Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

| 4 |

В огромном, похожем на пещеру гараже были лифт и закрытые лестницы, но и то и другое казалось ловушкой. Пандусы для машин были в две полосы – по два на каждый этаж. Я поднялся пешком на шестой этаж, к долгосрочной парковке.

Тогда я никогда не чувствовал себя в безопасности в огромных общественных паркингах. Меня не тревожили водители, которые носились слишком быстро, хотя некоторые, казалось, воображали себя на трассе для гоночных слот-каров. Массивные опорные колонны не дали бы потолку обрушиться на меня, так что я не боялся оказаться раздавленным под завалом. Грабители редко промышляли в таких местах: путей для быстрого отхода там недостаточно. И всё же такие гаражи всегда казались мне жутковатыми, особенно на верхних, менее людных этажах. Может, вентиляционные вентиляторы издавали едва слышный шепчущий гул, и мерещилось, будто под машинами сговариваются гремлины, следя, как мимо проходят мои ноги. Может, отсутствие дневного света, гранитно-серый бетон и молчаливые машины, выстроенные рядами, как гробы, навевали мысли о смерти. Иногда мне казалось, что я вот-вот столкнусь с чем-то потусторонним – скажем, с племенем бледных одичавших детей с дымчатыми глазами и острыми зубами, городским, двадцать первого века, эквивалентом мальчиков с того острова из «Повелителя мух».

Позже, конечно, я понял, что эти ощущения рождались из подсознательного знания: среди нас живут зловещие существа, прикидывающиеся людьми. И они не ограничиваются парковками; весь мир – их игровая площадка.

Когда я добрался до шестого, верхнего уровня, я настороженно оглядел ряды машин, ожидая увидеть среди них парочку мужчин в тёмных костюмах и солнечных очках – вроде тех двоих, что уселись по бокам от меня у стойки в закусочной. Если учесть, что я ускользнул от первой команды, присланной меня арестовать, возможно, не стоило считать ISA всеведущими и вездесущими. Но, хоть государство увязло в долгах так глубоко, что формально уже банкрот, и хоть на доллар сегодня купишь лишь то, что в 1950-х стоило десять центов, федералы всё равно способны печатать деньги почти так же быстро, как валят деревья на бумагу. А значит, когда они разворачивают такое ведомство, как ISA, имя ему – Легион. Я чувствовал на себе взгляд там, где никто не поджидал, слышал ухо там, где никто не прятался, и к своей Toyota подходил осторожно, жалея, что у меня нет нового огнетушителя и плаща-невидимки.

Кроме чемодана и запаски в багажнике лежал простой набор инструментов. Я быстро снял номерной знак.

И тут я начал действовать с тем, что некоторые назвали бы преступной хитростью, хотя мне приятнее думать, что это уличная смекалка несправедливо обвинённого беглеца. Рядом с моим ржавым корытом стоял Porsche. Я снял с него номер, поставил на Toyota, а номер Toyota прикрутил к более дорогой машине. Владельцу Porsche предстояло потратиться на новый знак, а пока он не поймёт, что произошло, его авто рисковало оказаться взятым штурмом агентами ISA, жаждущими мести.

Впрочем, шанс был невелик, что мистер Porsche настолько похож на меня, что его застрелят по ошибке. Да и вообще ISA не собирались меня убивать. Они хотели допросить; а в зависимости от того, что они имели в виду под «уникальным», они могли захотеть прогнать меня через кучу раздражающих тестов, может, устроить пару исследовательских операций, но уж точно ничего хуже.

И всё же, спускаясь на Toyota вниз по этажам, я понимал: добрые сёстры из «Матер Мизерикордие» не одобрили бы тех расходов и неудобств, на которые я обрёк владельца Porsche. Жил бы я ещё в приюте – заставили бы неделю чистить картошку.

И если мне было немного стыдно за то, что я сделал с мистером Porsche, и если я боялся за своё будущее и за свою жизнь – а я боялся, – то одновременно я был доволен собой: меня осенил план прямо во время этой перестановки номеров.

Если бы у меня был список адресов, куда Хуан Сантос развозил химчистку, я бы попытался разыскать его и поблагодарить – за урок о том, что план нужен всегда. Мне так понравилось, что он у меня появился, что хотелось не просто сказать «спасибо», а ещё и разделить радость.

План состоял в том, чтобы поехать в Пептоу, Аризона, и разыскать троих мужчин, которые девятнадцать лет назад нашли меня в корзинке-люльке посреди шоссе. Большую часть жизни я был обыкновенен, как грязь. Но странная притягательность, которая в последнее время таскала меня то туда, то сюда, словно намекала: во мне и вправду может быть что-то уникальное. Возможно, тогда, в тот день, Хаким, Бэйли и Цезарь утаили важный факт – или заметили нечто, показавшееся тогда пустяком, но являющееся ключевой деталью головоломки по имени «я».

Тогда они не были стариками, но за два десятилетия один или двое могли умереть. Или перебраться из Пептоу в городок повеселее – вроде Хила-Бенда или Томбстоуна.

Я всегда был оптимистом: пессимисты редко получают удовольствие и обычно доводят себя до одной из тех ужасных участей, о которых всю жизнь тревожатся. Конечно, оптимизм не гарантирует беспрерывного счастья. Ты всё равно можешь в один и тот же день потерять работу, лишиться дома из-за пожара и услышать, что он или она застрелила шерифа. Но оптимист, в отличие от пессимиста, верит, что в жизни есть смысл; что из каждой беды можно вынести урок; и даже что абсурдность такого изобилия несчастий, когда пройдёт достаточно времени, наверняка покажется хотя бы немного смешной. Поэтому через годы после того, как они потеряли всё, оптимисты нередко оказываются богаче и счастливее, чем когда-либо, – тогда как пессимистам зачастую и терять-то было нечего с самого начала.

Вырулив из гаража в поток машин, я уверял себя: в Пептоу я найду Хакима, Бэйли и Цезаря – они будут жить-поживать и добра наживать. Я доберусь туда часа за три, а, может, успею поговорить с первым из них уже этим вечером.

Как бы много Хуан Сантос ни знал о том, что план необходим, он знал о планах не всё. В 1785 году, в стихотворении «К мыши», поэт Роберт Бёрнс предупреждал: «самые лучшие планы мышей и людей часто идут наперекосяк». И шотландский диалект понимать не обязательно, чтобы догадаться: он не уверял мышь, что её замыслы наверняка обеспечат ей жизнь в комфорте и изысканных сырах.

Я почувствовал себя той самой перепуганной мышью, когда вместо того, чтобы выехать из Финикса на межштатную автомагистраль I-10 на юг – как собирался, – вдруг начал метаться с улицы на улицу. Я вилял зигзагами так, будто пытался стряхнуть хвост, хотя в зеркалах не было ни одной машины, которая бы точно так же дёргалась вслед за мной. Эта необъяснимая тяга снова захватила меня – какая-то психическая магнитная сила тянула туда, куда я сам не знал. На этот раз она была пугающе сильнее, чем прежде. Мне почти казалось, что машина ведёт сама себя: руль тянул мои руки туда, куда хотела ехать одержимая Toyota. Я проскочил на двух жёлтых, считая ограничение скорости всего лишь полезной рекомендацией.

Если бы полицейский остановил меня и пробил номер, он вряд ли был бы таким тугодумом, чтобы решить, будто Porsche выпустила бюджетную модель для рынка нищих автомобилистов. ISA могли даже разослать мою фотографию на компьютеры в каждой патрульной машине Финикса. Меня бы вытащили из Toyota и настоятельно предложили поцеловать асфальт. Серьёзное подкрепление примчалось бы быстрее, чем я успел сказать: «Я всё объясню» – что, впрочем, было бы глупо, потому что я и сам ни черта не понимал, что со мной происходит.

И вот я уже на федеральном шоссе 60, мчусь на северо-запад, к окраинному пригороду с подходящим названием Сюрпрайз. Сверкающий Финикс уменьшался в зеркале заднего вида – мегаполис из высоток, который на огромной ровной пустынной плоскости выглядел таким же невероятным, как Изумрудный город страны Оз.

Тяга, державшая меня, быстро ослабевала. Я чувствовал, что мог бы притормозить на обочине, сделать несколько медленных глубоких вдохов и успокоить нервы. Но останавливаться не хотелось. Странный магнетизм всё ещё тянул меня на северо-запад, а кроме того мной двигало любопытство – потребность понять, куда я еду, почему я туда еду и что означает вся эта безумная чертовщина.

Как выяснилось, конец пути был не в Сюрпрайзе. Я проскочил этот полустанок и каким-то образом знал: мне нужно в район Уикенберга – чуть больше часа езды от Финикса.

Если вам по душе сухая жара; если вы любите пейзажи с минимумом раздражающей тени от деревьев; если гравий-горошек кажется вам не менее приятным, чем трава; если высокие здания вас угнетают, а бежевый штукатурный фасад, наоборот, успокаивает – Уикенберг для вас. Приятный городок: широкие улицы, мало машин, дешёвая земля и приветливые люди.

Поблизости находятся всемирно известные трёх– и четырёхзвёздочные ковбойские ранчо для туристов, где вас научат падать с лошади, освоить полезное умение накидывать лассо на фальшивого телёнка, взять уроки линейных танцев, поиграть в гольф – или нарядиться ковбоем и каждый вечер упиваться до беспамятства.

Я тогда ещё этого не знал, но, как оказалось, я направлялся именно на одно из таких ранчо за городскими пределами Уикенберга. Предприятие – ранчо «Свитуотер Флаинг Эф» – оказалось местом пустынным и отчаянным. Позже я узнал, что двенадцать лет назад оно объявило банкротство, а владельцы переосмыслили его как секретную ферму марихуаны: сараи и конюшни были набиты буйно растущей коноплёй. В те времена все считали марихуану наркотиком, а не просто образом жизни. Когда Управление по борьбе с наркотиками устроило налёт, хозяева проявили несговорчивость. Появилось оружие, раздались выстрелы, пролилась кровь, и все на ранчо отправились в тюрьму надолго – кроме тех, кто уже был мёртв. Налоговая служба США, IRS, конфисковала имущество в счёт налогового залога.

Я – молодой парень, воспитанный монахинями и предпочитавший городскую жизнь суровым радостям пригородов, – никогда бы не включил такое далёкое место, как ранчо «Свитуотер Флаинг Эф», в список «надо обязательно увидеть», будь я хозяином самому себе.

После всего, что произошло за день, я ожидал неприятностей везде, куда бы меня ни занесло, – и ожидание оправдалось. Но я не предвидел другого: именно там меня ждала судьба. Жизнь, полная приключений, залитая тьмой не меньше, чем светом; жизнь, встряхиваемая частым ужасом, но пронзаемая ещё большим счастьем; жизнь загадок и откровений – всё это ожидало меня там. И ещё – убийственный рецепт булочек с корицей и пеканом.

| 5 |

Федеральное шоссе вывело меня на трассу штата, трасса штата – на окружную дорогу, а та привела к длинному подъездному пути к ранчо «Свитуотер Флаинг Эф». Две каменные колонны поддерживали балку, нависавшую над въездом. К балке был прикреплён выцветший на солнце щит с названием ранчо и силуэтом ковбоя на вздыбившемся бронко. Вдали уныло-серые здания казались перекошенными: крыши – провисшими, стены – завалившимися набок. Асфальтовая дорожка вся пошла трещинами, крошилась по краям. Возле одной из въездных колонн лежали два давно мёртвых койота – теперь от них остались лишь скелеты да спутанный пылью мех; то ли их пристрелил какой-то идиот, то ли они подхватили болезнь, то ли умерли от скуки.

Ранчо «Свитуотер Флаинг Эф» наводило на меня дрожь. Оно выглядело как место, где засел бы со своей оборванной шайкой какой-нибудь дешёвый сектант-псих вроде Чарльза Мэнсона – и они бы там оттачивали навыки поножовщины на котятах, дожидаясь, пока какой-нибудь бедолага постучит в дверь.

До заката оставалось меньше часа. Мне не хотелось оказаться здесь в темноте.

Хотя я понятия не имел, зачем я здесь днём, меня всё равно тянуло к ранчо – силой столь же непреодолимой, как та, с какой солнце и луна притягивают морские приливы. Я проехал между каменными колоннами и под разрушающимся щитом.

Время и отсутствие ухода сделали с этим местом то же, что ураган пятой категории мог бы сделать с четырёхмачтовым галеоном во времена парусного флота. Каменно-оштукатуренное главное здание, где когда-то, несомненно, были ресторан, бар и различные общие помещения, в своё время должно было выглядеть внушительно – красивое одноэтажное строение, – но теперь оно было изуродовано и пробито; к стенам намело песка так, что один его конец оказался наполовину погребён – словно выброшенный на берег остов кораблекрушения. Ветер нагнал к одной стене перекати-поле, и оно облепило её, как огромные ракушечные наросты. Бунгало, где, очевидно, жили гости, и конюшни были в ещё худшем состоянии, чем главное здание.

В крайней точке второго кольца восьмёркообразной служебной дороги стоял громадный амбар: когда-то он, должно быть, был традиционно красным, а теперь стал ржаво-розовым. Прежде выпуклая крыша провалилась и приняла вогнутую, седельную форму, а основание сбросило, пожалуй, половину гонта, который когда-то был к нему прибит.

Ничто в этом амбаре не намекало, что внутри может быть хоть что-то интересное. Я проехал мимо, направляясь обратно к другим строениям. Подъезжая к концу вторичного кольца, вместо того чтобы продолжить движение и выйти на основное, я вдруг обнаружил, что поворачиваю налево – в ту полосу, по которой только что ехал. Амбар снова оказался впереди, и я нажал на газ.

Магнетизм.

Это было не то притяжение, что привело меня к золотой монете; не то мягкое, но настойчивое усилие, которым луна тянет приливы. Я чувствовал себя так, словно амбар – крупнейший электромагнит в мире, а я – беспомощная железная стружка. Притяжение было не только физическим – оно было ещё и яростно эмоциональным. Мне больше всего на свете хотелось оказаться в этом амбаре; я желал этого так, как одержимый игрок жаждет места за игровым столом, как голодный обжора – броситься на шведский стол. Оказаться в этом амбаре было жизненно необходимо, неотложно, неизбежно; это было причиной, по которой я родился, – и если я не попаду туда прямо сейчас, если я не проникну сквозь эти стены, у меня не будет причины существовать. Может, это звучит как страсть – как возбуждающее, либидинозное желание, – но держите в уме: объектом моей похоти был амбар. И когда я вдавил педаль газа в пол, меня захлестнул не тестостерон, а ужас.

Я нацелился на большие раздвижные ворота, через которые когда-то, должно быть, проходили фургоны с упряжками, везущие парней и девиц на бесконечные милые сеновальные покатушки. Я не скажу, что двигатель моей Toyota взвыл: эта жалкая рухлядь была слишком старая и уставшая, чтобы выть, – но она визжала, как свинья на бойне, будто заранее знала, что сейчас с ней случится. Наверное, вы и сами уже поняли, что от удара я не умер, но я точно ждал, что умру; при этом нога не отпускала педаль газа. Будь у меня больше разгона, к моменту удара я, возможно, набрал бы за сотню миль в час, но ехал всего пятьдесят восемь.

Есть старый фильм про отрубленную руку, в которую вселилась сверхъестественная жизнь, и она ползает повсюду со злыми намерениями. Хотя это и не шедевр, достойный «Оскара», в тот миг он вспомнился мне – потому что моя дурацкая ступня, хоть и была по-прежнему прикреплена к ноге, словно обрела собственный разум. Несмотря на то что она уже обрекла меня на лобовое столкновение с амбаром, в последнюю секунду она соскочила с газа на тормоз.

Похоже, огромная дощатая створка за годы подгнила, высохла – или что там ещё с ней могло случиться, – потому что она разлетелась в пыль, в губчатые куски и в тысячи колючих щепок. Из-за того, что моя предательская нога вдавила тормоз со всей силы, Toyota, влетая в амбар, пошла юзом. Один парень там услышал меня, выхватил пистолет и успел выстрелить; пуля вышибла заднее окно с пассажирской стороны – буквально за миг до того, как заднее крыло так его зацепило, что он свалился с ног. Пока Toyota совершала полный разворот на месте – будто карусель, – в поле зрения появился другой парень: пистолет в двухруком хвате. Машину развернуло и она встала. Он всадил две пули в лобовое. Закалённое стекло рассыпалось. На этот раз я сам владел своей ногой, когда ударил по газу.

Как вы уже, должно быть, поняли, я не злой человек и не склонен к насилию, когда полностью контролирую своё тело. Но человек может выдержать лишь определённое количество издевательств за один день – прежде чем в какой-то момент не включит «Джона Уика» по отношению к мучителям. Я не успел набрать большую скорость на пятнадцати футах, отделявших меня от второго стрелка, но ударил достаточно сильно, чтобы оторвать его от пола, протащить через амбар и впечатать в стену, которую сухая гниль не успела выесть так же, как ворота.

Прижатый между машиной и стеной, разоружённый стрелок открыл рот, будто собирался возмутиться, – но вместо слов из него хлынул смертельный фонтан крови.

Я распахнул водительскую дверь, вывалился наружу и согнулся пополам – меня схватило желание блевать. Джон Уик мог бы уложить десятерых за две минуты – и даже не поморщиться от сожаления. Но он был профессиональным убийцей, а я – штатным автором журнала, в котором самое захватывающее – это восклицательный знак в названии.

Никогда раньше я никого не убивал. Хоть я и действовал в самообороне, меня пробирало до костей – словно во мне загасили какую-то необходимую искру.

Однако я не вырвал – отчасти потому, что я вспомнил первого парня, которого зацепил, когда машину понесло боком, – того, кто выбил заднее окно с пассажирской стороны. Он упал, но это ещё не означало, что он перестал быть угрозой. Дрожа, с пульсирующим от ударов сердца зрением, ошарашенный и напуганный случившимся, я пошёл искать его и нашёл лежащим лицом вниз: голова повернута набок, он был в крови, но, возможно, ещё жив. Пистолет валялся рядом. На всякий случай я забрал его – вдруг он придёт в себя и решит, что ему надо свести счёты. Потом я опустился на колени и нащупал пульс. Пульса не было. Присмотревшись, я увидел: шея сломана.

Мне с трудом удалось подняться – и на ногах меня шатало. Я стоял над трупом, пытаясь осмыслить ту тягу, что притащила меня сюда. Этот странный магнетизм – сила, которой владею я? Или это я – кукла на нитке?

Только теперь до меня дошло, что оба эти мужчины были в чёрных костюмах, белых рубашках и чёрных галстуках. Казалось, их одевал тот же портной, что и мужчин, прижавших меня в закусочной Бинов.

Я уже собирался пошарить у парня по карманам в поисках удостоверения, когда где-то звякнуло и загремело. Я взял пистолет двумя руками – так, как делали эти хорошо одетые громилы, – и осмотрел амбар.

Поздний восточный свет робко проникал туда, где раньше были ворота, а более смелые столбы прямых солнечных лучей слепили сквозь дыры в крыше, но большая часть амбара тонула в тенях. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы найти источник звона. Она сидела на полу амбара, спиной к металлической лестнице, ведущей на сеновал; обе руки были подняты над головой и притянуты к перекладине пластиковыми стяжками. Лестница была дряхлой, и когда она во сне бормотала и шевелилась, болтающаяся перекладина с шумом ёрзала в боковых стойках.

В сумраке я не мог разглядеть женщину отчётливо. Учитывая взрывной въезд Toyota и последовавшую стрельбу, я решил, что она не просто прилегла вздремнуть перед ужином, а, должно быть, была накачана.

Я подбежал к Toyota, открыл багажник, отбросил пистолет, открыл чемодан и достал маленькие ножницы из бритвенного набора. Когда я вернулся, её голова безвольно свисала – подбородок упирался в грудь, – и снова и снова она бормотала:

– Надо успеть, надо идти, надо быть там, – словно опаздывала на ту же встречу, что и Белый Кролик.

Я перерезал одну стяжку, и её левая рука упала ей на колени. Когда я перерезал вторую, она резко вскинула голову, широко распахнула глаза. Правой рукой она схватила меня за лицо, вонзая ногти мне в левую щёку.

– Что ты сделал? Что ты с ним сделал?

Её ладонь так крепко зажимала мне подбородок и рот, что я смог выдавить лишь глухое, невнятное:

– С кем… что сделал?

Даже я сам едва понимал, что сказал.

Её глаза блестели в тенях, и она потребовала ещё яростнее:

– Скажи, что ты с ним сделал, ты долбаный нацистский зомби!

Она отпустила меня, рванулась на ноги, пошатнулась и едва не упала, но удержалась. Она взглянула на провал, где раньше были ворота амбара, на Toyota, на парня, мёртвого на полу. Потом снова посмотрела на меня – и её лицо перекосило от эмоций.

– Что ты с ним сделал? Где Спарки?

Если она была на взводе и слегка не в себе, то я – не меньше.

– Я не видел никакой собаки.

– Собака? Собака? Собака? – Она уставилась на меня так, словно я только что заявил, что сам я и есть собака. – Ты о чём вообще? Какая собака?

– Спарки. От шума, от грохота, от всей этой стрельбы… он, наверное, испугался и убежал.

Эта женщина была не просто сердита. Она была не просто взбешена. Она была в ярости. Она шагнула ближе и со всей силы ударила меня кулаком в грудь.

– Не дёргай меня за ниточки, ты жалкая, никчёмная помойка. Собака? Собака? Ты же знаешь, что он не собака.

– Всё, что я знаю, – они стреляли в меня, оба, а в меня никогда раньше не стреляли. Монахини не готовят к тому, что в тебя будут стрелять – даже если тебя избивали после конкурса по правописанию. Так что мне пришлось сделать то, что пришлось: я их задавил.

При всей моей болтовне о стрельбе и при её положении она должна была бы бояться, но вместо этого мои слова лишь сильнее распаляли её. Её ярость накалилась так, что мне показалось: я вот-вот увижу один из тех случаев самовозгорания человека, о которых пишут в книжках «странное, но правда», где перечисляют самые дикие, но реальные события. Она снова ударила меня в грудь.

– Спарки Рэйнкинг, мой дед. Что ты сделал со Спарки Рэйнкингом?

– Я ничего с ним не делал. Я никогда не встречал Спарки Рэйнкинга. Я не хочу с ним встречаться. Похоже, знакомство со Спарки – штука опасная.

Она молча кипела от злости ещё мгновение. Снова оглядела амбар, потом смерила меня взглядом сверху вниз.

– Где твой костюм?

– У меня нет костюма.

– Тогда ты не из них?

– Они же помешаны на костюмах. Как я могу быть из них, если у меня нет костюма? Ты ведь знаешь, кто они такие, да?

– О да. Да, я знаю, кто они. Нацистские зомби из Агентства внутренней безопасности.

Вдруг встревожившись, она сказала:

– О, чёрт. Я теперь вспомнила. Их будет больше.

Она отвернулась от меня и побежала туда, где раньше была дверь амбара.

Я поспешил за ней.

– Куда ты?

– Кажется, я знаю, куда они дели дедушку Спарки.