Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Были и другие ужасы, которые я лишь наполовину успел осознать, проваливаясь в мир зеркала, – сцена с тщательностью полотна Иеронима Босха, но страшнее всего, что Босх мог бы придумать.

Пантея написала это за недели до того, как нас с Бриджет на краткий миг втянуло в видение этого жалкого, опасного будущего – если это было будущее.

Фреска продолжалась на северной стене. Толпы перепуганных, голых людей метались в тёмном железнодорожном тоннеле, по которому грохотали товарные вагоны-скотовозки, набитые приговорёнными. Горящий город, жестокое насилие на каждом углу. Визжащая лошадь, тащащая пылающую колесницу. Рыдающая женщина с окровавленным младенцем на руках. В этом городе конца времён Крикуны двигались среди насильников и убийц – словно не просто наблюдая, а наставляя, подталкивая, поощряя. И всё же мы дошли до того, что потрясло нас сильнее всего, увиденного в этой фреске. Над умирающим городом, в дымном небе, оранжевом от отблесков огня, – как две бледные луны – парили моё лицо и лицо Бриджет; мы смотрели вниз на разрушение и зверские убийства с выражением, которое почти наверняка было у нас в тот миг, когда мы заглянули в зеркала мотеля и нашли себя падающими в бездну.

– Ты нарисовала нас ещё до того, как у нас вообще было это видение, – прошептала Бриджет. – Ты знала, что оно будет.

– Я ничего не знала, – сказала Пантея. – Правда. Я действительно писала всё это как сомнамбула – или, если хотите, в состоянии фуги. Когда я просыпалась, меня всякий раз пробирал холод от того, что я создала. Но когда я закончила – тогда я поняла, что вы придёте и что вместе мы сделаем нашу маленькую часть, чтобы сопротивляться тому, чтобы мир стал таким, как здесь, на этих стенах.

Услышав это, Спарки повернулся к внучке так, что его свирепая хмурь подтверждала: в молодости он вполне мог быть способен на беспощадную расправу над врагами своей страны.

– Видение? Ты увидела всё это в видении, а не просто предчувствовала? Почему ты мне не сказала?

– Это было только сегодня утром, дедушка. Мы с Куинном пережили это порознь. Я с тех пор перевариваю. Он тоже. Я не хотела говорить, пока не пойму сама.

– Значит, с Куинном ты это обсуждала.

– Не совсем, не то чтобы, – сказал я. – Мы просто подтвердили друг другу, что в зеркалах увидели что-то ужасное.

Бриджет положила руку мне на плечо, заставляя замолчать.

Спарки сказал:

– Девчонка, мы никогда ничего друг от друга не скрывали. Мы были в этом вместе.

– И мы всё ещё вместе, дедушка. Я не скрывала от тебя. Мне просто нужно было время – всё обдумать, а потом понять, что Куинн об этом думает.

Она подошла к нему и приложила ладонь к его щеке.

– Ты же знаешь, Спарки: нас теперь не только двое. Нас трое…

– Четверо, – сказала Пантея.

– Четверо, – поправилась Бриджет.

Уинстон глухо проворчал.

– Пятеро, – сказала Бриджет. – Мы с тобой, Спарки, через многое прошли вместе, и у нас отлично получалось. Но теперь нам нужна помощь, и она нам даётся. Сколько человек было в команде морских котиков? Двое? По-моему, не двое.

Лицом к лицу с ней он не смог удержать хмурь. Он покачал головой и вздохнул.

– Вдруг я почувствовал себя старым.

– Ты не старый, – сказала она. – Ты опытный. Отряду нужен опытный человек. Без тебя он не работает.

Спарки посмотрел на меня и сказал, что ему жаль, а я сказал, что не нужно; потом он сказал Пантее Чинг, что всё ещё не уверен насчёт неё, а она ответила: «Взаимно», – и он улыбнулся.

Бриджет не сказала ему о своём предчувствии, что выживем не все. Я подумал: а не удержала ли она что-то и от меня.

| 23 |

Хотя пустыня живёт с куда меньшим количеством воды, чем морские побережья, лесистые горы и плодородные равнины, редкие штормы порой обрушиваются на землю такими потоками, что сухие арройо превращаются в бешеные реки, а низины накрывает внезапными паводками. Дождь, который разразился в тот день, не барабанил по квонсет-хату мягко и умиротворяюще – он лупил по нему яростными залпами, словно Природа неправильно поняла наши намерения и, встав на сторону Крикунов, объявила нам войну.

Пантея сказала, что нас скоро призовут к службе, что сегодня вечером мы покинем Пептоу и должны поужинать, чтобы подкрепиться перед тем, что нам, возможно, придётся выдержать между нынешним моментом и рассветом. Она говорила тихо – и при этом с уверенностью и властью. Её прозрачные голубые глаза казались окнами в спокойный ум, неспособный на обман. Бриджет, Спарки и я не сомневались: она – ясновидящая и наш союзник; если нас тревожило то, что будет дальше, то нас также и успокаивало, что мы нашли человека, способного привести нас к полному пониманию Крикунов и нашей цели.

При её миниатюрности и, казалось бы, склонности к мистике от Пантеи можно было ожидать ужина из органической зелени и тофу, но, к счастью, вкусы у неё шли вразрез с братией «кейл-и-морковка». Она приготовилась к нашему визиту, и стол, который она накрыла, включал нарезанную ростбифом говядину, нарезанную ветчину, нарезанную куриную грудку, несколько видов сыра, три ремесленных хлеба, которые она испекла сама, картофельный салат, салат из трёх видов бобов с беконом и множество приправ. К ужину она намеревалась подать ледяные бутылки пива, которые держала в холодильном ящике при температуре тридцать шесть градусов по Фаренгейту, и возражений не встретила.

Дионисийская щедрость буфета наводила на мысль о роскошном последнем ужине приговорённых к смерти; но если Пантея предвидела, что за этим пиршеством последуют многочисленные гибели, у неё хватило такта держать это знание при себе.

Её столовая – пространство в индустриально-шикарном стиле – имела два больших круглых стола из отполированной сосны, каждый на восемь человек, чтобы хватало места для семейных сборов. Мы сидели за одним столом, оставив между каждым из нас пустой стул, и всё же ощущение было удивительно интимным. Комната освещалась, пожалуй, шестнадцатью язычками пламени, колыхавшимися на фитилях в красных гранёных стеклянных чашечках, и вспышками яростной молнии, которые пробивались через небольшие окна и заставляли тени прыгать так, будто это были взбудораженные духи. Эффект получался как на спиритическом сеансе – только с угощением.

Благородный Уинстон устроился в капитанском кресле, которое иначе пустовало бы между Бриджет и мной. Он принимал кусочки говядины от неё – отказываясь брать их у меня, – но никогда не клянчил, держась с достоинством премьер-министра.

– Те, кого вы зовёте Крикунами, – сказала Пантея, – когда-то были прекрасными существами; внешне – вовсе не монстры, хотя в душе и в сердце они стали чудовищами. Я вижу их во сне уже пятнадцать лет. Мои сны – не просто сны, это уроки о реальности космоса. Меня обучают во сне. Крикуны происходят из первой вселенной, которая предшествовала нашей. Завистливые среди них развратили всех остальных, посеяли подозрительность и обиду, которые превратились в ненависть – и они называли её добродетелью; ненависть настолько разрушительную, что они довели Землю до гибели. Этот опустошённый мир и стал их наследием. Физический облик тех, кто пережил разрушение, затем изменился, отразив состояние их душ. Они стали бессмертными чудовищами в тюрьме той первой вселенной. Когда они были красивыми и лучезарными, их называли Ришон. Когда они стали монстрами, их стали называть Нихилим.

Мягкость её голоса и то, как легко она говорила об этой невероятности, напомнили мне девушку из приюта – Энни Пайпер. Энни была на восемь лет старше меня и несколько лет, когда мне было ещё меньше десяти, читала нам истории – сочинённые другими, но и ею самой тоже. Это были рассказы о вещах, которые никогда не случались и не могли случиться, но она рассказывала так тихо, так живо и убедительно, что мы верили – и хотели продолжать верить даже тогда, когда время отнимало у нас чувство чуда. Сестра Маргарет, проявлявшая к её письму особый интерес, поддерживала Энни, и та поступила в колледж по стипендии; мы все ожидали от неё великих свершений – по крайней мере того, что однажды она станет известной писательницей. Вместо этого она бросила колледж через год и уплыла в какую-то другую жизнь, которую, видимо, предпочла, – и больше мы о ней ничего не слышали.

Как ни было это печально, я всё же мог понять её выбор. Писать романы кажется профессией гламурной и захватывающей, хотя в действительности, подозреваю, это куда менее гламурно, чем профессиональный рестлинг, и лишь ненамного более увлекательно, чем быть библиотекарем.

Чтобы писать хорошую прозу, нужно любить людей достаточно, чтобы хотеть писать о человеческом состоянии, – и при этом запереть себя одного в комнате на значительную часть жизни, чтобы сделать работу как следует. Это словно борец отказался бы от ринга в пользу того, чтобы каждый день на пару часов самому себе заламывать голову в захват и врезаться в стены.

– Мы – Ришон второй вселенной, – продолжила Пантея, – хотя наш вид обладает меньшим числом даров, чем тот Ришон первой вселенной. Представьте так: геном тех первоначальных Ришон был отредактирован, чтобы сделать нас более смиренными и дать нам больше шансов избежать гордыни, которая уничтожила их мир, как они уничтожили свой. Нихилим – те, кого вы зовёте Крикунами, – никогда не могут по собственной воле перейти из своей вселенной в нашу. Но худшие из нас, нравственно наиболее извращённые, способны открыть им дверь, пригласить их – что и произошло давным-давно.

– Какой болван пригласит этих червеголовых? – сказал Спарки.

Уинстон фыркнул, словно соглашаясь.

– Болван, – сказала Пантея, – который верит всем легендам, выросшим на почве Нихилим; который знает Нихилим под другими именами, данными им в мифах, которые на самом деле вовсе не просто мифы; болван, который восхищается их эгоизмом и беспощадностью и хочет, чтобы они сделали его могущественным. Есть ритуалы, чтобы открыть дверь, но не ритуалы притягивают Нихилим. Их притягивает страсть тех, кто их зовёт. Ритуалы не обязательны. Нихилим могут быть допущены в наш мир и человеком, которого пожрала настолько сильная жажда власти, что ради господства над другими он или она совершит любое преступление, любую мерзость. Такой человек становится дверью, даже не понимая этого.

– Тогда мы обречены, – объявил я и набил рот полной вилкой восхитительного салата из трёх видов бобов. Я не имел в виду, что у нас нет надежды. Даже когда с высоты десяти этажей срывается глыба известнякового карниза весом в тонну и вы стоите прямо под ней, недоумевая, что означает стремительно растущая на тротуаре тень, – надежда всё равно есть. Если бы я считал, что надежды нет, я бы отложил бобовый салат и сразу перешёл к десерту – к булочкам с корицей и пеканом. – Обречены, – повторил я.

Бриджет понимала, что я имею в виду. Пока у меня был набит рот, она сказала:

– Всё больше и больше, повсюду в мире, людьми управляют не те, кто хочет служить, а те, кто правит в безумии власти и требует полного подчинения. Кажется, их всё яростнее вдохновляет путь к ещё большей жестокости. Они называют свою ненависть справедливостью и считают её добродетелью. Сколько Крикунов – Нихилим – они сознательно и бессознательно привели к нам?

– Может быть, легионы. А может, и нет, – сказала Пантея. – Но когда те, кто нами управляет, достигают абсолютной власти, это всегда и везде приводит к безумию и массовым убийствам. Какими бы ни были силы, выставленные против нас, мы должны сопротивляться. Если мы проиграем, то здравомыслящие среди нас будут погибать в холокосте за холокостом – вместе с безумцами и безумицами, которые ненавидят нас за то, что мы не разделяем их бреда.

Возможно, пора было переходить к булочкам с корицей и пеканом.

Минуту-другую мы ели молча: сквозняки шевелили свечные огоньки, и саламандры света извивались по стенам и скользили по блюдам на столе. Гром грохотал, перекатывался. Дождь, подхваченный ветром, трещал и шлёпал по гофрированной металлической крыше и стенам. В кино это называют «атмосферой». Матушка-природа разыгрывала Хичкока, когда нам был нужен канал Hallmark Channel. Каждый кусок, который я проглатывал, только усиливал голод, а пиво не влияло на трезвость – как, возможно, никакое количество прекрасной еды и питья не способно насытить узника, который обедает в тени электрического стула.

Спарки обдумывал всё, что рассказывала Пантея.

– «Бессмертные», говоришь. Но мы убили двоих на заправке только вчера вечером.

– В первой вселенной они бессмертны. Там они осуждены на бессмертие. Но здесь, куда им нельзя, они смертны. И когда они приходят сюда, они сходят за Ришон.

Для любого, кто не пережил того, что пережили мы, этот разговор прозвучал бы как чаепитие у Безумного Шляпника.

Спарки не сдавался.

– Зачем им отказываться от бессмертия, приходить сюда и рисковать смертью?

Хотя аппетит у Пантеи был как у человека вдвое крупнее её самой и хотя даже в своей тихой манере она производила мощное впечатление, в этой сумрачной комнате, освещённой языками пламени, временами она казалась тонкой и прозрачной – как те невесомые плёнки света, которые проходили через красные гранёные чашечки, чтобы открыть её лицо.

– Зачем рисковать смертью? Потому что в их мире они живут среди руин, которые сами создали, и у них нет способности создавать что-то новое. Они существуют, чтобы разрушать. Разрушение – их единственная радость. До такого состояния они себя добровольно довели, когда достигли полной порочности Нихилим. Потому что в их мире больше нечего ломать. Там только щебень и пыль. Они живут в фрустрации и ярости, которые ничем не утолить. Что даст им превращение оставшегося щебня в пыль, а пыли – в ещё более мелкую пыль? В этом нет удовольствия. Будучи бессмертными, они лишены возможности убить друг друга или самих себя. И потому они жаждут этой второй вселенной, где ещё так много можно уничтожить, где есть люди, которым можно причинять великие страдания, так много тех, кто ждёт, чтобы быть развращённым и убитым, – и так много тех, кто уже на пути к тому, чтобы самим стать Нихилим. Когда-то бывшие любимыми богоподобными созданиями, Нихилим знают, что существует новое творение, и они жаждут подняться из своей вселенной в нашу и быть среди нас – даже ценой утраты бессмертия.

Меня охватило тяжёлое, роковое чувство, и я больше ничего не положил себе на тарелку. Сначала я подумал, что оба вида удушающей тревоги – и беспокойство, и мука – испортили мне аппетит. Мука относится к известному, тревога – к неизвестному. Ужас того, что я теперь знал, и страх того, что ещё может случиться, были достаточны, чтобы отбить охоту к еде даже у голодного человека. Однако, слушая разговор остальных, я понял: вилку я опустил не из-за страха. Роковое чувство было скорее чувством утраты – осознанием того, что, начиная со вчерашнего дня в «акусочной Бинов, когда агенты ISA зажали меня с двух сторон у стойки, и дальше, с тех пор, меня медленно лишали ощущения, что я живу в культуре, где разум ценится выше неразумности, а вежливость – выше заученной ругани, как когда-то действительно было. Я хотел снова стать тем наивным девятнадцатилетним парнем, который писал статьи для Arizona! и мечтал написать роман, – но дороги назад к нему не существовало.

Мне бы пригодилась хорошая таблетка от изжоги. Плащ-невидимка тоже оказался бы полезен. И пуленепробиваемый папамобиль, который есть у Ватикана.

– Мы застрелили двоих на заправке, предотвратили массовое убийство, – сказала Бриджет, – но, насколько мы можем понять, эта история почти не попала в новости.

Пантея наколола вилкой ломтик дыни и нарезала его на кусочки.

– СМИ в основном делают то, чего хотят власти. К тому же в любом деле, где фигурируют мёртвые Нихилим, власти хотят как можно глубже закопать историю – потому что они не могут объяснить покойников.

– Вы имеете в виду… то, что показывают вскрытия?

– Нет. Когда Нихилим умирают в этом мире, они умирают как Ришон, как мы. Только мы, alufim shel halakha, способны видеть их такими, каковы они есть. Вскрытие не обнаружит монстра. Истинная природа Творения всегда остаётся сокрытой.

– Потому что Нихилим не из этого мира, – сказал Спарки, – у них здесь нет истории. Нет прошлого. Нет личности.

– Именно, – подтвердила Пантея. – Их отпечатков нет ни в одной базе. У них нет работы, нет семей. Деньги они крадут – или убивают ради того, что хотят. Они живут под чужими именами, с изготовленными личностями. Мёртвый мужчина или женщина вроде этого – полностью неотслеживаемый – для властей загадка, которая мучает их десятилетиями.

Пантея сделала паузу и съела дыню.

Поняв, что больше говядины ему не достанется, Уинстон свернулся на своём кресле и уснул.

За окном уже стояла тьма. Молния и гром продолжали терзать небеса, дождь всё ещё лил – так что сегодня не будет и шоу жуков и летучих мышей.

– В девятнадцатом веке, – продолжила Пантея, – даже в начале двадцатого, когда не существовало водительских прав, карточек социального страхования и медицинских страховок, найденный мёртвым и неопознаваемый чужак считался просто бродягой того или иного рода. Никто особенно не задумывался. Теперь, когда государство отслеживает каждого с рождения, а Google знает о вас больше, чем вы знаете о себе, тело, которое нельзя идентифицировать, их глубоко тревожит. Особенно когда причиной смерти было насилие – так или иначе, – и когда неопознаваемые жертвы сами совершали насилие до того, как их убили. Иронично, учитывая одержимость дорогого Хакима, но власти всё чаще приходят к мысли, что мёртвые Нихилим могут быть внеземными существами.

Вообще-то они прибыли из места куда дальше, чем далёкая галактика. Они пришли из другой вселенной – с Земли, которая пережила апокалиптический конец ещё до того, как наша Земля в этой вселенной закончила формироваться в пустоте. Мой мозг был недостаточно эластичен, чтобы растянуться вокруг этой концепции. Я был парнем, который любит гамбургеры с тремя видами сыра и пончики в шоколаде; который с удовольствием пересматривает старые фильмы «Чужой» и «Терминатор» снова и снова; который всё ещё был девственником и наполовину ожидал умереть им в восемьдесят – пока не встретил лунную богиню, сказавшую мне, что я на ней женюсь. В конце концов, требовать от меня впитать и переработать всё это за ужином было примерно так же, как ожидать от Барта Симпсона изящного нюансированного перевода Пруста – «В поисках утраченного времени».

– Сколько таких тварей, этих Нихилим, отрядам вроде нашего удаётся уничтожать? – спросила Бриджет.

– Я не знаю. Их непросто убить. На заправке вам просто повезло. Думаю, нас гибнет от их рук больше, чем их – от наших.

Пантея молча посмотрела на меня, торжественно и тяжело, а затем сказала:

– Если мы не вооружим тебя, ты умрёшь первым.

– Это мнение или то, что вы предвидели? – спросил я, потому что меня это, знаете ли, в некоторой степени касалось.

– Без пистолета тебя удержат двое Нихилим. Третье чудовище отрежет тебе язык, выколет глаза, распилит грудь циркулярной пилой и съест твоё сердце.

– Убедительно конкретно, – сказал я. – Простите, что попросил уточнить. Больше не буду.

– Поедание сердца – акт символический, хотя человеческую плоть они жрут почти с таким же удовольствием, как развращают человеческие души. Главным образом они питаются твоей болью – как вампир питается кровью.

Может, я был слишком чувствителен, но для меня поедание моего сердца было более чем символическим актом. Нихилим могли бы купить торт в форме сердца с моим именем и съесть его – я бы уловил намёк.

– Так что, возможно, у меня нет того, что нужно, чтобы быть членом такого отряда.

Через спящего пса, свернувшегося между нами, Бриджет похлопала меня по плечу.

– Всё будет хорошо, сладенький.

И тут раздался звук – не от бури: низкое, ритмичное стенание в ночи над нами – уаааа… уаааа… уаааа… уаааа – словно мы находились в герметичном подводном жилище на дне океана, и какой-то левиафан плыл к нам, перекликаясь с себе подобными с какой-то таинственной целью. Когда он проходил над головой, каждый басовый стон вибрировал в гофрированных стенах квонсет-хата.

Мы умолкли, глядя в потолок, ожидая, что что-то прорвёт нашу защиту. Стон затих, существо прошло, и Пантея сказала:

– Это дрон-призрак ISA, размером с микроавтобус Volkswagen. Микрофузионный двигатель позволяет ему летать год, не садясь и не дозаправляясь. Передовые технологии скрытности делают его невидимым для невооружённого глаза, но проблему шума тяги им пока решить не удалось. Совершенно секретно.

Мы все уставились на неё.

– Откуда вы это знаете? – спросил Спарки.

В ответ Пантея лишь приподняла одну бровь и чуть наклонила голову – словно спрашивая, неужели он не понимает значения слова ясновидящая.

– Он ищет нас? – спросила Бриджет.

– Может быть. Но, если мои ощущениям можно доверять, это скорее оружие, чем поисковая система. Возможно, ISA настолько напугано твоим инопланетным геномом и тем, что ты выбираешься из каждой их ловушки, что они решили: безопаснее просто убить тебя, когда найдут, чем пытаться взять под стражу.

– Это совсем неправильно, – сказал я так, будто мне всё ещё было десять. – Ладно, да, они не про «правильно». Они про контроль. Нет вернее способа контролировать человека, чем убить его.

Чтобы закончить ужин, я взял булочку с корицей и пеканом, покрытую коричневой глазурью. Амброзия. Она была так хороша, что я почти забыл про дрон-призрак.

– Мне нужен этот рецепт, – сказал я.

– Если проживёшь достаточно долго, чтобы испечь партию, я дам тебе рецепт, – сказала Пантея, и это показалось мне вполне справедливым.

Возвращаясь к делам более насущным, чем дроны-призраки в небе, Спарки сказал:

– Куинн никогда не стрелял. Ему нужна подготовка.

– Вообще-то нет, – сказала Пантея. – Он для этого рожден. Вы наверняка читали о вундеркиндах: лет пяти, услышат, например, концерт Моцарта – и потом впервые в жизни садятся за рояль и играют его безупречно. С любым оружием в руках Куинн будет таким же.

– Мне нужна была тренировка с пистолетом, – сказала Бриджет.

– Ты так думала, – сказала Пантея, – потому что твой дед думал, что тебе это требуется. – Она улыбнулась Спарки. – Ты, должно быть, удивился, как быстро Бриджет сумела применить на практике всё, чему ты её учил.

Спарки выглядел задумчивым – хотя, вероятно, не столь задумчивым, как выглядел я, обдумывая слова Пантеи. Надеясь, что мы все сможем допустить, будто меня по ошибке призвали на эту миссию, я сказал:

– А может, я вообще-то должен был стать вундеркиндом-пианистом, но по ошибке оказался здесь?

Поднимаясь со стула, наша эльфийская хозяйка сказала:

– У меня есть небольшой арсенал. Давайте подберём тебе пистолет. Нам скоро в дорогу. Завтра мы должны быть в одном месте.

Когда остальные тоже поднялись, Уинстон проснулся и зевнул, а Спарки спросил:

– Где? Где мы должны быть?

– Понятия не имею, – сказала Пантея. – Я вижу не всё. У моего дара есть пределы. Я могу удивляться, ошибаться. Так и должно быть. Иначе я была бы марионеткой в спектакле. Я не марионетка. И вы не марионетки. Но где бы нам ни нужно было оказаться, это место само нас найдёт.