Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

| 32 |

Прямоугольники, на которых лежали семь мужчин и пять женщин, вовсе не были катафалками. Они были сделаны из ДСП, ламинированной белым меламином – чтобы легче было мыть. Поверх лежали трёхдюймовые виниловые надувные матрасы и виниловые подушки: эти двенадцать плит служили кроватями. Спящие продолжали видеть сны, несмотря на внезапно ставший ярче свет и на непрошеных гостей; их не заворачивали в саваны – на всех были одинаковые белые пижамы. Лежа на спине, девять из двенадцати спали, сложив руки на груди – видимо, в том положении, в каком и засыпали; у троих руки соскользнули вниз вдоль тела, ладони были обращены вверх, как у просителей.

У каждой кровати стоял кислородный баллон; шланг от него опускался в другое устройство – серый ящик: фут на фут, высотой в два фута. Именно индикаторы на этих ящиках и давали те двенадцать слабых огоньков, похожих на духов, что плавали в темноте, когда Бриджет впервые открыла дверь. Из каждого ящика шланг выходил дальше и тянулся к спящему, подавая кислород в носовую канюлю. Поскольку никто из лежавших не выглядел измождённым болезнью, я заподозрил, что этот серый блок добавляет в поток кислорода дозированное количество седатива – чтобы гарантировать: каждый из этих людей останется без сознания, пока кто-нибудь не придёт и не перекроет баллоны.

И снова я услышал призрачные голоса – мучимые люди кричали откуда-то со дна бездны. Слов я разобрать не мог, но я мог чувствовать боль в этих криках. Если во мне и впрямь зарождалась зачаточная телепатическая восприимчивость, то, значит, слышал я подавленные, бессознательные мольбы этих одурманенных спящих.

Каждый из двенадцати, кто лежал без чувств в этой спальне, был азиатского происхождения; всем было по тридцать-сорок. За аркой виднелось нечто вроде большой общей ванной комнаты.

Спарки тихо сказал:

– Эммерих ещё до того, как ушёл в затворничество, наверняка много работал с Азией. Может, его компании и сейчас там работают.

Хотя шептать, казалось, не было нужды, Бриджет всё равно прошептала:

– Но он же не мог набрать столько последователей с другого конца света. Он не рекламирует культ.

С уверенностью провидицы Пантея сказала:

– Это не его аколиты. Это обученные работники с особыми навыками. Они поддерживают работу механики этого комплекса.

– Но почему им нужно спать вот так? – спросил я. – Они же не все страдают бессонницей.

Пантея сказала:

– Это не оплачиваемые работники. Возможно, когда-то здесь был квалифицированный штат – в те времена, когда Оазис был местом кутежа. Когда он стал тёмным, а потом ещё темнее, когда Эммерих сполз в разврат и сюда приезжали влиятельные сообщники за такими впечатлениями, которые пресловутому педофилу Джеффри Эпштейну могли бы показаться заманчивыми, – обеспечить персоналом такую операцию стало бы всё труднее. А теперь найти квалифицированных ремесленников и техников, готовых работать в этом омуте безумия, должно быть невозможно. Эти люди – рабы. Их нельзя оставлять бодрствующими, когда Эммерих и остальные спят. Они могут сбежать – или убить хозяев. Их укладывают, будят и держат под присмотром дети души или кто-то ещё.

Она подошла к ближайшей кровати и указала на собачий ошейник на горле спящего.

– У всех такие. Похоже, в основном это медная сетка, а вот небольшой отсек – вероятно, там дисковая батарея, микроволновый приёмник и механизм наказания. Думаю, дистанционным пультом можно дать болезненный разряд. Посмотри внимательно ему на горло. Рубцовая ткань.

Спарки не мог понять, как можно подчиняться такой пытке.

– Почему они не сорвут ошейники?

– Не могут, – сказала Пантея. – Похоже, здесь нет пряжки и нет застёжки. Эти ошейники подгоняют под каждого человека и потом намертво фиксируют обжимным инструментом.

Она коснулась лица спящего, закрыла глаза и долго стояла, слегка покачиваясь, словно могла перелистать страницы его памяти и прочитать их.

– Попробуешь сам срезать ошейник – тебя жестоко накажут. Сумеешь снять – тебя поймают прежде, чем ты успеешь сбежать, – и накажут почти до полного уничтожения.

Источник мерзкого, едкого запаха, который я сначала принял за запах смерти, теперь был понятен: вонь мочи и кала. Четверо или пятеро из спящих, не в силах подняться в туалет во время долгого дневного сна, обделались и теперь лежали в собственных нечистотах – и будут лежать так, пока их не разбудят и не прикажут самим за собой убрать.

Жестокость их рабства, регулярные унижения, которые им приходилось терпеть, вызвали у меня горячие слёзы – как ничто не вызывало с того обеда в кабинете сестры Терезы, когда мы ели выпечку из «Беллини», больше семи лет назад.

Если долг потребует убить Эммериха и тех, кто станет его защищать, – вот доказательство того, что такое убийство будет оправдано.

Оглядывая спящих работников, Бриджет сказала:

– Их каждый день долгие часы держат под седативами, они рабы, они постоянно под угрозой; стресс жизни в этом аду – они быстро изнашиваются, и умственно, и физически. Привычная анестезия опасна. Их наверняка постоянно приходится заменять.

Пантея сказала:

– Зарабатывая свои десятки миллиардов, Боди Эммерих обзавёлся друзьями и среди высших чиновников правительств по всему миру – часто таких же мизантропов и таких же презрирателей демократии, как он.

Ей не нужно было говорить больше. Мы и так могли всё сложить. В любой диктатуре, где граждан считают не более чем государственным скотом, найдутся руководители, которые с радостью набьют карманы миллионами от своего друга Боди – в обмен на то, что обеспечат его нужными ему ремесленниками и техниками. Привезти их в страну дипломатическими рейсами, где их имён нет в манифесте. Доставить в Оазис в машинах с дипломатическими номерами. Этим бедолагам не говорят, на какую судьбу их обрекают. Да и какая разница? Кто они такие, в конце концов, если не зверьё из общей массы, беспомощные плебеи, буржуазные мечтатели о подъёме, наивно верящие в банальности идеологии, которая делает вид, будто ценит их? Те, кто стоит выше них в политической пищевой цепи – будь то фашисты, коммунисты или верховные жрецы теократии, – обманывают их и используют без малейших угрызений совести, не испытывая большей неловкости, чем если бы они обманом выманили у курицы яйца или использовали молоток, чтобы забить гвоздь. Для тех, у кого нет совести, раскаяния не существует.

Я хотел освободить двенадцать спящих, но у нас не было ни времени, ни понимания, как безопасно снять с них ошейники, ни способа вывести их отсюда, не подняв тревогу. Оставался другой вариант: спасти их, убив тех, кто использовал их и ломал. Убийство – акт тяжкого беззакония: отнять жизнь у невиновного или у того, чьи преступления не заслуживают уничтожения. Лишение жизни – праведное отнятие жизни: как солдат, действующий по законам войны; как полицейский, который стреляет в мужа-тирана, порезавшего жену и тем же лезвием угрожавшего ребёнку, которого они зачали; как домовладелец, который расстреливает вооружённого взломщика прежде, чем тот расстреляет его. После того, что я здесь увидел, я был готов стать стражем. У меня всё ещё не было перевода для aluf shel halakha или Legis naturalis propugnator, но в сердце моём понятие уже сложилось – и границы моего мандата стали ясны.

Без нужды что-либо обсуждать Бриджет, Спарки, Пантея и я – и Уинстон – пришли к одному и тому же убеждению и к одинаковой, острой жажде действовать. Нам не нужно было быть ясновидящими, чтобы знать: в этом оазисе нарциссизма и разврата, где ненавидели все добродетели, мы найдём ужасы хуже, чем эти спящие.

По всей комнате автоматически щёлкнули клапаны кислородных баллонов. Щёлк… щёлк… щёлк… Один из спящих застонал. Примерно через полчаса они проснутся, примут душ, оденутся и начнут рабочий день.

Лестница на следующий, нижний уровень ждала нас.

| 33 |

Когда день медленно клонился к закату, приближалась ночь, и с каждой минутой тот, кто называл себя Светом, был всё ближе к пробуждению; следом за ним должны были проснуться его дети души – во всей своей ужасной пустоте, – а потом они отключили бы работников от баллонов с их пугающими снами и стали бы насмехаться над ними, лежащими в запачканной ночной одежде. Когда над пустыней опустилась темнота, жизнь вернулась бы в этот подземный мир. Не жизнь в привычном нам смысле, а жизнь улья, устроенного ради нравственного распада и не замечающего противоречия.

Третий этаж, второй подземный уровень, оказался самым просторным из всех. Как спицы у колеса, от большого центрального узла отходили пять коридоров, и по их виду – дверь за равномерно отстоящей дверью, как в отеле – это были спальни, где последователи Света проводили дни во сне или в иных занятиях, ожидая, когда их обожаемый проводник жизни назовёт ночь новым днём.

В центре этого уровня находились три большие комнаты, одна плавно переходила в другую; каждая – шедевр ар-деко, роскошно обставленный, мягко освещённый. Можно было даже сказать, что свет здесь был романтичным: он хитро наслаивался и направлялся так, чтобы баклажановые тени и маслянистое сияние перетекали друг в друга, будто дорогие ткани, и открывали загадочную глубину в экзотических породах дерева, отполированных до пианинного блеска. Картины – несомненно, написанные на заказ именно для этих комнат – без исключения были чувственными: то стилизованные цветы, то спелые плоды, то обнажённые человеческие тела; ничего откровенно порнографического, но замысел был – тонко – дразнить либидо, и одновременно создавать столь высококлассную среду, что даже самая звериная плотская страсть, если ей здесь предаться, казалась бы изысканной. Мебель – сущая квинтэссенция тридцатых и сороковых – по своей расстановке и назначению напомнила мне рисунки, датируемые Древним Римом: изображения огромных залов, где устраивали вакханалии, праздники вина и плоти.

Осматривая эти пространства вместе с моими спутниками, я вспоминал капитана Немо – гениального антагониста «Двадцать тысяч лье под водой», – который бороздил океаны в своей невероятно большой, невероятно викторианской электрической подлодке «Наутилус» – с библиотекой на тысячу книг, музеем сказочных художественных сокровищ и салоном с диванами и органом. Жюль Верн писал о капитане Немо, что он «сатанинский судия, подлинный архангел ненависти». Слова мегаломаньяк не существовало в 1870-м, когда роман вышел; оно войдёт в употребление лишь два десятилетия спустя. Если Немо и Эммериха роднила безрассудная страсть к нелепо грандиозным сооружениям, мотивы у них были разными. Немо свели с ума утраты и горе, чувство бессилия, которое метастазировало в жажду мести и массового убийства. Боди Эммерих ничего не терял, ни по кому не скорбел и обладал огромной властью уже с середины своих двадцатых. Однако с Немо его роднила способность ненавидеть и отсутствие уважения к чужим жизням; и как нарциссизм Немо приговорил его команду утонуть вместе с ним в морской глубине, так Эммерих увёл своих последователей в такую глубину изоляции, что многие из тех, кто уцелел, возможно, уже никогда не смогут принадлежать миру.

Когда мы вошли в третью из трёх комнат, нас встретил первый сознательный обитатель Оазиса, которого мы увидели. И встреча развивалась совсем не так, как я мог бы представить.

Ему было на вид лет тридцать с небольшим; загорелый, подтянутый, волосы коротко острижены по бокам и длиннее сверху; улыбка щедрая, зубы белые и ровные, как надгробные плиты на военном кладбище. Глаза – сине-зелёные, как тропическая вода, но холодные, как арктическое течение. На нём были белые кеды, но без носков, просторные бледно-голубые льняные брюки с кулиской, мятые, и белая футболка, обтягивавшая бицепсы, выстраданные тяжёлыми весами.

– Эй, ребята! – Он вскочил из кресла и отбросил журнал. – Добро пожаловать в Оазис, где единственное правило – никаких правил. Свет – это Путь, а Путь – это единственная тропа, и тропа ведёт куда угодно, куда ты захочешь. – Он опустился на одно колено и сделал рукой жест «иди ко мне». – Эй, пёс, будь другом, дай лапу. – Уинстон и не думал – он остался рядом с Бриджет.

– Он мой пёс-терапевт, выдрессирован оставаться рядом со мной, чтобы я могла справляться со своей тревожностью, – сказала она.

Гибкий, как мим, который натренировал каждый сустав и каждую мышцу, чтобы убедительно качаться на несуществующем ветру, встречающий выпрямился во весь рост – и как-то развалился в этом движении, точно павлин.

– Эй, это круто, это мило, мне заходит. К нам уже приходили и с собаками. Про собак никаких правил нет – как и вообще ни про что. Можно привести собаку по любой причине, по любой-любой, если Свет вас пригласил. В любом случае – придёте вы сюда один или компанией, с собакой или без – когда уедете, ваша анима и анимус будут идеально выровнены по обе стороны оси, идеально выровнены. Я – Душа Тимоти, я здесь, чтобы вы получили всё, что захотите. Я не знал, что у нас гости. Теперь они бывают не так часто, как раньше. Эй, вы же знаете, что имена мне говорить нельзя, да? Придумайте себе имя – или обходитеcь без него, как вам удобно. Если я его не знаю, я не могу его запомнить, а если я не могу запомнить – это почти то же самое, что вас здесь вообще не было. Наши настоящие имена и нам самим неизвестны, пока мы не получим их в день Сингулярности. Вам нравятся ваши люксы? Гостевые люксы потрясающие, правда? Всё, что захотите, можно принести к вам в номер, а спать вы будете хорошо – звукоизоляция тут просто безумная. В соседнем люксе могут кричать – вы и не услышите. Ну, чего вам подать? Что вам нужно, чего вы хотите, чего жаждете? Чего вам не дают эти невежественные Мужики – там, снаружи, в умирающем мире?

Душа Тимоти рвался угодить, как щенок – щенок, которому дали пять миллиграммов бензедрина. Я более или менее ожидал, что дети души Эммериха будут хрупкими оболочками – бледными обитателями своего подземного мира, со стеклянными глазами, запрограммированными, как муравьи в колонии, только менее трудолюбивыми. Может, большинство из них такими и было. Может, Тим был на этом прикованном к земле круизном лайнере чем-то вроде социального директора, обученного быть восторженным, а восторг – приравнивать к многословию.

Поскольку Душа Тимоти явно больше внимания уделял женщинам, чем мужчинам, Пантея увидела возможность собрать сведения, сыграв роль восторженной туристки, очарованной тонкостями местных обычаев.

– Это наше первое приглашение в Оазис. Здесь все остальные… Как вы их называете?… они тоже спят весь день, как Боди?

– Это мои собратья по душе, – сказал Тим. – Мы – дети Света, потому что он нас озарил. Благодаря ему мы нашли в себе силу, о которой не знали, ту полную свободу, которая всегда была нашей, но которую угнетённые и угнетающие Мужики душили в умирающем мире снаружи. Мы рождены для дикой ночи; нам не нужен никакой свет, кроме его света, пока мы ждём Сингулярности.

Он произнёс всё это с торжественным выражением, ровно, по-ученически, будто зачитывал отрывок из какого-то катехизиса. Потом снова широко улыбнулся и продолжил прежним эмоциональным пылом:

– Да, днём мы остаёмся в своих комнатах, отдыхая ради восторга поздних часов. Но мы не спим каждое мгновение господства солнца. Мы едим. Ухаживаем за собой. Тренируемся, читаем то, что разрешено читать, медитируем, готовим себя к тому, чтобы удовлетворять – и быть удовлетворёнными – как настроение поведёт. Когда приезжают гости, мы здесь ради вас. Каждую минуту ради вас. Господи, ребята, что ж это я – даю вам стоять? Садитесь, садитесь, давайте расслабимся вместе. Раз вы впервые… Как же это, наверное, захватывающе!… у вас будет много вопросов. Я ваш человек-ответ на дежурстве сегодня. Садитесь, садитесь.

Мы устроились на диване и в креслах вокруг низкого, строгого столика, который мог бы быть работой Рюльмана; на нём стояли футовые ар-декошные скульптуры экзотических танцовщиц – похоже, Чипаруса.

Скрытый Glock неприятно давил мне в правый бок, но я радовался, что он со мной. Почтительность Тима и его пылкая доброжелательность были глянцевой, как сахарная глазурь, плёнкой на куче гуано; даже если он и был искренним, под красивой глазурью оставалась куча дерьма.

Подхватив тон Пантеи, Бриджет наклонилась вперёд в кресле. С глазами, широко раскрытыми, как у ребёнка на картине Кина, она спросила:

– Ваши собратья по душе спят, подключённые к кислородным баллонам, как азиаты этажом выше?

Тим выглядел удивлённым и замешкался, прежде чем решил прибавить обороты на генераторе любезности – и вместе с тем уделить нам больше уважения.

– Вы из того класса посетителей, перед которыми открыты все двери. Простите, что я не понял этого сразу. Вы были скромны в том, как представили себя. Будьте уверены: желания, которые привели вас сюда, будут исполнены как минимум вдвойне, и трансценденция, которую вы ищете, станет вашей.

Эти слова звучали так, будто их произнёс корабельный капеллан. Потом социальный директор снова взял верх над сущностью по имени Тим:

– Двенадцать несчастных, которых вы видели спящими, – типичные Мужики. Они бы угнетали нас, если бы мы не запрягли их в лучшее дело и не перевоспитали. – Он улыбнулся, покачал головой и развёл руки, подняв ладони вверх, в жесте притворного отчаяния. – Что ещё делать с такими жалкими людьми? А вот мои собратья по душе и я – все беззаботные духи, освобождённые от любых цепей угнетения и невежества. Нам не нужна седация, чтобы спать, потому что у нас нет неудовлетворённых желаний, нет сорванных стремлений, нет сожалений. Мы живём, чтобы жить! Чтобы радовать друг друга и себя. Вы увидите! Вы тоже будете вознесены выше ожиданий, преображены даром совершенной свободы!

Если бы я всю жизнь был постоянным соискателем Единственного Истинного Змеиного Масла, меня бы так захватила экстатическая проповедь Тима о Пути, что я купил бы у него целую бочку того, что он продавал. Но вместо этого его болтовня усиливала мою тревогу, чувство, что, когда падёт второй башмак, это будет сапог великана.

Хотя Тима и ему подобных не оснащали шоковыми ошейниками и не держали под ежедневной седацией, до нынешнего состояния они, скорее всего, дошли не исключительно через убеждение, индоктринацию и духовную трансценденцию. По словам Пантеи, странная парочка из Республики Бибса снабжала Эммериха не только рекреационными наркотиками, но и фармпрепаратами, с помощью которых он управлял своими детьми души. Если то, что видела наша ясновидящая, было верно, Тим и его гротескная семейка могли и не знать, что получают химическое программирование через еду и питьё.

Пантея сказала:

– Комнаты в пяти коридорах на этом уровне заняты вашими собратьями по душе. Верно?

– Да. Верно. Это общий уровень. Здесь жизнь живут! Живут так, как нигде больше – в мире невежества и угнетения по ту сторону этих стен.

– Сколько у тебя собратьев по душе?

Он подался к самому краю кресла, улыбаясь и кивая. Сжал руки в замок и тряхнул ими, улыбаясь и кивая, будто показывая: вот это – вопрос в точку, и ответ непременно порадует и, возможно, даже взволнует её.

– Сейчас у нас сорок мужчин и сорок восемь женщин. Все – захватывающие личности.

Я невзначай глянул на часы. До заката оставалось больше часа. Только тогда дети души вылетят из своих комнат, как восемьдесят восемь летучих мышей в кормёжном неистовстве.

Тим сказал:

– Возраст – от пятнадцати до пятидесяти. Самые младшие выглядят совсем детьми. Вы будете очарованы ими. Самые старшие могут стать фигурой родителя, если вам этого хочется, – строгим дисциплинаром или не строгим, – и все до единого обладают поразительной внешностью. Сюда не берут ни одного искателя только потому, что он или она хочет следовать Пути. Мы избранные Светом. – В голосе прозвучала гордость. – Мы должны выглядеть… выглядеть особенно. – Он откинулся в кресле, принимая позу, в которой нам предлагалось любоваться его телосложением, лицом. – В Оазисе нет уродства. Уродство – следствие больного общества Мужиков, с которым мы развелись.

Я задумался над словом Мужики. Определение я не попросил: эта прореха в нашем знании могла бы разрушить его уверенность, что мы – друзья Боди Эммериха и приглашённые гости.

Доступность Тима и его собратьев по душе для любых целей подразумевалась в том, что он говорил, но Бриджет смело прижала вопрос:

– Если я увижу тех, кто мне интересен, как мне устроить, чтобы они пришли в мой люкс?

Тим снова скользнул к краю сиденья – сияющий красавчик, горящий любовью крепыш прямо из песни Элвиса, уверенный, что она включит его в любые договорённости, которые её возбуждают. Мне хотелось вытащить пистолет и прострелить ему ступню. Я этого не сделал. До сих пор поражаюсь собственной выдержке.

Он сказал:

– Всё просто: подходите и спрашиваете. Слова нет в языке Пути не существует. Следовать Пути можно у вас в люксе – или, если задумана более масштабная сценка, можно следовать Пути здесь, в этих комнатах, где одновременно доступны многие варианты. Нас бы это очень захватило, если бы вы так сделали. Это честь – следовать Пути со Светом самим, – тут он коснулся двумя пальцами лба, затем губ, затем сердца в каком-то, полагаю, знаке благоговения, – или с одним из его почтенных гостей.

Спарки вступил в разговор. Соединив в выражении лица хмурость и похотливый прищур – и став похожим не на похудевшего Санта-Клауса, а на выродка, чьё присутствие у школьной площадки встревожило бы любого родителя, – он сказал:

– Может, кому-то нужно пожёще. Ты хочешь сказать, что каждый из твоих собратьев по душе был бы за такое?

Тим хлопнул в ладоши так, как ребёнок хлопает, восклицая ути-бути, и снова вскочил на ноги – словно вообще не поднимался с кресла иначе как выпрыгивая из него, как пилот истребителя из катапультного кресла.

– Окей, да, у многих детей души может быть вкус к тому, что вы предлагаете, но, конечно, не у всех. Это не запрещено. Это вопрос желания, интереса. Если удовольствие, которое вы ищете, – не то, что мои собратья готовы разделить, вам всегда будут рады в Особых подборках. Особые зарезервированы для Света и его гостей. Мы, дети души, не можем их трогать. Мы недостаточно духовно бронированы, чтобы играть с их породой и не заразиться. Мы в избытке производим альфа-волны. Те, кто в Особой подборке, излучают только гамма-лучи – как и все их сородичи. Они не на Пути и никогда не смогут быть на Пути. Они Мужики: угнетённые от рождения и не способные подняться над своими предрассудками. Они гордятся своим невежеством и наслаждаются своим угнетением. Но они – идеальные сосуды для тех, кого интересуют переживания… более строгого рода, – как вы и сказали. Сам Свет и его духовно чистые гости – вы, ребята! – невосприимчивы к воздействию гамма-лучей. Пойдёмте, пойдёмте со мной. Мы закончим нашу маленькую ориентацию на Особой подборке.

Мы последовали за ним через большую камеру к угловому бару на восемь табуретов и с большим экраном телевизора – сейчас пустым. Если во время оргии тебе нужен перерыв, можно прийти сюда, сесть, выпить и посмотреть порно – пока не оживёшь, чтобы снова вернуться в разврат позади тебя. Видимо, глубокое погружение в декаданс включает периоды скуки и усталости.

Мы предпочли не садиться на табуреты и не поворачиваться спиной к комнате – стояли, настороженные, ожидая появления кого бы то ни было.

Тим шагнул за стойку и снял с зарядной станции панель управления Crestron. Получал ли Оазис широкий спектр программ через спутниковую тарелку, я не знаю, но сомневаюсь. Детей души проще контролировать, если держать их подальше от тех соблазнов внешнего мира, которые менее настойчиво плотские, чем роскошный шведский стол, доступный им здесь. Так или иначе, когда добрый старина Тим коснулся экрана Crestron, на телевизоре появилось меню замкнутого внутреннего канала. Среди прочих вариантов местного интереса значились: СВЕТ ОПРЕДЕЛЯЕТ ИСТИНУ, СВЕТ ОПРЕДЕЛЯЕТ ЛЮБОВЬ, ПОСЛЕДНЕЕ ОТ СВЕТА и ЗНАКОМЬТЕСЬ С НОВИЧКАМИ, от всего этого нас уберегло то, что он открыл вместо них ОСОБЫЕ ПОДБОРКИ.

Звучала музыка, которая могла бы сопровождать экранизацию романа Джейн Остин от BBC. Экран заполнился заглушкой – петлёй видео с полем диких цветов, чувственно качающихся на лёгком ветру.

Душа Тимоти проводил эту экскурсию почти как музейный экскурсовод, ведущий нас по залу с портретами знаменитостей.

– Сейчас, как вы увидите, доступны семь женщин и трое мужчин в Особых подборках. Посетители, которых интересует упражнение свобод доминирования, которые хотят выразить своё освобождение в максимально возможной степени, обычно предпочитают женщин-Мужиков, а не мужчин-Мужиков. Те, кого вы здесь увидите – любого пола, – чрезвычайно любят быть подчинёнными ровно настолько, до любой степени, до которой вы захотите их подчинить. Начнём с семи женщин. Если какая-то вам понравится – скорее всего, она доступна, поскольку сейчас вы – единственные гости, если только Свет не зарезервировал её.

Зарезервировал её. Как столик в ресторане. Как прокатную машину в аэропорту.

Если не считать лагеря уничтожения, я не мог представить себе места более омерзительного, чем Оазис – не только потому, что он был выгребной ямой порока, и даже не главным образом из-за этого. Ещё более отвратительно было то, что «Путь» Боди Эммериха взял человеческое половое влечение и отделил его от всех высших человеческих чувств и благородных стремлений – выдрал из него романтику, романтику и любовь, и создание настоящей семьи, и любую осмысленную связь одного сердца с другим. Он проявил светлую гениальность в построении компаний – и затем зловещую гениальность в деконструкции этого самого сложного из человеческих желаний, сведя его к грубому животному понуждению. И хуже этого было то, что во всём этом чувствовалась механика – будто он готовил своих последователей к Сингулярности, к слиянию человека и машины. Тогда затяжной оргазм можно будет получать не более чем нажатием кнопки на себе – там, где когда-то был пупок, – пятиминутный экстаз, который не помешает индивиду вносить вклад в ВВП.

На телевизоре появилось лицо первой женщины из Особых подборок. Тим сказал:

– Мы зовём её Аканта. Двадцать шесть. Она отвечает всем критериям захватывающего партнёра: красива и идеально сложена.

Это была прелестная брюнетка; выглядела моложе своих двадцати шести. Глаза широко раскрыты – будто она удивлена тем, что оказалась перед камерой ради того, чтобы её выставили на одобрение того или иного выродка.

Появилось второе лицо – молодая блондинка, – и экскурсовод по этому музею пропавших сказал:

– Мы зовём её Бэмби – потому что в ней есть что-то оленёнково-трогательное. Правда же, она очаровательна? Двадцать два, тонкая, как школьница, но там, где нужно, – вполне с формами.

Сходство между первыми двумя было очевидно сразу: ни одна не обладала жёсткой, вампирской породистостью; обе были отмечены нежной невинностью, из-за чего казались мучительно уязвимыми. Какое, должно быть, удовольствие для садиста – довести такой хрупкий цветок до состояния перепуганной покорности.

Лицо за лицом моя оценка Оазиса становилась всё яростнее. Это было не просто отвратительное предприятие – это было мерзкий, тошнотворный, глянцево упакованный либидинозный Бедлам.

С третьим лицом – «Мы зовём её Камилла» – Оазис стал чудовищем, оправдывающим убийство Боди Эммериха при первой же возможности, как только его найдут. Душа Тимоти, чью душу вычистили из него давным-давно, сказал:

– Ей двадцать восемь, но вовсе не старовата. На самом деле многие считают, что она – самая привлекательная из наших Особых. Произведение искусства – даже если Мужик. Вас, возможно, заинтересует интенсивное удовольствие, которым наслаждался один недавний посетитель: предварительно подготовить её рогипнолом – так, чтобы она была глубоко без сознания весь сеанс, вялая, как мёртвая, но тёплая, не знающая, какие уникальные желания на ней исполняют, – и знание это останется только у счастливчика, который чувствует себя полностью свободным в наслаждении ею.

Лицо передо мной было лицом Энни Пайпер – девушки из «Матер Мизерикордие», которая читала нам истории, когда я был ребёнком: чужие – и свои собственные. Энни – главный заботник приютской собаки Рафаэля. Энни – с мягким голосом, музыкальным, чарующим. Энни – которая уехала учиться в колледж по стипендии и позже исчезла бесследно. Её лицо было так светло и так излучало доброту, что мы, младшие приютские, были уверены: ангелы должны быть на неё похожи.

Прошло девять лет с тех пор, как она ушла из приюта, и восемь – с тех пор, как исчезла; а на экране она выглядела так, будто время её не коснулось. Но улыбка была не та – не улыбка Пайпер, которую я хорошо помнил: не та перевёрнутая дуга, которая и есть кривая самой любви, – а жёсткая, формальная, возможно, вылепленная в ответ на угрозу. В её глазах явственно поднималась тоска, и вокруг неё висело ощущение печали человека, чья душа ещё цела и кто приносит свои страдания ради чужих намерений. Подбородок был поднят – выражение того, что я счёл вызовом, той малой доли презрения, которую ей позволяли в нынешних обстоятельствах.

Она не по своей воле низвела себя до статуса секс-игрушки для развлечения тех, кто считал своё высокое самомнение оправданным, когда доказывал, что может безнаказанно унижать и причинять боль другим. Она не была из тех, кто бросил бы колледж, чтобы плестись вслед за интеллектуально пустым гуру, источающим извращённые пошлости так, словно это мудрость веков, перегнанная в опьяняющие истины. Она исчезла потому, что её похитили. Особые подборки обозначали тех пленников, с которыми посетители, вынашивающие крайние желания, – и сам Эммерих тоже – могли насытить своего внутреннего зверя почти без риска уголовного преследования. Но у термина было и теневое значение: он намекал, что женщины и мужчины, предлагаемые здесь, пришли в Оазис не добровольно, а были отобраны – выявлены, выслежены и вырваны из своей жизни – агентами Эммериха, которые, как натасканные свиньи на охоте за трюфелями, искали самых нежных среди молодых и красивых, чтобы подать их на стол тем, у кого достаточно власти и богатства, чтобы убедить себя: они – самые утончённые утончёнцы в истории.

Я не думал, что способен на такую злость – острую, как ледяной гнев, – какая прорезала меня при виде лица Энни на экране. Смерть Литтона Ормонда почти не разозлила меня, потому что глубина и широта моей депрессии были мокрым одеялом, которое душило все прочие чувства. Литтон был уже мёртв, когда я узнал о стрельбе в «Беллини», уже был по ту сторону спасения. А Энни была здесь – сейчас – и нуждалась в том, чтобы её спасли. Мстительная, жестокая эмоция прорвала меня, сдирая всю осторожность. Злость стала яростью, пока Тим продолжал трепаться. Прежде чем я толком осознал, что происходит, я уже был по ту сторону благоразумия и скрытности: задрал свободный край рубашки, чтобы выдернуть Glock из кобуры. Я навёл пистолет на Душу Тимоти.