Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

| 26 |

Отступив, чтобы дать водителю обречённого транспорта помучить нас, оставшийся преследователь из ISA успел бы затормозить, прежде чем рухнуть вслед за своим напарником.

Бешеные потоки надёжно отделяли его от нас. Однако, в отличие от обычной реки, рождающейся в горах и стекающей к морю или озеру, эта не тянулась на сотни миль. Через милю-другую – максимум через пять-шесть – она обрывалась: арройо заканчивалось у обнажённого разлома в подстилающих пластах камня. Воронка воды закручивалась и уходила в недра пустыни, возможно, ещё какое-то время продолжаясь подземной рекой, но в конце концов иссякая в подземном водохранилище – глубокой воде для тех, кто решит бурить.

Уже сейчас водитель оставшегося транспорта наверняка нёсся вдоль русла на юг, выискивая его конец, чтобы объехать место, где оно обрывается, и повернуть на север – на охоту за нами. Кроме того, глупо было бы полагать, что погоня состояла всего из двух машин. Учитывая, что бюджет ISA, хотя и строго секретный, по слухам доходил до двухсот миллиардов в год, они могли позволить себе выделить на нас с десяток транспортов или, если бы им вздумалось, целый парк новёхоньких пустынных седанов Rolls-Royce – по крайней мере до тех пор, пока галопирующая инфляция не довела бы дело до того, что двухсот миллиардов хватало бы ровно на «Хэппи Мил» в McDonald’s.

Ещё надо было помнить про дрон-призрак. Если он, как думала Пантея, был инструментом нападения – просто оружием, а не ещё и поисковой системой, – то наземным наблюдателям пришлось бы выдать координаты цели, прежде чем дрон смог бы ударить. Фокус, значит, заключался в том, чтобы выбраться из этих мест как можно дальше – и так, чтобы нас не увидели.

Ночь длинная, пустыня огромная, буря скрывает всё, а мы в машине, которую нельзя отследить по GPS. Однако водитель оставшегося транспорта наверняка уже связался по радио с теми, кто держал заслоны на межштатной магистрали, и дал описание Explorer и номерной знак, принадлежавший Porsche в Финиксе. ISA, скорее всего, уже разослало ориентировку всем постам: ни слова о нашей чокнутой ДНК – зато мы названы подозреваемыми в убийстве двух агентов на ранчо «Свитуотер Флаинг Эф». После этого, если бы мы осмелились вернуться на межштатную трассу или вообще на любую крупную дорогу, где можно наткнуться на федеральных, штатных или местных правоохранителей, нас рано или поздно либо задержали бы, либо мгновенно ликвидировали.

Если нас возьмут, у нас не будет возможности ссылаться на самооборону в истории с ранчо «Свитуотер Флаинг Эф». Нам даже не предъявят обвинения. Возможно, мы проведём остаток жизни под заботливой опекой ISA – в каком-нибудь исследовательском центре, где учёные десятка дисциплин полвека будут пытаться прийти к консенсусу, из какой галактики мы прибыли. Если мы откажемся от долга и нарушим тайну, очевидно требуемую от нашей породы, если расскажем им о первой вселенной, о Нихилим среди них и о aluf shel halakha – чем бы это ни было, – они сочтут всё сказанное дезинформацией. Нас накроют целой фармакопеей препаратов – а потом, возможно, и пытками, – пытаясь выжать из нас правду, пока наш мозг не станет столь же неспособен к мышлению, как миски с тапиокой.

В ближайшее время мы были ограничены бездорожьем – такими местами, как Уинкелвилл, Салфер-Флэтс, «Гнездо Стервятника», и всем, что между ними, – пока не раздобудем новый комплект колёс. Мы заплатили Бутчу Хаммеру семьдесят пять тысяч долларов за анонимный, неотслеживаемый Explorer. Теперь он стоил для нас примерно восемьдесят семь долларов, обесценившись почти вдвое быстрее, чем новый Mercedes-Benz в первые двадцать четыре часа после покупки.

Бриджет остановила Explorer. Она сделала несколько глубоких, успокаивающих вдохов и вытерла с лица невероятно привлекательный пот.

– Пантея, что ты видишь?

С заднего сиденья мисс Чинг сказала:

– Я увидела, как вся моя жизнь промелькнула перед глазами.

Бриджет сказала:

– Следовало спросить: что ты предвидишь?

– Ничего на данный момент. Подозреваю, что если и когда я действительно предвижу что-то грядущее, ничего хорошего там не будет, – ответила Пантея.

Я мог бы сказать Бриджет то же самое, хотя никакого дара провидца у меня не было.

Спарки сказал:

– Да ладно, что там было – пустяки. Мы не в передряге. Я бывал в ситуациях похуже: сотню раз должен был лишиться руки или глаза, а всё ещё при мне – все детали. Пока мы не залиты кровью и не пытаемся запихнуть кишки обратно в тело через распоротый живот – всё будет нормально.

– Очень вдохновляюще, – сказал я.

Спарки сказал:

– Потому что это правда. Неприкрашенная правда всегда вдохновляет. Бриджет, сладенькая, лучше направь мысли на то, как раздобыть новую машину, и пусть психический магнетизм приведёт нас к ней.

– Я уже этим занимаюсь, дедушка, – заверила она, и Explorer снова покатился вперёд – в слепую тьму и дождь; она всё ещё не решалась включить фары.

Пантея сказала:

– Интересно, есть ли у них другие дроны – маленькие, которые могли бы вести разведку в такую непогоду?

Спарки ответил с уверенностью, на которую я надеялся как на уверенность, подпитанную глубоким знанием технологии:

– Пока нет. Ещё несколько лет – и будут, но не сейчас. А вот если дождь прекратится – что скоро и случится, – тогда да, это станет ещё одной проблемой.

Бриджет вела, и стрелка спидометра дрожала: то чуть ниже пяти, то чуть выше. Даже это возвращение к более умеренной скорости казалось самоубийством – учитывая, как внезапно мы могли оказаться у края глубокого арройо с крутыми стенами, с яростной рекой или без неё.

Мой ум формировали, среди прочего, рассудительные, хладнокровные монахини – такие, которые не смогли бы впасть в истерику, даже если бы Годзилла вдруг прорвал асфальт на улице перед приютом и сожрал автобус с пассажирами. К несчастью, мой ум формировала ещё и апокалиптическая, одержимая смертью культура последних десятилетий. В восьмидесятых, как нас уверяли, должны были умереть десятки миллионов – от ледникового периода, предсказанного ещё в 1969-м; вскоре после этого нас якобы ждала кислотная дождяная ванна, потом – радиация, которая зажарит мир, когда исчезнет озоновый слой. Разве не погибли, по слухам, ещё сотни миллионов на рубеже тысячелетия – Y2K, – когда каждый чёртов компьютер сошёл с ума и все ядерные ракеты в мире стартовали, не говоря уже о смертельных свойствах канолового масла в попкорне в кинотеатре? Жить в Конце времён – утомительно. Когда тебе каждую минуту дня внушают, что миллиарды людей вот-вот умрут, трудно выспаться за восемь часов; ещё труднее ограничиться одним-двумя алкогольными напитками в день, когда уровень стресса твердит: Мне надо нажраться.

Как продукт своей культуры, я старался доверять психическому магнетизму Бриджет настолько, насколько мог, но были моменты в течение следующих пятидесяти минут, когда я закрывал глаза и прикрывал их ладонями, ожидая катастрофы. Неизбежно я думал о двери среди дня, которую видели Хаким, Бейли и Цезарь. Я задавался вопросом: что будет, если откроется дверь среди ночи, а мы её не заметим и въедем туда по старой булыжной дороге, уходящей в звёзды? Схлопнутся ли наши лёгкие в вакууме глубокого космоса?

Почему-то это заставило меня вспомнить транспорт, который сорвался в арройо и либо был унесён течением, либо затопился и пошёл ко дну. Я пробормотал короткую молитву за людей, которые ушли вниз вместе с ним, потому что, возможно, не все они были злыми. Возможно, некоторые искренне считали праведным – даже благородным – связывать стариков пластиковыми стяжками и запирать их в багажниках, хватать невинных граждан у стойки закусочной и пытаться утащить их прочь ради допросов, испытаний и уничтожения в лаборатории – во имя благородной цели: защитить истеблишмент от риска утраты части его власти.

Всё это и ещё многое другое занимало мои лихорадочные мысли, пока мы вслепую продирались через ночь. Я нервничал так, как мог бы нервничать Самсон, когда, ослеплённый в Газе, он нащупывал столбы, за которые потянет и обрушит крышу на филистимлян, ослепивших и пленивших его. Легенда могла бы вдохновлять – если бы я не помнил, что, когда рухнул свод и все мучители Самсона погибли, он умер вместе с ними.

Дождь стал слабеть, гром больше не катался по небу. Под моросью, при редеющих облаках, которые открывали завуалированную луну, мы выбрались с пересечённой местности на двухполосную асфальтовую дорогу, наверняка ещё пятидесятых годов; состояние у неё было средненькое.

Межштатная магистраль оставалась вне поля зрения, и, несмотря на окружную дорогу под колёсами, мы всё ещё были в таком глухом месте, что ни в одном направлении не виднелось ни единого огонька.

Бриджет поехала на юг, затем развернулась и двинулась на север.

Меня тоже тянуло в ту сторону.

– Ты что-нибудь видишь, Пантея? – спросила Бриджет.

– Да, меня только что ударило коротким видением, но я не понимаю, что оно значит. Я увидела старика, который сидел в кресле, похожем на трон: на верхушках двух резных деревянных стоек, поддерживавших спинку, были головы собак – немецких овчарок. Он ел что-то вроде брауни и пил пиво.

Кино и романы приучили нас думать, что когда ясновидящую накрывает видением того, чему ещё предстоит случиться, она непременно видит миг высокой драмы – рушащийся мост, убийцу с винтовкой, берущего на прицел главу государства. Я подумал: а вдруг иногда Пантея предвидит Джона Кеннеди Чинга со «Станции Чинга», который послезавтра пополняет витрину с конфетами, или почтальона, приносящего новый номер Arizona! во вторник. Мысль о провидице, которой показывают такие будничные фрагменты будущего, почему-то меня очаровала, хотя было бы досадно, если бы видение старика с брауни и пивом отвлекло её от того, чтобы увидеть, как мне, например, отрежет голову паренёк с бензопилой.

Словно Пантея смутилась из-за бесполезности своего видения и захотела придать ему больше значимости, она добавила:

– Он был… странный старик. На нём была белая рубашка с галстуком-боло, шорты цвета хаки, белые гольфы до колен и туфли-сэддл. А ещё – тирольская шляпа.

– В маловероятном случае, если это вдруг окажется вопросом жизни и смерти, – сказал я, – что такое тирольская шляпа?

– Она была чуть больше «лодочкой», чем круглой. Зелёная, фетровая, с мягкими полями. А в ленту было заткнуто маленькое красно-зелёное перышко.

– Как думаешь, он злой? – спросил я. – На грозного не похож.

– Не знаю. Я мало что почувствовала. Может, придёт ещё что-то. Мы не должны ждать эквивалента статьи из Википедии про этого старика. Наши дары помогают нам, но они не управляют нами. Мы отличаемся тем, какие усилия прилагаем, тем, что берём инициативу на себя, каковы бы ни были риски.

– Мы ведь не марионетки, – сказал я, вспомнив её короткую лекцию на эту тему в конце ужина в её квонсет-хате.

– Именно. Мы не марионетки, – сказала Пантея. – И не захотели бы ими быть, даже если бы это гарантировало нам победу. Мы побеждаем или терпим поражение своим выбором и поступками. Без свободы выбора у нас не было бы достоинства.

– Ты много об этом думала, – сказал я.

– Когда живёшь одна в настоящей пустыне, в милях от Пептоу и ещё дальше от Салфер-Флэтс, когда ещё и работаешь дома, зарабатывая как художник, у тебя полно времени. Либо начинаешь думать глубоко обо всём, либо сходишь с ума. Я пока не сошла с ума – насколько мне известно. Думаю, в этом заслуга моих приёмных родителей. Есть особое отношение семьи Чинг, которое подпитывает здравомыслие.

Через милю небо стало сухим. Бриджет выключила дворники.

Рваные облака то расползались по лицу луны, то снова закрывали его, и полумрак менялся.

Слева вырос указатель. Шесть футов высотой – самый высокий объект на мили вокруг – он был первым знаком любого рода, который мы встретили на этой одинокой дороге. Бриджет затормозила рядом с ним и опустила стекло, чтобы лучше разобрать чёрную, грубо выведенную краской надпись на белом щите.

Первая строка крупными буквами гласила:

АВТОНОМНАЯ ЗОНА УОЛЛЕСА ЮДЖИНА БИБСА.

Вторая и третья строка помельче поясняли, что означает «автономная зона»:

ЗДЕСЬ НЕ ДЕЙСТВУЮТ ЗАКОНЫ СОЕДИНЁННЫХ ШТАТОВ.

С четвёртой по шестую строку смысл был менее однозначен:

ЛЮБИТЕЛИ СВОБОДЫ, ИЩУЩИЕ СВОЕГО УНИКАЛЬНОГО БЛАЖЕНСТВА, ПРИГЛАШАЮТСЯ УЗНАВАТЬ О НАЛИЧИИ МЕСТ.

Указатель стоял у колейной грунтовки, которая пересекала поле и, похоже, уходила вниз, в нечто вроде пустынной лощины. Если в конце этой колеи и было жильё, с шоссе мы его не видели.

Учитывая, что на этой двухполосной артерии между «Сумеречной зоной» и Трансильванией нам не встретилось ни одного строения и ни одной машины, я задумался: сколько времени прошло с тех пор, как хоть один любитель свободы стучал в дверь Уоллеса Юджина Бибса, разыскивая своё блаженство.

Бриджет сказала:

– Похоже, это то место.

– Какое место? – спросил я.

Бриджет сказала:

– Место, где мы, возможно, сможем обменять этот Explorer на другой комплект колёс.

– Думаешь, там внизу авторазборка? – спросил я.

– Всё, что нам нужно от Бибса, – это одна машина, по которой он согласится договориться. Что думаешь, Пантея?

Пантея сказала:

– Я не ловлю никаких вибраций – ни плохих, ни хороших. Но мне не нравится сама идея автономных зон.

Бриджет сказала:

– Если бы это было где-нибудь ещё, можно было бы почти наверняка заключить, что там водится несколько буйных психов. Но интуиция подсказывает мне… здесь, в самом сердце ниоткуда, мистер Бибс – просто ещё один чудак из пустыни Сонора, безобидный, как Хаким Каспар. Что скажешь, Куинн?

Мне тоже не нравилась идея автономных зон. Однако, когда я подумал о том, что нам жизненно нужен другой автомобиль, о котором ISA не знает, я почувствовал, как психический магнетизм тянет меня в ту лощину.

– Что самое худшее может случиться? – сказал я. – Ну, допустим, этот Бибс окажется каннибалом, и люк в настиле у него на крыльце сбросит нас в подвал, а в подвале – котёл для похлёбки и обсосанные дочиста кости пятидесяти любителей свободы, которые интересовались, есть ли у них в наличии их уникальное блаженство. Я в деле.

Бриджет ущипнула меня за щёку.

– Ты стопроцентно мой человек.

Пантея сказала:

– Вообще-то, может быть и кое-что похуже, чем каннибал. Не то чтобы я предвидела что-то плохое. Я просто говорю.

Спарки спросил:

– Сколько денег тебе может понадобиться, сладенькая?

Бриджет подумала секунду.

– Давай попробуем уложиться меньше чем в пятьдесят тысяч.

Сумка, где лежали оставшиеся сто девяносто тысяч долларов из денег наркобанды, стояла на полу под ногами Спарки. В мотеле в Тусоне, пока мы с Бриджет пили кофе и ели пирожные с Бутчем и Крессидой Хаммер, Спарки закончил пересчёт добычи и упаковал её в рулоны по пять тысяч, перетянув каждый резинкой.

Он начал доставать из сумки десять таких рулонов и сказал:

– Ладно, погнали.

Бриджет сказала:

– Я туда не поеду. Думаю, это будет неразумно. Надо провести небольшую разведку пешком, понять, насколько автономна эта автономная зона и сколько там может быть граждан Америки Бибса.

Спарки сказал:

– Логично.

Бриджет сказала:

– Тебе лучше остаться здесь и присмотреть за Пантеей.

Ясновидящая возразила:

– Нет-нет. Я сама о себе позабочусь.

Бриджет покачала головой.

– Если мы втроём пойдём туда в глухую ночь, мы легко можем напугать мистера Бибса.

Спарки сказал:

– Во-первых, это не глухая ночь. Сейчас даже десяти нет. Во-вторых, если вы пойдёте туда вдвоём, вы скорее окажетесь в котле для похлёбки.

Бриджет не уступала.

– Лучше тебе остаться здесь, за рулём, с заведённым двигателем – на случай, если придётся срочно сматываться. Мы не можем рисковать: нельзя допустить, чтобы у нас отняли эту машину, пока у нас не появится другая.

Спарки сначала ответил молчанием, но в конце концов сказал:

– Это что сейчас было? Почему ты не хочешь, чтобы я туда шёл?

Он не знал, что у неё было предчувствие: кто-то из нас умрёт, – и что она боится, будто этим «кто-то» окажется он, потому что он станет слишком защищать её.

Бриджет сказала:

– Ладно, дедушка, просто вот что. Ты выглядишь жёстким, готовым надирать задницы. Выглядишь тем, кем был: полицейским из копов, солдатом из солдат, с праведной властью в каждом движении – и ещё тем самым… о чём мы не говорим. Ты выглядишь вот так, и иногда, с кем-то хрупким вроде Хакима Каспара, ты пугаешь их, а пугать – это не то, что нам сейчас нужно.

Спарки потрясённо спросил:

– Я напугал Хакима?

На самом деле он не напугал Хакима – но внучка ухватилась за довод, который Спарки мог счесть убедительным, и вцепилась в него намертво.

– О, ты напугал его до полусмерти, дедушка. Правда же, Куинн?

– До полусмерти, – согласился я.

– Так вот: если мы пойдём туда к мистеру Бибсу, а он окажется жалким чудаком и хрупкой душой вроде Хакима – а я подозреваю, что так и будет, судя по этой вывеске, – он посмотрит на тебя и сорвётся. Решит, что ты из ФБР или ещё хуже, что ты пришёл его подставить, – и тогда никакой сделки не будет. А если я пойду туда только с Куинном, будет совсем другая история. Мой Куинн справится – ты же знаешь, справится, – но он выглядит как здоровенный дурачок, простофиля, примерно настолько же угрожающе, как Мэри Поппинс. Вот именно такая подстраховка мне и нужна.

Я подумал, что Спарки сейчас станет меня защищать и скажет, что я выгляжу хотя бы не менее грозно, чем Динь-Динь, но он сказал:

– Ладно, да, понял твою мысль.

Он передал нам рулоны по сто долларов. Я разложил пять по карманам куртки, а Бриджет спрятала пять у себя.

Мы с моей лунной богиней вышли из машины, и я догнал её у указателя Уоллеса Юджина Бибса.

Пока Спарки обходил машину, чтобы занять водительское место, Пантея опустила стекло и сказала:

– Я почти уверена, что сегодня ночью никто из вас не умрёт.

Хотя я знал, что она способна скрутить меня в человеческий крендель, там, на заднем сиденье, она выглядела такой маленькой, до боли уязвимой – как любой, кто когда-либо рождался.

– Будь начеку, – попросил я. – Осторожнее.

Пантея сказала:

– Я не утверждаю, что кто-то из вас не может получить тяжёлую травму или серьёзное ранение, но крайне маловероятно, что вы здесь сегодня умрёте.

– Спасибо за уточнение, – сказал я.

Спарки сел в Explorer и захлопнул дверь, а Пантея подняла стекло.

Мы с Бриджет повернулись и шагнули с шоссе – в автономную зону, где законы Соединённых Штатов не действовали.

| 27 |

Мы с Бриджет держались в стороне от грунтовки и шли напрямик по пустыне, примерно в пятнадцати ярдах параллельно колее – на случай, если там могли быть датчики или сторож, который предупредит Уоллеса Бибса о нашем приближении. Местность почти не давала укрытия, но на нас была тёмная одежда, а луна наполовину пряталась за рваными облаками.

– Мэри Поппинс? – прошептал я.

– Ты можешь быть моей гувернанткой в любой день, – сказала Бриджет, – и я буду делать ровно то, что ты мне велишь. Спасибо, что подыграл мне насчёт того, будто ты пугаешь Хакима.

После ливня я ожидал, что земля будет раскисшей, но по большей части она такой не оказалась. Видимо, здесь всё было по сути огромной песочницей, и вода быстро уходила вглубь.

Теперь, когда ночь прояснялась, я подумал: не взовьются ли в воздух, как обещано, кипящие рои весенних насекомых, а вслед за ними – безумный вихрь летучих мышей, кормящихся на лету. Может, из-за непогоды они просто махнут рукой и подождут до завтрашней ночи.

Как и ожидалось, ровный участок вывел нас к длинному склону и ложбине, которая лежала примерно на сотню футов ниже. Дно этой долины оказалось не царством гравия, мескита и шалфея, как я предполагал, а отчасти оазисом с пальмами и другими деревьями, а это означало, что водоносный слой даёт здесь достаточно воды, которую можно добыть без труда.

Огоньки на веранде и мягкий свет, льющийся из окон, обозначали сборный бревенчатый дом – такой же неуместный в этих местах, как выглядела бы иглу. Это была не дачная хижина для уик-энда, а внушительный жилой дом, возможно, тысячи на три квадратных футов. Как и Хаким Каспар, Уоллес Бибс, судя по всему, получал электричество от пропанового генератора с шумоизоляцией.

В лунном свете угадывалось ещё одно строение примерно в пятидесяти ярдах от первого, хотя это, похоже, был не дом. Оно было не меньше основного, но с более простыми очертаниями; сейчас – без огней – оно могло быть амбаром или складом, и его тоже прикрывали деревья.

Мы спустились достаточно низко, чтобы не вырисовываться силуэтом на фоне неба, и остановились, наблюдая и прислушиваясь. Похоже, здесь не было ни автономно-зонной полиции в берцах, ни пулемётных гнёзд за колючей проволокой, ни слюнявой стаи бойцовых псов, ни даже пограничного КПП с педантичным бюрократом, который потребует паспорт. По мере того как шлейф бури истончался, а луна всё сильнее влияла на долину, этот неохраняемый компаунд – уютный дом, тёплый янтарный свет в окнах, изящество деревьев посреди суровой земли – выглядел всего лишь убежищем для чудака, который ищет спасения от суеты и требований нашего всё более авторитарного общества; человека, предпочитающего уединение и приватность – возможно, чтобы медитировать или развивать какой-то дар. Он мог быть художником, скульптором, тонко чувствующим поэтом. Мог быть философом, ищущим смысл в тишине природы, аризонским Торо. Кем бы он ни был – ворчуном или общительным бардом пустыни Сонора, – вывеска на въезде к нему ясно давала понять: у него проблемы с любой властью, а значит, он мог бы с удовольствием взять за машину вдвое больше, чем она стоит, и потом неделю-другую не заявлять об угоне.

– Передумал? – спросила Бриджет.

– Нет. Чем скорее у нас будут новые колёса, тем лучше. Тот другой транспорт всё ещё где-то здесь, а погода делает дроны более вероятными.

Мы дошли до конца склона и пересекли ложбину. Огоньки на веранде казались гостеприимными, как и табличка над верхней ступенькой: REMEMBER THE “KIND” IN HUMANKIND, – ПОМНИ О «ДОБРОТЕ» В «ЧЕЛОВЕЧНОСТИ», – и другая над входной дверью: LOVE IS A FOUR-LETTER WORD, – ЛЮБОВЬ – ШЕСТИБУКВЕННОЕ СЛОВО, – и пословица, вплетённая в ворсистую ткань коврика у порога: IMAGINE ALL THE PEOPLE LIVING LIFE IN PEACE, – ПРЕДСТАВЬ, ЧТО ВСЕ ЛЮДИ ЖИВУТ В МИРЕ.

Я вытер ноги о коврик. Кнопка звонка светилась – её было легко найти даже без ламп – и я нажал. В доме раздалась весёлая россыпь колокольчиков.

Хотя и жил в такой глуши – да ещё в пору, когда нигде не кажется по-настоящему безопасно, – Уоллес Бибс вышел быстро, открыл дверь и даже не удосужился осмотреть нас через боковые окна.

Лет пятидесяти с лишним, высокий и крепкий, плотный, но не чрезмерно; с длинными белыми волосами, голубыми глазами, румяными щеками и предплечьями Попая, он казался воплощением гостеприимства, когда широко раскинул руки, расплылся в улыбке и сказал:

– Добро пожаловать в Республику Бибса!

На нём была тирольская шляпа, белая рубашка с коротким рукавом, шнурок-галстук, шорты цвета хаки, белые гольфы до колен и туфли-сэддл.

– Мистер Бибс? – спросила Бриджет.

– Единственный и неповторимый, – объявил он. – Президент, вице-президент, спикер палаты, лидер большинства в сенате, министр финансов, домработник и повар. А вы кто – два таких великолепно выглядящих человека?

Пока я не успел заявить, что мы Гомер и Мардж Симпсон, Бриджет сказала:

– Господин президент, я Мэри Торгенвальд. А это мой супруг, Билл. Мы надеемся, что ещё не поздно двум главам государства обратиться к вам по делу величайшей важности.

Он выглядел человеком, который всегда готов к шутке.

– И какое же суверенное государство вы представляете?

– Автономную зону, известную как Торгенвальдистан, – сказала Бриджет. – Она не так велика и не так впечатляюща, как Республика Бибса. Более того: её территория ограничена радиусом в шесть футов вокруг каждого из нас. Однако мы любим нашу маленькую страну и будем защищать её любой ценой.

Считать ли реакцию Уоллеса Бибса просто усмешкой или же его усмешка разрослась до восторженного хохотка – это могло бы стать предметом спора для комиссии лингвистов, специализирующихся на тонком различении смысла таких звукосочетаний, но могу сказать без сомнений: Бриджет очаровала его полностью. Он посмотрел на меня и сказал:

– Билл, надеюсь, вы понимаете, какой вы счастливый человек.

– Сэр, – ответил я, – если бы я этого не понимал, я был бы самым большим дураком на свете, но я достаточно повидал людей, чтобы знать: я, вероятно, даже не в первой десятке.

В ответ он лишь хмыкнул – не так весело, чтобы назвать это хихиканьем. Он отступил в сторону и сказал:

– Заходите, заходите. Присоединяйтесь ко мне в библиотеке, и давайте обсудим, какое уникальное блаженство вы ищете.

Библиотека была, вероятно, самой большой комнатой в доме – футов сорок на тридцать, – целиком заставленной твёрдопереплётными книгами. Большой диван позволял человеку размеров Уоллеса Бибса вытянуться во весь рост. Четыре просторных кресла, у каждого – боковые рейки, увенчанные искусно вырезанными из дерева собачьими головами, – образовывали круг с маленькими столиками между ними.

Бибс указал Бриджет на кресло с парой немецких догов и поманил меня сесть под благожелательными улыбками золотистых ретриверов, а сам устроился в кресле, которое венчали две головы немецких овчарок. На четвёртом кресле возвышались ирландские волкодавы.

Я заметил, что ножки дивана вырезаны так, чтобы напоминать собачьи лапы. Ножки в носочках, и диван выглядел так, словно готов был сорваться с места, если кто-нибудь бросит теннисный мяч.

– Вижу, вы любите собак, – сказала Бриджет.

– Обожаю, но больше не могу их держать. Уже много лет ни одной.

– Аллергия? – спросила она.

– Нет. Но у дяди Эрскина – да. У него опухают глаза, он весь чешется, и примерно за минуту у него начинается анафилактический шок. Как бы я ни любил собак, я обязан дяде Эрскину больше, чем всем псам, которые были моими верными спутниками, – так что теперь я живу без собак. Это Эрскин предложил уйти сюда от алчности и нарциссизма, которые определяют нашу эпоху. – Он широким жестом провёл рукой на сто восемьдесят градусов, обозначая мир за пределами Республики Бибса. – Мы с дядей меняем мир тем, что нам всё равно. Мы полностью вовлечены тем, что отступили. Мы защищаем истину, живя во лжи. – Он сжал правую руку в кулак и поднял его высоко. – Мы поддерживаем социальную справедливость, будучи асоциальными. – Он наклонился вперёд и понизил голос, словно сообщая секрет. – Мы протестуем против бедности, живя хорошо. И мы отстаиваем свободу тем, что даём таким людям, как вы, всё, что, по-вашему, делает вас свободными.

Поскольку под конец этой речи Уоллес Бибс расцвёл широкой солнечной улыбкой, мы с Бриджет тоже улыбнулись и закивали, будто то, что он сказал, ничем не отличалось от уроков добропорядочного гражданства, которые в детстве нам преподавали маппеты из «Улицы Сезам» и мистер Роджерс из «Соседства мистера Роджерса».

Иногда бывает трудно определить, где проходит граница между просто эксцентричностью и сумасшествием. Пытаясь понять, по какую сторону этой линии живёт данный человек, я оглядел внушительную библиотеку.

– Вы, должно быть, большой философ. Наверное, это оттого, что вы так начитанны.

– Половина этих томов, – сказал он, – на немецком: я девять лет работал в штабе посла в американском посольстве в Берлине. А другая половина – на íslenska, языке Исландии, где я служил ещё трём послам в общей сложности одиннадцать лет.

– Вы, наверное, единственный человек в Аризоне, который умеет читать на íslenska, – сказала Бриджет.

Откинувшись в кресле и разразившись хохотом, Бибс сказал:

– О нет, нет, милая леди. Я не могу прочитать ни слова ни на íslenska, ни по-немецки. Я не покупаю книги, чтобы их читать. Мне некогда.

Я уже хотел спросить, зачем тогда вообще покупать книги, но в библиотеку вошёл ещё один мужчина. На вид ему было за шестьдесят, и он был хорош собой, как кинозвезда из тех времён, когда кумиры серебряного экрана часто казались сверхъестественно красивыми. Густые волосы цвета соли с перцем, голубые глаза – ясные, как у младенца. Лицо симметричное до совершенства и благородное; осанка и пластика – как у танцовщика. Он шагнул в комнату так, словно выходил на сцену, чтобы сыграть в одной из шекспировских хроник. Его улыбка была не столь чрезмерной, как у мистера Бибса, но куда теплее; и вообще в нём чувствовалась настоящая харизма.

Уоллес Бибс сказал:

– Дядя Эрскин, эти молодые люди – Билл и Мэри Тургенвальд.

Дядя был настолько внушительной фигурой, что я уже начал вставать из кресла, чтобы выразить должное почтение, но он сказал:

– Нет, пожалуйста, не вставайте, – и быстро устроился в оставшемся кресле, под резными головами ирландских волкодавов.

Он не разделял склонности племянника к костюмированию и был одет в чёрные лоферы из змеиной кожи, мягкие серые брюки и чёрную шёлковую рубашку.

Уоллес Бибс подался вперёд в кресле так, что голые колени у него словно улыбнулись ямочками. Он смотрел на дядю так, как щенок смотрит на любимого хозяина.

– Мэри и Билл пришли в ответ на нашу вывеску, где мы объявляем свою автономию. Я пока не знаю, что им нужно. Мы просто мило беседовали.

– Хотя я не слышал машины, – сказал дядя, – вы не промокли после недавней бури. Так что, если вы прошли из той унылой пустоши и через грозу, не намокнув, я надеюсь, вы, возможно, мистические существа на миссии великой тайны. Тут в последнее время было скучновато. Нам нужна какая-нибудь тайна.

Бриджет сказала:

– Боюсь вас разочаровать, сэр, но…

– Если я могу называть вас Мэри, пожалуйста, зовите меня Эрскин.

– Разумеется, Эрскин.

Уоллес Бибс сказал:

– Можете звать меня Уолли.

– Эрскин, Уолли, – сказала Бриджет, – мне жаль говорить вам об этом, но мы не более мистичны, чем две картофелины. Мы припарковались на дороге и пришли пешком после того, как дождь прекратился. – Она замялась. – Мы идём на риск, ставим на кон очень многое, предполагая, что ваша вывеска про автономию означает именно то, что на ней написано.

– Она означает всё это и очень многое сверх того, – сказал Эрскин. – И как заверение, и как предупреждение я должен сказать вам, что мы – скажем так – «санкционированы» некоторыми окружными властями, которые понимают символическую природу нашего протеста и необходимость нашей миссии.

Я воспринял это как изящный способ сказать, что они подмазали нужных чиновников.

– Вы выглядите искренними молодыми людьми, – продолжил Эрскин, – слишком молодыми, чтобы быть какими бы то ни было федеральными агентами. Я также не верю, что вы захотели бы обмануть нас в какой-либо сделке. Прошу прощения, что вообще допускаю возможность такого мотива. – Он улыбнулся ещё теплее. – Однако если хотя бы на мгновение вы думаете, что имеете дело с двумя уязвимыми стариками, вы глубоко ошибаетесь. Попробуйте причинить нам вред – и вы умрёте либо там, где сидите, либо прежде, чем сможете покинуть наш счастливый дом. Увы, другие уже встречали именно такую судьбу. Мы понимаем друг друга?