Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

| 24 |

Пантея дала мне Glock 19 одинарного действия, модифицированный: с коннектором на 3,5 фунта и спусковым модулем New York – это давало усилие на спуске в 5,5 фунта и исключало любой риск, что у штатной пружины спускового крючка производителя случится поломка.

Я понятия не имел, что всё это значит. Но когда я взял пистолет, он лёг в руку так естественно, словно я родился с ним. Я убрал его в вертикальную поясную кобуру из акульей кожи и конской – её Пантея тоже мне дала. По её настоянию я раз шесть отработал извлечение; пистолет выходил из кобуры и ложился в двуручный хват так гладко, что я впечатлил Спарки и сам себя напугал.

Мы уложили багаж Пантеи и её запертый ящик с боеприпасами в багажный отсек Explorer. Она села сзади рядом со Спарки, Уинстон – между ними. Бриджет вела, я сидел впереди.

– Чувствую, нам стоит вернуться по федеральной, затем снова по федеральной – и выйти на I-10 на восток, – сказала лунная богиня.

Я согласился.

– Тогда так и сделай, – сказала Пантея.

– Будь настороже, но не поддавайся панике, – предупредил Спарки. – ISA может и не знать наверняка, что мы были в Пептоу; может, они здесь по наитию. Даже эти ублюдки вряд ли пустят дрон-призрак, чтобы испепелить каждую машину, что сейчас на дороге.

То, что он счёл нужным приписать ISA способность к сдержанности, означало: он не был уверен, что она у них есть.

Миль десять никто не говорил: нас подавляла нарастающая странность происходящего. Я твердил себе, что мы формируем некую семью – связанную не кровью, а общей тайной наших обстоятельств, взаимным уважением, привязанностью и необходимостью. Теперь же выходило, что прежде чем стать семьёй, мы должны стать отрядом – четверо духовных наследников профессора Ван Хельсинга, выслеживающих Нихилим, как профессор выслеживал Дракулу. Отряд – не худшая роль, если он праведен, а добыча его – зло. Опасность, напряжение и чувство цели способны породить между людьми из отряда близость. Может, из этого со временем даже вырастет прочное ощущение семьи. Но, конечно, отряд, идущий за убийцами, сам является набором целей; а мёртвые не склонны праздновать День благодарения со своими родными.

Гравийная дорога размокла, но была проходимой. Старую федеральную трассу затопило в низких ложбинах; лужи были достаточно мелкими, чтобы мы на них наступали, и по обе стороны от Explorer взлетали бледные крылья воды. Во вспышках молнии безлюдный ландшафт казался жуткой панорамой мокрой сажи и пепла, а дворники на стекле бухали, как барабаны в похоронной процессии.

Для Бриджет, возможно, буря и молчание были гнетущими. Первое она прекратить не могла, зато решила нарушить второе.

– Куинн ничего не знает о своём происхождении, у меня тоже всё туманно… Я подумала, что это может быть закономерностью. Но у тебя, Пантея, ведь есть семья.

– И да, и нет. Я Чинг по усыновлению. Моим родителям сказали, что моя родная мать, родившаяся и выросшая в Тусоне, забеременела в пятнадцать – и отказалась назвать мальчика, который был отцом. Возможно, потому, что никакого мальчика не было.

– Думаешь, все мы – и другие отряды, где бы они ни были, – появляемся на свет примерно одинаково: с как можно меньшим числом кровных связей?

– Да. Когда мне был двадцать один, я попыталась найти свою родную мать и поблагодарить её за жизнь. Агентство в Финиксе, через которое оформляли усыновление, уже закрылось, а большая часть их документов сгорела при пожаре. Женщина, которая занималась размещением детей, согласилась помочь. Она нашла в уцелевших бумагах имя моей матери – Хезер Ин-уэн Хан. Но я так и не смогла найти никого с таким именем – и вообще никаких записей о том, что такой человек когда-либо рождался в Аризоне.

Настроение не щадило и Бриджет.

– Но почему нас лишают корней, которые дают чувство принадлежности – месту, времени, людям?

– Я задавалась тем же вопросом, – сказала Пантея, – и пришла к двум ответам, хотя не знаю, верен ли хоть один – или, может быть, верны оба. Во-первых, работа, к которой нас выбрали, потребует научиться спокойно жить без корней, потому что мы будем кочевниками: идти туда, где нужно, чтобы встречать Нихилим.

Мне удавалось примириться с нашей невероятной миссией отчасти потому, что в награду я получил не только Бриджет Рэйнкинг, но и её подлинную привязанность. Но меня отрезвляло – если не сказать, подавляло – другое: чтобы служить человечеству, нам придётся в какой-то мере быть от него отделёнными. А я, в конце концов, люблю людей и всегда думал о себе как о человеке настолько же потенциально благородном, как лучшие из них, и уж точно настолько же глупом, как все они. Я не хотел чувствовать себя… отдельно, оторванным.

Эта тревога усилилась, когда Бриджет попросила Пантею назвать вторую причину, по которой наше происхождение столь загадочно.

– А что, если Хезер Ин-уэн Хан, Коррин Рэйнкинг и неизвестная молодая женщина, оставившая люльку Куинна на той трассе, не были нашими матерями? – сказала ясновидящая. – Что, если они были лишь сосудами, суррогатными матерями, через которых нас привели в мир, и у нас с ними нет общей ДНК? Я подозреваю, что в базовом биологическом смысле у нас нет ни отца, ни матери; что нас создали – сконструировали – неким таинственным творцом; и что последовательности в нашей ДНК, которые пугают власти, принадлежат не внеземной расе, а Ришон первой вселенной. Если в нас есть генетический материал, дающий нам ослабленную версию особых даров той расы – до того, как она возгордилась и уничтожила свой мир, – если у нас нет биологических корней в этом мире, то, может быть, мы не источаем запах добычи, если так можно выразиться. Нихилим не распознают нас как потенциальные цели. Потому что их к нам не тянет – ни чтобы убить, ни чтобы заставить страдать. Мы их вовсе не волнуем – и потому, следовательно, мы можем выслеживать их.

– Тревожная мысль, – сказал Спарки.

– Я не хотела, чтобы она прозвучала тревожно, – заверила его Пантея. – Я предлагаю её лишь затем, чтобы мы лучше понимали самих себя.

– А я хочу мать, – сказала Бриджет – не жалобно, а с такой серьёзностью, что было ясно: для неё это важно. – Даже если я никогда не встречу Коррин, даже если встречу и она мне не понравится – что вполне возможно, – я всё равно хочу верить, что однажды она вернётся; что хотя бы шанс есть – прикоснуться к ней, обнять её. Может быть, спросить, почему она ушла. Хотя я подозреваю, что у неё не будет хорошего ответа.

Пантея ей сочувственно кивнула.

– Мне повезло: у меня были приёмные родители, которые меня любили. Мне легче, чем тебе, допускать, что мы можем быть… чужаками вот так, в самом фундаментальном смысле.

Почти всю жизнь я фантазировал о своих родителях – не всегда разумно. Например, в моём воображении мать иногда была бывшей супермоделью, чьё лицо чудовищно изуродовало несчастным случаем. Обнищав и не будучи в состоянии показаться на людях, не вызвав при этом выкидышей у беременных и такого ужаса у детей, что их пришлось бы до конца жизни держать в лечебницах, она совершила самоотверженный поступок: оставила меня на трассе, чтобы меня нашли, а сама ушла из цивилизации и поселилась в монастыре, ходя с мешком на голове. Иногда я представлял, что отец – знаменитый актёр или мафиозный босс; или миллионер с амнезией, который начнёт искать меня, когда вспомнит, что я существую; или тот парень, что изобрёл лучшую в мире подушку и продал на миллионы в рекламных роликах по кабельному ТВ.

Если Пантея права, мне будет жаль, что больше нельзя потакать таким фантазиям. Но меня посетила и вторая причина для уныния.

– Это значит, что мы не люди?

– Нет, – сказала Пантея. – Даже если то, что я вижу как ясновидящая, верно, мы, конечно, люди. Разница лишь в том, что нас, возможно, сконструировали – в лаборатории или где-то ещё, за пределами простого понимания, – а затем ввели в мир через суррогатных матерей, которые, возможно, не до конца осознавали свою роль.

– Это звучит не совсем по-человечески, – сказал я.

– Суррогатные матери существуют десятилетиями, – сказала Пантея. – Они помогли многим парам, когда жена физически не могла выносить собственного ребёнка. Часть нашей ДНК – наши особые способности – может происходить от Ришон первой вселенной, но и они тоже были людьми.

– Пока не выродились в Нихилим, – сказала Бриджет.

– А это не означает, что ты, Куинн и я тоже обязательно станем нравственными, а затем и физическими вырожденцами. Многие Ришон этой второй вселенной уже далеко продвинулись по этому пути. Нас посеяли в этом мире, чтобы помешать их дальнейшему скольжению к апокалиптической катастрофе – по крайней мере той, к которой их подталкивают и которой им помогают Нихилим.

– Я не хочу быть одним из «Людей Икс», – сказал я. – Слишком уж много ангста в том, чтобы быть одним из «Людей Икс». Это ещё как-то работает, если ты такой же красивый, как Хью Джекман, – да и то не особо. И вообще «Люди Икс» уже не делают больших касс.

Не знаю, был ли Спарки раздражён нами всеми или только мной, но ответил он резко:

– Как бы ты ни попал сюда, ты человек, Куинн. И ты человек, Бриджет. Твои особые таланты идут с обязательством – серьёзным. Вы оба обязаны использовать их ради цели, ради которой вам их дали: долг перед своей страной, миром, человечеством. К долгу нельзя относиться легкомысленно. Хватит нянчиться с собой – и тащите задницы в строй.

Мне хочется думать, что я бы и сам вскоре перестал нянчиться, но в этот момент события обрушились с такой скоростью, что у меня не осталось выбора: пришлось принять своё потустороннее наследие и долг, который с ним идёт.

– Что это? – спросила Бриджет таким тоном, каким любопытный, но настороженный персонаж в одном из фильмов «Чужой» мог бы проявить интерес, уже собираясь разглядеть крупное, похожее на кошелёк яйцо, внутри которого притаился фейсхаггер – чтобы вцепиться ей в голову.

Мы ехали по федеральной трассе и приближались к развязке с межштатной магистралью, которая здесь шла чуть выше, над дорогой поменьше. Тяжёлый дождь сёк ночь; полосы воды делили её на диагональные ломтики – как завершённую головоломку, в которой узкие фрагменты картинки не вполне совпали. Бриджет сбросила скорость. Наклонившись к рулю и щурясь сквозь размазанное дождём лобовое стекло, она сказала:

– Вон тот пучок огней на межштатной, к западу… Там авария – или блокпост.

Пантея с заднего сиденья, наклонившись вперёд, сказала:

– Блокпост. ISA нас ищет. А раз перекрытие стоит к западу, значит, есть и такое же – на восточных полосах, просто отсюда мы его не видим.

Бриджет съехала на обочину, остановилась и выключила фары.

– Мы не можем возвращаться в Пептоу, – сказал Спарки. – Они знают, что мы были там. Иначе они бы не ставили блокпосты, чтобы поймать нас на выезде. Но они не могут быть уверены, что мы уже уехали, – значит, часть их всё ещё в Пептоу: позади нас и впереди нас.

– Тогда пройдём по пустыне пару миль дальше блокпоста и уже там выйдем на межштатную, – сказала Бриджет.

– Даже если включить ближний, они нас увидят – в такой темноте, – забеспокоился я. – Они меньше чем в полумиле отсюда. Они, возможно, уже заметили, как ты съехала на обочину.

– Нам не нужны фары. У нас есть психический магнетизм.

От этой мысли меня пробрало холодом.

– Луны нет, звёзд нет, поедем вслепую? Даже молнии уже ушли на восток.

– Магнетизм всегда ведёт нас к тому, что мы ищем, что нам нужно. Сейчас нам нужна безопасность. Магнетизм не скинет нас с обрыва.

– Он привёл тебя к тигру. Он привёл тебя на фабрику бомб.

– Альфонс был ласковый, как котёнок, – сказала Бриджет.

– А фабрика бомб не была проблемой, – сказал Спарки.

– Там была стычка, – напомнил я.

– Да, но не мы в итоге… кончили, – сказал он.

– Да и обрывов тут всё равно нет, – сказала Пантея, очевидно принимая сторону Бриджет и её деда. – Глубокие арройо. Некоторые в такую погоду ненадолго превращаются в реки. Пересечённая местность. Низкий кустарник. Но обрывов нет.

Мне очень хотелось объяснить – строго, но терпеливо, – что даже если здесь и нет риска сорваться с обрыва, мы вполне можем погибнуть, влетев в глубокое арройо, которое стало бурной рекой.

– Застрять в тонущем Ford Explorer, нестись в бешеном потоке, отчаянно втягивать последние глотки воздуха, запертые у потолка затонувшей машины, и при этом наглотаться грязной воды, полной утонувших тарантулов, – по сравнению с этим смерть от внезапного падения с обрыва кажется хорошей смертью.

– Ну, значит, договорились, – сказала Бриджет, и прежде чем я успел возмутиться её трактовкой моих слов, она съехала с обочины трассы, скатилась по низкому откосу – и вывела нас на дно пустыни.

– Фары выключены: если идти параллельно межштатной, но держаться от неё минимум в полумиле, они нас не заметят – не в такой ливень и не в безлунной тьме, – сказала Пантея.

Слабый свет приборной панели не помогал ориентироваться, а только мешал глазам полностью привыкнуть к темноте – и потому земля впереди казалась ещё неразличимее. Бриджет сгорбилась над рулём и вела нас всего на пяти милях в час – что в этих обстоятельствах выглядело безрассудной скоростью. В почве, вероятно, было много порошкообразных ископаемых раковин – из них состоит мел, – и от земли исходило бледнейшее сияние. И всё же, несмотря на грохот и дребезг на ухабах, по впечатлению мы ехали словно по облаку или по подземному озеру, поверхность которого покрыта пенной дымкой, – в громадной пещере, где стены и потолок темны, как нутро кита.

В полумиле слева от нас, на поднятой над местностью межштатной, огни машин ISA на блокпосту и фар автомобилистов, выстроившихся на проверку, мерцали сквозь завесу дождя – тусклые и багроватые, как зловещие костры культа, сжигающего живьём жертвы, которых требуют их боги. Далёкое сияние никак не освещало наш путь. Напряжённая тишина в Explorer плохо сочеталась с тем, какой верой – по крайней мере на вид – все, кроме меня, одобрили надежду на психический магнетизм.

Что до меня, я не чувствовал ничего – меня не тянуло ни влево, ни вправо, ни вперёд. Бриджет бормотала себе под нос, и я вспомнил, как она говорила: уверенность повышает эффективность и точность психического магнетизма.

– Может… может… ладно… вправо… чуть-чуть… не слишком…

Очевидно, сосредоточена была она – а я уж точно нет. Раньше, сидя за рулём и ища что-то, она себе под нос не бормотала; я списал это на напряжение необычных обстоятельств.

Вдруг она вскрикнула и резко дёрнула руль влево. Уинстон залаял так громко, что я дёрнулся вперёд, вжимаясь в ремни. Перед нами – на безумной скорости – пересёк курс автомобиль без ходовых огней. Он прошёл так близко – футах в шести, не больше, – что я успел разглядеть кое-какие детали: в полтора раза больше нашего внедорожника, задранный на колёсах с протектором глубиной как у тракторных, вездеходный транспорт с чем-то вроде гребёнки прожекторов на крыше, над лобовым стеклом. У меня было отчётливое ощущение, что это военная машина, и я понял: это часть поисковой группы ISA – они засели здесь на случай, если мы попробуем обойти блокпост по пустыне.

Я ожидал, что прожекторы вспыхнут и повернутся к нам, но этого не случилось.

Бриджет выровняла курс, снова идя параллельно межштатной, и вдавила педаль газа.

В боковое окно я едва видел слабый намёк на то, как транспорт разворачивается хвостом – как акула в мутной воде, проскочившая добычу и заходящая на смертельный укус.

Мы неслись по меловой земле; редкие кочки шалфея хлестали борта Explorer, а их жёсткие веточки визжали, как ногти, карающие краску.

– Он идёт за нами, – сказала Бриджет; это было скорее чувство, чем вывод из того, что она могла видеть.

– Почему он не прижмёт нас этими прожекторами? – спросил я, готовясь к удару о каменную гряду или к провалу в арройо.

С заднего сиденья Спарки и Пантея – один, опираясь на боевой опыт, другая – на то, что видела, – ответили одинаковыми тремя словами; Уинстон тонко заскулил, соглашаясь.

– Очки ночного видения.

Вы уже, наверное, поняли: сатори – не про меня; у меня не бывает мгновений, когда я в одну секунду постигаю что-то загадочное. Мне нужен учитель и терпеливое изучение муравьёв, птиц и рыб – чтобы понять то, чему одни лишь муравьи должны были меня научить. И даже после рыбы мне нужно время подумать. Но в этой отчаянной погоне по пустыне я внезапно прозрел: ISA знает о нашем психическом магнетизме; значит, им удавалось схватить, запереть и допросить других, подобных нам. Сейчас им было выгоднее преследовать и загнать нас в темноте, чем привлекать внимание возможных свидетелей в хвосте машин на межштатной. Они были уверены, что приборы ночного видения послужат им куда лучше, чем дар, которым мы обладаем благодаря ДНК Ришон из первой вселенной.

Explorer содрогнулся, перескакивая по чему-то похожему на обнажившийся пласт ребристого камня, а затем влетел на участок рассыпчатого гравия, который загрохотал по днищу. Стрелка спидометра ткнулась в тридцать, и я вспомнил старую новость о людях в вертолёте, летевшем вслепую в тумане – прямо в горный склон.

– Держитесь, – посоветовала Бриджет так, словно у нас был хоть какой-то другой вариант.

Когда-то давно.
Мальчик, отец, рыба

Литтон Ормонд умер в двенадцать лет. Его отец наконец-то умер – после того как убил стольких других.

В одиннадцать я спал сном почти мёртвого – сном депрессии – и по собственной воле из постели не вставал.

Муравьи делились на касты и выполняли свои задачи согласно положению, каждый день – как любой другой.

Каждый вид птиц строил гнёзда, не отличимые от гнёзд всех остальных птиц своего вида, ел то же, что ели все остальные птицы этого вида, и предсказуемо растил птенцов.

А теперь сестра Тереза настаивала, чтобы мы изучали рыб.

Одни кормились со дна, процветая на том, что росло на дне озера или пруда. Их устраивал этот пресный рацион, и, по сути, они не обладали способностью думать о какой-то иной пище.

Другие ловили насекомых, садившихся на поверхность воды, поднимаясь к ним и заставая врасплох. Никакого другого пропитания они не искали – да им и не требовалось. В природе никогда не бывает нехватки насекомых, которых выводят батальонами, чтобы они работали и умирали.

Особенно в океане рыбы собирались в косяки в поразительных количествах, совершая внезапные повороты в полном единстве – так же, как сотни воробьёв вдруг поворачивают в полёте разом.

– С меня хватит этих рыб, – сказал я сестре Терезе на третий день наших занятий. – Будь я рыбой, я бы умер от скуки.

– Нет, не умер бы. Рыбы никогда не скучают, – сказала она. – Ты знаешь почему?

– Рыбы глупые.

– Возможно, по сравнению с нами. Но не поэтому им никогда не скучно. Чтобы скучать, Куинн, ты должен уметь представить себя за каким-то другим занятием. А рыба не может вообразить, что она – не рыба, поэтому она просто занимается тем, чтобы быть лучшей рыбой, какой только может.

Я тяжело вздохнул.

– Хотел бы я плавать, как рыба. Хотел бы я часами оставаться под водой. Если бы мог, я бы уплыл глубоко-глубоко, туда, где ты меня не найдёшь, чтобы больше не учить меня про рыб.

– Да конечно мог бы плавать под водой часами. Это называется дайвинг с аквалангом. Или ты мог бы научиться пилотировать самолёт, присоединиться к птицам и взлететь туда, где я не смогу взять тебя за ухо и притащить сюда, в свой кабинет.

– Да уж, только детям не разрешают летать на самолётах.

– Ты не всегда будешь ребёнком, – сказала она, – а рыба всегда останется рыбой, птица – птицей, муравей – муравьём.

Даже оглядываясь назад, спустя столько лет, я не вполне понимаю, как сестре Терезе это удалось, но в тот день, тем разговором, она привела меня к одному из редких сатори в моей жизни.

В ту ночь мне снились муравьи, птицы и рыбы, а утром, когда я чистил зубы, я понял, как Корбетт Ормонд мог убить всю семью своей жены, а потом и собственного сына – и всё же мир мог оставаться правильным в своём устройстве.

Часть четвёртая

380 миль до Мордора

| 25 |

Бриджет так погрузилась в задачу – вести машину вслепую и на скорости, – что под воздействием психического магнетизма казалась почти в трансе.

Всё, что было за лобовым стеклом и в трёх зеркалах, выглядело видением – жуткий, фантомный ландшафт: смутно различимая вблизи меловая почва, словно невещественная, как стелющийся ядовитый туман; озёра темноты вдали; щетинистые кочки странной, насекомоподобной растительности, дрожащие мимо так, будто двигались они, а не Explorer; вертикальные силуэты – настолько бледные и размытые ливнем, что походили скорее не на вздымающиеся скалы, а на проявляющихся духов, укутанных эктоплазмой. Чёрный дождь заливал ночь чернилами, но в отсвете приборной панели капли, разбиваясь о стекло, становились тусклым серебром.

Военный транспорт нёсся вплотную за нами; за рулём сидел кто-то в очках ночного видения, которые, без сомнения, позволяли ему смотреть с уверенностью: в инфракрасном диапазоне всегда есть свет, которого мы без помощи приборов не видим. В зеркале справа, сквозь дождевую пелену, решётка грузовика напоминала оскал призрачной угрозы во сне. Он был так близко, что, ударь Бриджет ногой по тормозу, нас бы догнали в зад с такой силой, что топливный бак разорвало бы; когда бы мы опрокинулись и покатились огненным шаром, какая бы сила ни избрала нас быть aluf shel halakha, она была бы ужасно разочарована.

– Ох, дерьмо! – воскликнула Бриджет.

Предчувствуя угрозу ещё до того, как она проявилась, она резко выкрутила руль вправо – в тот миг, когда справа налетел второй вездеходный транспорт и пронёсся мимо нас так, будто водитель собирался протаранить Explorer. Если эта машина и впрямь была так бронирована, как казалось, она могла бы ударить нас в бок – Т-образно – и сама при этом почти не пострадать, как и те, кто сидел внутри.

Мне было очевидно четыре вещи. Во-первых, ISA было настроено схватить нас столь же упорно, как Койот Вайл И. – поймать Дорожного Бегуна. Во-вторых, бюджет у ISA был чудовищный, а техника – куда более грозная, чем любые ловушки и игрушки, которые койот мог бы заказать у Acme. В-третьих, эти транспорты были достаточно большими, чтобы везти семерых помимо водителя, а значит, в сумме за нами шли четырнадцать агентов – тяжело вооружённых, злых из-за того, как всё обернулось в закусочной Бинов, и ещё более злых из-за двух убитых агентов на ранчо «Свитуотер Флаинг Эф». В-четвёртых, до этой минуты я недостаточно всерьёз воспринимал предчувствие Бриджет: что по меньшей мере один из нас в ближайшем будущем погибнет.

Она снова рванула на запад так резко, что мне почудилось: мы на аттракционе. Я был сосредоточен не так, как Бриджет, но и меня начало затягивать неодолимой силой психического магнетизма; я почувствовал: единственная надежда – прямо впереди, и скорость решает всё. Она разогналась до тридцати пяти, до сорока, проламывая низкий кустарник, который скрёбся о днище. Мы провалились на несколько футов в голую ложбину, взлетели из неё, провалились в следующую и выскочили снова – шины заикались по каменистой земле. Explorer попал на мягкий грунт, который вцепился в колёса и замедлил нас, но хотя бы одно колесо нашло сцепление и вытащило нас из этой трясины. Мы снова ускорились.

Слева от нас, примерно в двенадцати футах, второй транспорт – тот самый, что пытался ударить нас в борт, – шёл параллельно Explorer. В сплошной стене дождя машина без огней мерцала, как мираж. Окна, похоже, были наглухо тонированы; я не видел ни водителя, ни пассажиров в кабине.

Взгляд в боковое зеркало подтвердил: первый транспорт отстал настолько, что ночь и буря оставили от преследователя лишь едва заметный намёк. Я решил, что два водителя ISA, поддерживая связь, согласились: новичок поведёт атаку и доведёт нас до капитуляции.

– Если он был настолько безумен, что попытался ударить нас в борт, – сказал я, – значит, сейчас он пойдёт на боковой таран.

Военный транспорт был тяжелее Explorer и имел более низкий центр тяжести. Такие внедорожники, как наш, в экстремальных условиях легко переворачиваются, а когда тебя раз за разом долбит пятитонная махина – это и есть определение «экстрима».

– Он точно ударит нас вбок. Наверняка.

Бриджет побелела до зомби-бледности; свет приборной панели рисовал на лбу и щеках мертвенно-зелёные блики; челюсти у неё были стиснуты, зубы оскалены в яростной гримасе; тонкая испарина покрывала лицо от лба до подбородка, и с кончика носа свисала одна крупная солёная капля. Выглядела она потрясающе.

Транспорт начал смещаться к нам, сокращая расстояние: с двенадцати футов до десяти, с десяти – до восьми. Парню за рулём было наплевать, какой ущерб он нанесёт дорогущей государственной машине, доверенной его заботам. Из его кармана это всё равно не оплатят. Мы бы не оказались в столь отчаянном положении – прижатые к необходимости так безрассудно маневрировать, – будь он человеком, который больше уважает налогоплательщиков и ощущает ответственность за общественную казну. Но, полагаю, стране уже не доведётся снова наслаждаться высококлассными госслужащими прежних времён – по крайней мере не при моей жизни; особенно если моя жизнь закончится через три минуты.

В других обстоятельствах Бриджет могла бы взять чуть в сторону, уходя от него, но она держала курс прямо, потому что выбора у неё не было – и теперь я это понимал: мой собственный психический магнетизм натянул меня так же туго и так же прицельно, как арбалетный болт, уложенный в желоб.

Мы мчались на запад со скоростью сорок пять миль в час, потом пятьдесят, пятьдесят пять, по изрытой земле; шины гулко барабанили, испытывая пружины. Кузов Explorer дребезжал во всех соединениях с шасси, а мы разогнались до шестидесяти, до шестидесяти пяти.

Транспорт приблизился до шести футов – настолько близко, что прежняя иллюзия его нематериальности больше не могла держаться.

– О-о-о-о-о… – одновременно протянули мы с Бриджет, словно настраивая голоса, чтобы в гармонии запеть благородный гимн.

И тут мы оторвались от земли – сорвались с кромки, которой не видели. Молния больше не приходила на выручку; ночь за дождевым, размазанным лобовым стеклом не давала ни малейшей подсказки о нашей близкой участи. Быстрый взгляд в боковое окно показал нечто чуть менее тёмное, чем остальная тьма, и я понял: оно бурлит. Когда Explorer достиг вершины невысокой дуги и пошёл вниз, я осознал, что эта вздымающаяся масса под нами – временная река, рождённая внезапным паводком; она неслась по арройо, который, вероятно, закончится провалом-воронкой, питающей водоносный горизонт. Я успел перевести взгляд влево и увидеть транспорт – он тоже был в воздухе, всего в двух футах от нашего левого борта. Возможно, внезапно проникшись уважением к общественной собственности, этот расточительный водитель в последний миг резко сбросил скорость, поняв, что впереди; а может, больший вес его машины оказался менее летучим, чем у лучшего творения Форда; а может, мы вылетели к арройо там, где русло было чуть уже, чем в точке, на которую пришёлся его прыжок. Как бы там ни было, транспорт падал быстрее нашего внедорожника – и не долетел. Увидев, как бронированная машина исчезает в арройо, мы с Бриджет дружно закончили начатое:

– О-о-о-о-о, дерьмо!

Передние колёса Explorer коснулись берега на миг раньше, чем задняя часть внедорожника плюхнулась вниз с толчком. Руль вырвало у неё из рук, но мгновение спустя она снова перехватила управление. Нас мотнуло, и мы понеслись дальше, не став ни на йоту зрячее, чем прежде; с заднего сиденья донеслись два голоса – оба с облегчением и недоверием, один с грубым словцом, другой – с поминанием Бога, – и Уинстон гавкнул всего один раз.