его и спокойно поговорить – в приятном, уединённом месте.

Тот, что слева и уже сунувший руку под пиджак, пробормотал:

– Двое наших – в кабинке за нами. Пистолеты у них уже в руках, держат под столом.

Правша сказал:

– С Олли мы тихо объяснили наши намерения, разложили по полочкам, почему ему выгоднее сотрудничать…

– …а дальше всё покатилось под откос, – сказал Левша.

Правша продолжил:

– Он сделал нашим ребятам кое-какое очень мерзкое дерьмо.

Их переброска репликами звучала так отрепетированно, словно номер Эбботта и Костелло – только совсем не смешной.

– Я не злой, – жалко сказал я.

– Что мы хотим, – произнёс громила, – так это чтобы ты дал нам надеть на тебя наручники: руки за спину – и чтобы мы вывели тебя к нашему фургону. Нам просто надо поговорить. Надо понять. Мы не хотим причинять тебе боль.

– Но причиним, – сказал Левша, – если ты начнёшь вытворять что-нибудь уникальное. Так что не хитри.

Правша утвердительно хмыкнул. Он говорил так тихо, что я едва расслышал его шёпот.

– Мы прострелим тебе голову. Все четверо. В прошлый раз это хорошо сработало.

Модель GQ с золотистыми глазами прошипел:

– Да-да, прекрасно. Очень хорошо.

Как вы понимаете, к этому моменту я был так напуган, что начал беспокоиться о прочности собственного мочевого пузыря.

– Послушайте, ребята, вы совершаете большую ошибку. Кем бы вы ни считали меня – я не тот.

Наблюдая нашу маленькую драму у стойки, никто не мог наверняка понять, кто эти люди; вполне могли решить, что это мафиозные громилы, которым я задолжал. Позже я узнал, что ISA ненавидят очень многие, так что, возможно, не имело бы значения, услышь кто-нибудь, как Левша называет своё ведомство.

Моё внимание так приковали Траляля и Труляля, что сама закусочная словно растворилась в тумане. Полагаю, они были так же сосредоточены на мне, что не заметили: персонал услышал достаточно, чтобы встревожиться. Команда Хейзел Бин – такие патриоты общепита, которые встанут за своего, – без слов и слаженно организовала спасение на моей стороне.

Достав из фритюрницы корзину хрустящей картошки, Джилл развернулась и швырнула раскалённое содержимое Правше в лицо.

Набрав из крана две кружки разливного пива по шестнадцать унций – якобы чтобы поставить их на стойку для официантки, которая просила, – Фил вместо этого плеснул сначала из одной кружки, потом из другой в золотистые глаза мужчины слева – ровно в тот момент, когда тип справа получил порцию картошки фри, которую не заказывал. Позади меня я услышал, как Пинки Кранкауэр сказала:

– Даже не думайте, – и вывалила поднос, доверху нагруженный грязной посудой, на колени агентам в кабинке.

Если бы неделю назад мы играли в «Что бы ты сделал?» и вы описали мне сценарий в закусочной Бинов, я бы сказал, что, скорее всего, крутанусь на табурете, поскользнусь и навернусь по дороге к входной двери – и меня схватят взбешённые агенты ISA. Но вместо этого я сам себя удивил: смахнул свой обед в сторону и перебрался через стойку, используя её как укрытие. Держась низко и шмыгая вдоль стойки, я проскочил мимо Джилл к кухне; она тем временем подсунула лопатку под недожаренную котлету, сняла её с жаровни – и запустила ею в лицо типу, который как раз вытирал из глаз картошку фри.

На кухне стояли холодильники, духовки и разделочные столы, а ещё там были Пепе Чавес и Тау Хуа.

– Куинн, дружище, – сказал он.

– Что случилось? – сказала она.

– Надо бежать, – сказал я и рванул мимо них.

У задней двери я сорвал с крепления огнетушитель и распахнул дверь, ожидая очереди из автомата.

Парень в переулке был в джинсах и гавайской рубашке, но крупный и настороженный.

– Эй, бой-о, – сказал он.

Нормальный человек не обращается к незнакомцу «бой-о», так что я решил: это ISA, – и без пощады залил его огнетушителем. Пока он шатался, как Фрости-снеговик, тающий под финиксским солнцем, я побежал на запад, таща огнетушитель с собой – на случай, если мне встретится ещё один перегревшийся федеральный служащий.

| 3 |

На северной стороне переулка, позади Dirty Harry Clean Now, фургон химчистки загружали освежённой одеждой – развозить по домам клиентам. Водитель – Хуан Сантос, который часто обедал в закусочной Бинов, – с грохотом захлопнул задние двери и увидел, как я бегу. С проницательностью первоклассного доставщика он мгновенно понял, что я удираю от опасности, и замахал мне, подзывая к пассажирской двери.

– Залезай, уносим ноги.

– Он – закон. У тебя будут неприятности.

– Я ем неприятности на завтрак, – сказал Хуан. – Всё равно он нас не увидит.

Я оглянулся и обнаружил, что бой-о в гавайской рубашке ковыляет прочь от меня – дезориентированный, временно ослепший, весь в сгустках пены: она стекала с него, как будто это адская гончая с бешенством. Ни один из остальных агентов ISA ещё не выбрался из закусочной – возможно, их там по-прежнему сдерживали новые залпы еды.

С неохотой я бросил огнетушитель. Безоружный, я вкарабкался на пассажирское сиденье, захлопнул дверь и сполз пониже, пока Хуан заводил двигатель. Воздух был острым, с едва уловимым, но всё ещё стойким запахом растворителей, которыми обрабатывали вешалки с одеждой в кузове, и я так сильно чихнул, что хрящик между ноздрями ещё несколько секунд после этого вибрировал.

– Гезундхайт, – сказал Хуан.

– Спасибо.

– De nada.

У западного конца переулка Хуан глянул в боковое зеркало, чтобы оценить картину позади нас.

– Парень в пене только что грохнулся в кучку мусорных баков. – Он свернул направо на улицу. – Можешь уже выпрямиться.

– Думаю, нет. За мной охотится ISA. У них глаза повсюду.

– Тайная полиция?

– Полутайная, – сказал я. – Все знают, что они существуют, но никто не знает, чем они занимаются.

– И за что они за тобой, Куинн?

– Понятия не имею. Они сказали, что я уникальный.

Хуан презрительно фыркнул. Я никогда не встречал другого человека с таким разнообразием фырканий – и каждое читается безошибочно.

– Все уникальные, амиго. Если уникальность – преступление, им пришлось бы арестовать нас всех.

– Может, когда-нибудь так и будет. Сейчас – я.

– Хочешь, я перекину тебя через границу?

– В Мексику? Нет-нет-нет. Тебе же одежду развозить.

– Ну, приеду на день позже. Мистер Дай поймёт. Он хороший человек.

Джи Минь Дай подростком бежал из Вьетнама в семидесятые и, когда ему едва исполнилось двадцать, основал то, что со временем стало весьма успешной службой химчистки.

– Я знаю в Мексике хороших людей – приютят.

– Это мило, Хуан. Но я буду вечно благодарен, если ты просто подбросишь меня к паркингу, где я припрятал машину.

Я назвал адрес, и он сказал:

– Твоя дрянная Toyota, может, и до Скоттсдейла не доползёт.

– Я купил новые шины и этот отличный освежитель воздуха – повесил на зеркало.

– Ненавижу этот хвойный запах. Всегда напоминает таблетки для писсуаров.

– Форма-то у него ёлочка, – сказал я, – а пахнет апельсинами.

– Почему тогда не сделать его в форме апельсина? – Его фырканье передавало раздражение из-за того, что американское производство вывели наружу, и он сам же ответил на свой вопрос:

– Сделано в Китае – вот почему. Ну, знаешь, одна хорошая вещь в твоей дрянной Toyota: она такая старая, что там нет GPS. По спутнику тебя не отследишь.

Он затормозил на перекрёстке и посмотрел вниз на меня – я всё ещё прятался ниже уровня окна. Выражение его лица было добрым и, как мне показалось, продиктованным скорее сочувствием, чем жалостью.

– Какой у тебя план, Куинн?

– План? Ну… просто оставаться на свободе достаточно долго, чтобы понять, почему они за мной. Это же должна быть какая-то ошибка, косяк. Мне просто надо всё прояснить.

– Я сказал, что ем неприятности на завтрак, – и это правда. Моя сестра Мария… она вышла из тюрьмы, теперь живёт у меня, пока не встанет на ноги. Женщина замечательная, но готовить не умеет ни черта. И обязательно отправляет меня на работу с сытным завтраком, так что весь день у меня кишечник устраивает бунт.

Он помолчал. И когда смотрел на меня сверху вниз, клянусь, я увидел тот миг, когда его сочувствие превратилось в жалость.

– Мария, ещё до того как она сделала то, что сделала, тоже не имела плана.

Свет сменился, и мы прошли перекрёсток.

– А что она сделала? – спросил я.

– Чтобы попасть в тюрьму? Высмеяла конгрессвумен: выложила несколько смешных мемов про неё. Сказали, что это угрозы.

– Это были угрозы?

– Да – если ты считаешь угрозой то, что кого-то изобразили пьяным бурундуком. Мария сделала это, но плана на то, что будет потом, у неё не было. Дали год, отсидела девять месяцев.

– Кто бы подумал, что на такое нужен план?

– Всё изменилось, Куинн. Прежде чем я сделаю или скажу хоть что-нибудь, у меня есть план – иногда два или три плана.

– Откуда мне было знать, что ISA решит, будто я уникальный? У кого вообще есть план на случай, если тебя обвинят в уникальности?

– Я только говорю: лучше бы тебе обзавестись планом. Нельзя просто бежать вечно.

Минуты две мы молчали. Его молчание было молчанием жалости, а моё – молчанием страха и растерянности. Меня так угнетала неспособность даже представить, с чего начать составлять план, что я попытался сбросить напряжение, сменив тему. Приподнявшись на сиденье, я сказал:

– Мне всегда было интересно, почему это называется Dirty Harry Clean Now.

Хуан фыркнул – с оттенком доброй насмешки по поводу своего работодателя.

– Первые два года, как Джи Минь Дай оказался в Штатах, он работал на трёх работах и жил очень скромно, копил, чтобы открыть химчистку. Когда он наконец выкроил время на кино, это был фильм Иствуда – «Грязный Гарри». Ему понравилось. Он посмотрел его восемь раз. Гарри в кино носил крутые костюмы и, несмотря на всю беготню и перестрелки, всегда выглядел чистым и отутюженным. Джи задумался, где Гарри сдаёт вещи в химчистку, и решил, что все остальные тоже должны об этом гадать. Сначала он хотел назвать свою лавку Gi Minh Dai Dry or Wet, но выбрал другое имя, чтобы миллионы людей, которые размышляют, кто же химчистит одежду Гарри, пришли в Dirty Harry Clean Now. Тогда он хуже знал английский, чем теперь, и думал, что смысл будет всем очевиден. Смешно то, что сработало. У него три точки, и он делает химчистку и стирку больше всех в Аризоне. Понимаешь, почему сработало?

– У Джи Минь Дая был план, – сказал я.

– Именно. – Хуан притормозил у обочины и остановился перед шестиэтажным паркингом, где я оставил машину. – Обзаведись планом, амиго.

– Обзаведусь, – пообещал я. – Как-нибудь, так или иначе – будет у меня план. Спасибо, что подвёз. Теперь я понимаю: это был большой риск – помогать и содействовать беглецу.

Хуан улыбнулся. У него была тёплая улыбка. Будь она ещё хоть немного теплее, на ней можно было бы поджаривать хлеб.

– De nada. В любом случае у меня был план: если бы нас остановили какие-нибудь типы из ISA, я бы достал пистолет из-под сиденья, пристрелил бы тебя, а потом заявил бы, что это ты меня похитил, а я вырвал у тебя оружие.

Я не знал, что на это сказать, поэтому сказал:

– Хм.

Улыбка Хуана превратилась в широкую ухмылку – такую широкую, что мне представился фонарь Джека.

– Я шучу, Куинн. Ты мне слишком нравишься, чтобы я тебя когда-нибудь пристрелил. Но я бы хотел, чтобы ты не был таким… без понятия.

Смутившись, я сказал:

– «Без понятия» – это как-то сурово.

– Ничуть. Ты мне слишком нравишься, чтобы я приукрашивал. Собери своё дерьмо в кучку, амиго. И сохрани чувство юмора – иначе сойдёшь с ума, как, похоже, многие в наши дни.

Открывая дверь, я сказал:

– Соберу. Соберу своё дерьмо в кучку.

– Ещё одно. У тебя есть смартфон?

Я достал его из кармана куртки.

– Apple. Ты хочешь, чтобы я был на связи?

– Не особо. Я хочу, чтобы ты хорошенько растоптал этот телефон и скинул его в ближайшую ливнёвку. Там GPS. Пока ты его таскаешь, тебя можно отслеживать.

– Но у меня там куча приложений. Погода, карты, подкасты…

– Хочешь выжить – с этого момента будь уличным до мозга костей, Куинн. – Он протянул мне свой телефон. – Вот: одноразовый. Ничего навороченного. Я не называл своего имени, когда его активировал.

– Я не могу взять твой телефон, – сказал я.

Он бросил его мне, и я поймал.

– И ещё, амиго. Ты слышал про сканеры номерных знаков на триста шестьдесят градусов?

– Мне такой купить?

Он фыркнул так, будто молился, и закатил глаза.

– Иисус, Мария и Иосиф, защитите этого мальчишку. Куинн, в каждой полицейской машине и во многих других государственных тачках стоят сканеры, которые считывают номера вокруг и в реальном времени отправляют данные в дата-центр Агентства национальной безопасности в Юте – площадью в миллион квадратных футов. Твой номер успеют считать полдюжины раз ещё до того, как ты выедешь из города. Если ты им нужен так сильно, как говоришь, их будет оповещать каждый скан – и они тебя найдут скорее раньше, чем позже.

– Откуда ты это знаешь?

– А как я могу не знать? Это то, что всем надо знать в новой Америке.

– Значит, мне снять номер с машины?

– Для начала – да.

Пока мимо с шорохом проносился поток машин, а солнце вспыхивало на лобовых стёклах, я вылез из фургона и заглянул к нему внутрь.

– А если меня остановит коп из-за того, что у меня нет номера?

– Тогда ты подгоревший буррито. Всё ещё уверен, что не хочешь прокатиться в Мексику?

– Нет. Мне надо остаться здесь и очистить своё имя. Это всё какая-то чудовищная ошибка.

Хуан раздражённо фыркнул и сказал:

– Vaya con Dios.

– И тебе, – сказал я и закрыл дверь.

Когда он уехал, я остался стоять под палящим солнцем – маленький и одинокий. Казалось, моя тень изо всех сил пытается убежать, будто не хочет оказаться в гробу вместе со мной.

Ко мне ехал Ford F-150 с двухрядной кабиной; в открытом кузове у него раздувались тенты, набитые садовыми обрезками, – вздувались, как пузатые грибы. Чтобы не привлекать к себе внимание, не растаптывать смартфон в припадке ярости Румпельштильцхена, я просто зашвырнул его туда, под эти тенты, – пусть ISA какое-то время гоняется за ним по Финиксу.