Текст книги "Киксильвер (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

| 21 |

К потолку, стенам, дверцам шкафчиков и к всегда опущенным шторам были приклеены фотографии – вырванные из маргинальных журналов и скачанные из интернета: классические летающие тарелки и НЛО других конфигураций. Одни – размытые или снятые в полумраке. Другие – чёткие и интригующие. Многие наверняка – подделки. Они теснились на каждой поверхности, образуя клаустрофобную коллекцию внеземных загадок.

В трейлере пахло гвоздикой: бутоны лежали маленькими кучками в блюдцах, расставленных повсюду с особым расчётом. Аромат стоял такой густой, что его можно было не только обонять, но и будто бы пробовать на вкус.

В гостиной, перед камбузом, мы с Бриджет устроились на диване; Спарки занял кресло. Хаким сидел во втором кресле, но то и дело вскакивал и нервно мерил шагами комнату, иногда похлопывая по рукояти пистолета в кобуре – словно убеждал себя, что по-прежнему вооружён, если кто-нибудь из нас всё-таки попробует подсадить ему яйцо в мозг.

– То, что я сейчас расскажу, остаётся между нами. Если вы хоть слово кому-то скажете, я буду отрицать, что вообще говорил то, что говорил. Шерифу мы ничего из этого не рассказали, когда привезли вас к нему. Мы не хотели, чтобы весь округ решил, будто мы либо наелись волшебных грибов, либо сочиняем историю – авось удастся продать права на кино. Да и вообще шериф – хороший человек, но воображения у него не больше, чем у камня. Он бы решил, что мы либо лжём, либо спятили, и мог бы отправить нас в окружную больницу на психиатрическое освидетельствование.

Из-под нависших складок бровей он буравил нас взглядом, пока мы торжественно не пообещали, что никогда и нигде не будем его цитировать.

– До того дня я не интересовался НЛО, – сказал линейщик. – Ноль, пустота, ничто. Для меня это было смешно. Больше – нет. Обычно я выезжаю за час до рассвета, но тем утром задержался. Ехал на север из Пептоу по федералке, пока в первых лучах проступали очертания земли. У меня в путёвке проверки, а я всегда смотрю на провода, так что не гоняю. Полз, как обычно, и вдруг заметил посреди трёх полос что-то белое. Почти остановился – и вижу: на плоском участке, в стороне от дороги, молодая девчонка, лет, может, под двадцать, бежит прочь от шоссе к одному из этих трёхколёсных вездеходов с толстыми шинами – как трёхколёсный велосипед для взрослых. Она вскочила на него и умчалась среди шалфея и мескита, пыль столбом за ней. Думаю, это и была твоя мать.

В новости о младенце на шоссе никаких упоминаний о такой девушке не было. Долгие годы я смирился с тем, что я сирота и никогда не узнаю, кто меня бросил, – поэтому меня удивило, что вдруг накрыла сентиментальная тоска: узнать о той молодой женщине хоть что-нибудь, хотя бы цвет волос, цвет глаз. Но Хаким видел её только издали и в раннем свете не так отчётливо, чтобы уверенно описать хоть какие-то подробности.

Бриджет взяла одну мою руку и сжала в обеих своих. Её ладони были непривычно тёплыми – значит, мои, должно быть, похолодели.

Хаким вскочил из кресла, прошагал обратно в столовую, в камбуз, потом снова направился к нам.

– Я остановился прямо на асфальте, включил аварийки на рабочем грузовике и пошёл посмотреть, что девчонка оставила в корзине. Я не понял, что это люлька. Увидел младенца – и мне стало дурно от мысли, что кто-то способен так отчаянно выбросить такую драгоценность.

Он остановился у книжных полок с томами про НЛО и древних астронавтов, взял из блюдца один бутон гвоздики, поднёс к носу, несколько раз глубоко вдохнул и вернул бутон на место.

– И тут, – продолжил он, – я услышал моторы: с севера и с юга быстро приближались две машины. С одной стороны ехал Цезарь Мелхизадек – на работу в казино, с другой – Бейли Белшаззер на своём пикапе Chevy, на ветропарк. Из-за того, что мой служебный грузовик перекрыл одну полосу, могло случиться что-то плохое. Мне бы надо было схватить люльку и унести тебя с шоссе, но я был… не знаю… как будто эмоционально парализован тем, что нашёл. Я не соображал. Я замахал и Цезарю, и Бейли. Они съехали на обочину, вышли, чтобы посмотреть, в чём дело.

Он снова сел: спина прямая и напряжённая, руки на подлокотниках, пальцы вцепились в обивку, ступни прижаты к полу – словно он готовился к землетрясению. Глаза оставались широко раскрытыми, и постепенно стало ясно, что это выражение вечного изумления вызвано не только нашим визитом и не только моей личностью: он, казалось, так смотрел на всё – будто любая мелочь на свете его поражала.

– Мы столпились вокруг люльки, – сказал он. – Я стоял на коленях. Цезарь – на одном колене, а Бейли присел на корточки. Они смотрели на меня, так что сначала не увидели того, что увидел я у них за спиной. В сорока футах дальше, прямо на шоссе… будто распахнулась огромная дверь – футов, может, пятнадцать шириной и вдвое выше. Невидимая дверь. Дверь среди бела дня. Она открылась внутрь – и за ней было уже не шоссе и не пустыня. Там тянулась булыжная мостовая, как древняя дорога, уходящая в темноту – не просто в ночь, а… в звёздную пустоту. Будто эти булыжники плыли в космосе, и звёзды были и снизу, и сверху, и со всех сторон.

Ещё сутки назад я, пожалуй, согласился бы с шерифом Монктоном, что Хакиму не помешала бы психиатрическая экспертиза, – но не после Крикунов на стоянке для дальнобойщиков.

Хаким снова взметнулся и пошёл мерить шагами комнату, зачёсывая волосы назад пальцами правой руки; левая у него дрожала, как при доброкачественном треморе. Словно его откровения утяжелили его самого: каждый шаг отдавался мягким глухим «тумп» в подполье под полом – раньше такого не было.

– А ещё страннее – у меня появилось ощущение, что кто-то или что-то идёт к нам по этой булыжной дороге, идёт оттуда, со звёзд. Нет, подожди. Не так. Это не просто ощущение. Я точно знаю, что что-то приближается по булыжникам. Потому что я чувствую – оно идёт, что-то мощное, как чувствуешь, что воздух тяжелеет перед грозой. А потом я почти вижу, что это такое. Оно невидимое, но я вижу пространство, которое оно занимает – прямо у порога той двери среди дня. Это как марево над шоссе: воздух искажает, рябит, дрожит. И здесь воздух дрожит в форме человека – очень высокого человека или чего-то похожего на человека, – но я не вижу его, только намёк на него. Я думаю: всё, меня накрывает, срыв, я слетаю с катушек. Но потом каким-то образом я знаю, что он реален и что он здесь из-за младенца – тревожится, что младенца бросили на шоссе, хочет убедиться, что он в безопасности. Я не знаю, что я тогда сказал, но, должно быть, что-то сказал, потому что Цезарь и Бейли обернулись. Я ожидал, что они ничего не увидят, но они увидели. Увидели.

Он ушёл на кухню, открыл холодильник, достал пиво, сдёрнул крышку и вернулся в кресло. Сделал несколько длинных глотков. Нам выпить не предложил. Похоже, воспоминание о сверхъестественном на шоссе так его расшатало, что до конца дня, как он считал, ему понадобится всё, что есть в запасе.

После паузы Спарки спросил:

– И?

Хаким уставился на него, наверное, на полминуты. Потом посмотрел на бутылку, из которой уже выпил половину, сделал ещё глоток.

– И вот мы все как подорваны – на ноги. Мы такие: да этого не может быть. Мол, это же дверь посреди дня! А потом – шипение и порыв ветра, мы поднимаем головы. Над нами теперь дыра в небе. Дыра в небе! Я, по-вашему, как псих говорю? Я не сумасшедший. Вы думаете, я псих?

Мы втроём как могли искренне заверили его, что не считаем его психом.

Хаким сказал:

– И вот будто кто-то снял с дня огромную крышку. Через это отверстие, футов двенадцать в диаметре, мы видим ночное небо – тьму и звёзды до бесконечности, точно как за той волшебной дверью. Я думаю, нас сейчас засосёт туда, в эту ночь. Но вместо этого из дыры, из звёзд, выходят концентрические круги синего света и накрывают нас. Мы их не только видим – мы их чувствуем, будто покалывание в костях, – и со временем происходит что-то странное.

Я почти не сомневался, что он имеет в виду «страшно-странное», а не «ха-ха-странное».

Он допил пиво.

– Никто из нас не помнит, как мы сели в машины. Следующее, что мы знаем: будто мгновение спустя мы уже в Пептоу – я с младенцем, то есть с тобой, – в служебном грузовике энергокомпании, а Бейли и Цезарь едут следом. И у всех у нас было жуткое чувство: младенец в страшной опасности, что за ним – за тобой – могут прийти в любую минуту. Чёрт, не «кто-то». «Что-то». Что-то, что убьёт нас, лишь бы добраться до тебя. Клянусь, мы были в панике до одури. Невозможно объяснить, насколько безумно мы боялись. Нас… сделали такими – запрограммировали бояться. Я думаю, этот синий свет, эти концентрические круги… как-то запрограммировали нас – охранять тебя и как можно быстрее увезти с того одинокого участка шоссе, передать властям, а потом – кому-то, кто будет заботиться о тебе как о своём ребёнке. Я всё время думал, что у тебя оборвалась жизненная нить, что концы этой жизненной нити нельзя связать снова, пока ты не окажешься в любящих руках.

– Что значит «жизненная нить»? – спросил я.

– Да хрен его знает, что это значит. Но я был в панике из-за этого.

Он поднёс бутылку ко рту – и как будто удивился, что уже допил её до конца.

Теперь очередь Бриджет была сказать:

– И?

– Нет. Я закончил. Я пустой. У меня для вас больше ничего нет. Бейли и Цезарь увидели не совсем то же, что видел я. Вам надо услышать их сторону – тогда картинка сложится.

Спарки спросил:

– Где они? Как с ними связаться?

– Через два месяца после того, как это случилось, Цезарь уволился с работы пит-босса и ушёл из всей этой казиношной жизни. Может, он не ударился в религию, но во что-то – ударился. Уехал во Флориду работать в хосписе, который основала его сестра, ухаживает за умирающими. А Бейли до сих пор живёт в самом Пептоу. Жена умерла. Он тебе расскажет и свою сторону, и Цезаря. Он в своё время бросил ветропарк и стал зарабатывать музыкой.

Он поставил пустую бутылку на столик рядом с креслом. Смотрел на неё так, будто это мистический предмет, наполненный тайным смыслом, а потом посмотрел на меня так, как смотрят на двухголовую козу.

– Что с тобой не так, Куинн Киксильвер?

– В каком смысле?

– Ты кто такой?

– Растерянный, – признался я.

– Почему инопланетянам так интересен ты?

– Мне неизвестны никакие инопланетяне, – заверил я. – Мы просто приехали сюда, потому что я надеялся… ну, вы понимаете… выйти на след моих родителей.

– Может, лучший способ выяснить, – сказал Хаким с видимой искренностью и без всякой угрозы в голосе, – это отправить свою слюну в одно из тех мест вроде «Узнай меня» точка ком.

– А это мысль, – сказал я. – Обязательно посмотрю.

Пока Бриджет достала из сумочки ручку и бумагу и записывала, как проехать к дому Бейли Белшаззера, Спарки подошёл к книжным полкам, прочитал названия на корешках, взял из блюдца бутон гвоздики, поднёс к носу и спросил:

– Хаким, а зачем гвоздика?

– Я где-то прочитал, что запах отпугивает Серых. Как чеснок – вампиров.

– Серых? – переспросил Спарки.

В этот момент снаружи вдруг раздалась низкая, пульсирующая вибрация, быстро усилившаяся до рубящего воздух грохота вертолёта – не маленького полицейского на двух человек, а чего-то побольше. В окно за креслом Хакима я увидел его: чёрный, двухдвигательный, с высоко поставленными основным и хвостовым винтами, летел низко и быстро. Тяжёлая машина пронеслась над нами и ушла вдаль. Когда звук стих и мобильный дом перестал дрожать, я не придал вертолёту значения: на Юго-Западе военные базы – дело обычное, и я решил, что какой-то пилот проходит тренировку.

Хаким сказал:

– Серые – самый распространённый тип инопланетян, о которых рассказывают люди, похищенные и поднятые на материнский корабль. Кожа у них серая. Ты, наверное, видел рисунки. Они такие невысокие, бесполые, лысые, с большими овальными головами и огромными тёмными глазами без белков. Серые что-то замышляют – и ничего хорошего. Они хотят от нас чего-то такого, что нам и представить невозможно. Я надеюсь, бог свидетель, я никогда не узнаю, чего именно. Я надеюсь, они не получат от меня то, что им нужно.

Это был человек, которого преследовали призраки, человек сломленный: жизнь навсегда сошла с рельсов, потому что он оказался не в том месте и не в то время – и увидел то, чего не мог ни понять, ни забыть. Если он казался мне забавным, то лишь потому, что мне в целом кажутся забавными почти все люди. И не в последнюю очередь – я сам. В конце концов, каждый из нас в чём-то чудак – в той или иной степени. Но я всё больше чувствовал, что Хаким – фигура трагическая, жертва посттравматического расстройства, запертая на винтовой лестнице ужаса без выхода ни сверху, ни снизу: бесконечно мчится вверх-вниз, вверх-вниз.

Я кивнул на сканирующее устройство, оставленное им на журнальном столике.

– Это детектор Серых?

– Нет-нет. Серые не меняют облик. Это я узнал от одного технаря-гуру по летающим тарелкам в Арканзасе. Он сам их собирает и программирует. Основа – китайская система распознавания лиц LLVision, только без обычных очков. И она не про распознавание лиц, а про поиск структурных аномалий – чего угодно, что может намекнуть: человеческая форма – просто костюм. Я не псих.

– Разумеется, нет, – сказал я. – Ты когда-нибудь сканировал кого-то, и он давал тревогу?

– Пока нет. Но при росте активности НЛО это неизбежно случится однажды. Слава богу за Майлза Беннелла. Он гений.

– Майлза Беннелла?

– Это тот гуру-технарь в Арканзасе, который продаёт эти штуки.

Бриджет спросила:

– Активность НЛО правда растёт?

Хаким Каспар подскочил из кресла, как чёртик из табакерки – с кинетической энергией пружины.

– Она всегда росла – с сороковых годов. И всегда ускоряется: активность, число наблюдений – к какой-то цели. К какой? Кто знает. Многими ночами я сижу во дворе в шезлонге и смотрю на небо. Многими ночами. Если делать так, вы удивитесь, что можно увидеть. Вы увидите вещи, которые не взлетали ни с одного земного аэропорта и никогда ни в одном не сядут, – громадные корабли без огней, тёмные формы, которые, проходя, заслоняют звёзды. Я видел. Я смотрю – и вижу. И я не псих.

Его лихорадочный взгляд метнулся от Бриджет ко мне, от меня к Спарки. Он глубоко вдохнул.

– Никому не говорите, что я сказал. От этого зависит моя работа в энергокомпании. Мой интерес к… к этим вещам – они не поймут.

Мы пообещали хранить его тайну – и ушли.

Я выходил последним. У двери я положил руку Хакиму на плечо и сказал:

– Мне жаль.

Я обвёл взглядом сотни фотографий НЛО, заклеивших почти всё вокруг.

– Я не оставлял себя посреди того шоссе, но я чувствую ответственность за то, через что вы прошли… и через что проходите.

Его глаза наконец сузились. Он прищурился, будто проверял меня на структурные аномалии. Потом он ошеломил меня: обнял и заговорил, торопясь и сбиваясь.

– Нет, нет, нет. Нет, нет, нет.

Он отпустил меня. Глаза снова стали совиными – и теперь блестели невыплаканными слезами.

– До тебя, до тебя-младенца, до той двери среди дня и той дыры в небе я просто отмечал время, просто существовал. В моей жизни не было чуда, не было волшебства, не во что было верить, кроме зарплаты и шестипака. В тот день, то, что случилось на том участке шоссе… после этого я понял: мир – не просто экран в кино, не плоский; у него есть глубина, странность и смысл. Я не знаю, какой смысл, но это что-то большое, и я – часть этого. Если есть злые Серые – а они есть! – значит, должны быть и другие, добрые, Синие или ещё какого-нибудь цвета. Что бы там ни было, это всё, что ты можешь вообразить, всё, что ты можешь вообразить, потому что Вселенная настолько огромна. Я у тебя в долгу, Куинн Киксильвер. Я у тебя в долгу – за моё счастье.

Ну что ж. Даже я – при всех моих ограничениях – уловил из ответа Хакима два урока. Во-первых, ошибка – думать, будто ты знаешь внутренний эмоциональный ландшафт человека по тем внешним сигналам, которые, как тебе кажется, он посылает. Во-вторых, извиняться можно за то, что сделал ты сам, но только дурак извиняется за то, что сделали другие: у него нет на это полномочий. И я уходил из трейлера с ощущением дурака – пусть и дурака с лучшими намерениями. Я утешался тем, что, хотя я и подтолкнул Хакима искать глубокий смысл там, где он его никогда не найдёт, – НЛО, Серые, Синие, материнские корабли, похищенные, которым делают ректальные осмотры чокнутые пришельцы, – по крайней мере я подарил бедняге ощущение чуда. Со временем чудо может привести к более высокому чувству – благоговению: когда ум склоняется перед почтением к тому, что по-настоящему велико и истинно.

Когда я подошёл к Спарки и Бриджет у Explorer, Бриджет сказала:

– Уинстон будет в восторге. Мы пахнем как окорока, запекающиеся в духовке. Что это вообще было – обнимашки?

– Он говорит, что обязан своим счастьем мне. Конкретнее – мне-младенцу.

Спарки нахмурился:

– Счастьем?

– Оно заразно, правда? – сказал я. – Я зашёл туда мрачнее тучи, а вышел такой беззаботный, что хочется танцевать. Ладно, поехали к Бейли Белшаззеру. Дневного света ещё полно, но мне хочется успеть выбраться из Пептоу до того, как поднимется занавес на шоу жуков и летучих мышей.

Глядя куда-то мимо нас, в сторону трейлера, Спарки сказал:

– Это ещё что?

«Это» был Хаким: он торопился к нам, держа смартфон высоко над головой, словно олимпийский факел. Здесь, в этой глуши, у него ловила связь. Видимо, дело было в одной из спутниковых тарелок на крыше.

– Только что звонил Джон Чинг. Вы не можете ехать к Бейли, – предупредил Хаким. – Не сейчас. И вообще – никогда. Вертолёт вёз агентов ISA. Восемь или девять ублюдков. Они уже у дома Бейли. Они реквизировали его внедорожник и две патрульные машины шерифа. Наверняка они будут здесь, как только смогут найти кого-то, кто скажет им, как добраться до меня. А это случится не сразу, потому что люди Пептоу с такими, как они, дел не имеют. Вам надо сразу ехать к Пантее. Бейли и сам отправил бы вас к ней после того, как вы побывали бы у него. Пантея ждёт вас уже несколько недель.

– Недель? – сказала Бриджет. – Мы же не знали, что приедем сюда, до вчерашнего дня.

– Да, но Пантея видит.

– Видит что?

– То, что видит ясновидящая, когда ясновидящая видит сон.

– Ну да, конечно. Глупо с моей стороны – не понять.

– Вам надо к Пантее. Она ждёт вас. С ней вы будете в безопасности. Никому и в голову не придёт искать вас там.

Я был уверен, что это правда: даже мне самому никогда бы не пришло в голову искать меня там – где бы ни было это «там».

– Ладно, хорошо, но я не знаю никого по имени Пантея. Какая ещё Пантея?

Хаким посмотрел на меня с раздражением и изумлением: он не мог понять, как чудесный младенец со звёзд может быть таким несообразительным.

– Какая Пантея? Какая Пантея? Пантея Чинг, разумеется!

| 22 |

Уинстон наконец понял, зачем вообще нужна игрушка. Пока мы ехали от форпоста Хакима к дому Пантеи – куда уфолог направил нас, размахивая руками с чрезмерным усердием, – пёс лежал на заднем сиденье рядом со Спарки, без умолку пищал белым ягнёнком и при этом радостно шлёпал хвостом по сиденью.

– Знал я одного парня, – сказал Спарки, – хотел защитить детей, завёл сторожевого пса, который полностью оправдывал своё название. Попробовал бы ты дать ему игрушку – он бы тебе руку откусил и съел.

– Опасная штука – такая собака рядом с маленькими детьми, – сказал я.

– Не с этими детьми. Эти мелкие были крепкими засранцами. Пёс их уважал до глубины души.

Пока дневной свет косо ложился на неподвижную, бесцветную землю, короткие тени низких кактусов и мескита кололи почву; но привычное и надёжное однообразие пустынного дня на этот раз не собиралось держаться до ночи. С юго-запада накатывала тёмно-серая приливная волна громовых башен, насаженных на шквальные облака; скоро она должна была утопить солнце. Впредь грозы горячий воздух начал остывать, а его слабый щелочной запах выветривался.

Пантея, дочь Джона Кеннеди Чинга, не жила ни в одном из пяти домов семьи в окрестностях «Станции Чинга». Она поселилась за смутной границей Пептоу – в том безлюдном пригороде, который, как я выяснил из своих разысканий, местные называли «Пустошью Мёртвого Дэна», хотя сам Дэн так давно исчез в пыльных бурях истории, что никто уже не помнил, кем он был, когда жил и как умер. Дом Пантеи стоял в конце гравийной дороги: большой утеплённый квонсет-хат – полукруглый ангар времён начала Второй мировой – она превратила в жилище. Говорили, что когда-то правительство проводило здесь секретные эксперименты, о которых никто не смел говорить вслух; они привели к тринадцати смертям и к токсическому заражению почвы, на устранение которого ушло больше полувека. Слухи утверждали, будто непредвиденным итогом экспериментов стала мутация шестиногих иерусалимских сверчков в чудовищ размером с таксу – с зубами, которые крошили кость так же легко, как плоть, – и что этих тварей пришлось выжигать огнемётами и косить из пистолетов-пулемётов в отчаянной трёхдневной войне с жуками. С тех пор прошло восемьдесят лет, и никто не видел подобных страшилищ. Значит, что бы тут ни происходило на самом деле, история со сверчками была апокрифом – не более убедительным, чем слух о том, что примерно в те же годы где-то в другом месте разработали атомную бомбу в рамках программы под названием «Манхэттенский проект».

К изогнутой крыше были прикреплены три спутниковые тарелки. Как и Хаким, хозяйка считала связь делом первостепенной важности.

Теперь Пантее было тридцать. В восемнадцать она отдалилась от семьи, потому что предвидела: однажды ночью её убьют нечеловеческие убийцы, – и она не хотела, чтобы родственники стали сопутствующим ущербом. Когда Хаким Каспар закончил объяснять нам дорогу, он подмигнул, рассказывая о нечеловеческих убийцах, и сказал:

– Пантея – немного чудачка, но на этой территории таких хватает. А в целом, если не считать всей этой ерунды про нечеловеческих убийц, она – замечательная леди и настоящая ясновидящая.

Услышав, как подъезжает Explorer, Пантея ждала нас в открытом дверном проёме квонсет-хата. Ростом она была метр пятьдесят с небольшим и весила, наверное, килограммов сорок с хвостиком; красивее любого пустынного цветка – а в пустыне немало таких, что ослепляют. Будь у неё уши чуть более заострёнными, я бы решил, что в её ДНК есть эльфийская примесь: голубые глаза были очень большие и настолько прозрачные, что в радужке просматривались сияющие складки слоистых мышц.

Хотя телосложением она напоминала подростка, а лицом – невинного ребёнка, присутствие у неё было бесспорно властное. Она стояла, расставив ноги, в кроваво-красной тунике и серых джинсах, заправленных в чёрные армейские ботинки. Чёрные волосы были коротко и лохмато подстрижены, кулаки упирались в бёдра – так, словно она была уверена, что при необходимости сможет джекичанить нас всех, если мы окажемся угрозой.

Когда мы вышли из Explorer, она велела привести Уинстона. Освободившись из внедорожника, он помчался по твёрдому, как камень, грунту, пронёсся мимо Пантеи и влетел в квонсет-хат – как будто когда-то уже жил здесь и теперь рад вернуться домой.

Пантея посмотрела каждому из нас в глаза и кивнула, словно подтверждала нашу личность каким-то шестым чувством.

– Куинн, Бриджет, Сайлас, который зовёт себя Спарки. Я знала, что вы придёте. Отряд теперь в сборе.

– Отряд? – сказал я.

– Один из многих, но не менее важный, чем остальные. Каждый из нас – aluf shel halakha, и на каждом лежит большая ответственность.

– Мы в походе за святыней, – сказал я.

– Это не так просто, как «поход за святыней», – сказала Бриджет.

– Разве не поход? – спросил я у Пантеи-ясновидящей.

– Возможно, поход. Но не только поход.

Меня это не устраивало.

– Мы находим эквивалент Святого Грааля, Ковчега Завета, кладбища слонов – и на этом всё закончено.

Спарки сказал:

– А это что значит – aluf какой-то там?

– Когда вы поймёте, зачем вы есть, – сказала Пантея Чинг, – вы поймёте и смысл этих слов.

– Зачем я есть? Мама с папой хотели ребёнка – вот и всё, зачем я есть. А теперь, пожалуйста, мисс Чинг: что значит aluf шель халибут?

– Сейчас для вас – ничего. Со временем будет значить.

Раздражённый тем, что теперь он оказался на той стороне загадочных фраз, которыми он с Бриджет нередко кормили меня, Спарки сказал:

– Это был простой вопрос.

– Простых вопросов не бывает, – ответила ясновидящая. – Бывают простые ответы, и некоторые из них лучше распознать самому. Впрочем, некоторые отряды предпочитают говорить aluf shel teevee chok. Другие – Legis naturalis propugnator. Смысл один и тот же.

– И какой же смысл? – спросила Бриджет.

– Сопротивляйтесь, – сказала Пантея.

– Сопротивляйтесь чему?

– Не нужно спрашивать то, что вы уже знаете. Заходите, заходите. ISA будет насыщать округ агентами, но у нас ещё есть несколько часов, прежде чем они начнут вышибать мою дверь. Вы должны увидеть то, что я рисую во сне. Вы узнаете это.

Я начал понимать, что это будет не тот день в моём календаре, когда я узнаю, кто мои родители, – или хотя бы что-то о них. Темой дня была другая вещь: странная, осознающая себя Судьба, которая связывает человеческие жизни неожиданными нитями. Отряд Чинг-Рэйнкинг-Киксильвер сошёлся чем-то большим, чем психический магнетизм; но любая попытка определить, что именно скрывается за «чем-то большим», увела бы меня либо в неразрешимую тайну человеческого существования, либо в холодные воды одержимости Хакима Каспара.

Что до второй крайности: когда мы последовали за Пантеей в квонсет-хат, она словно услышала мои мысли – хотя, вероятно, просто играла роль ясновидящей отряда, лишая нас того доверия, которое мы могли бы по ошибке отдать разговорам о материнских кораблях и пришельцах «не отсюда», серых или любых других цветов.

– Это не про инопланетян из других галактик, не про дальний рукав нашей собственной и не про луну Сатурна. Это всё для кино. Если бы наши противники были просто злыми пришельцами, я бы радовалась. Но война, в которую нас призвали, старше самой Земли и старше звёзд, и у нас нет выбора: мы должны отдать себя нынешней битве. Война началась раньше Вселенной – как и наши враги.

Как это похоже было на безумие в тот момент, когда Пантея произнесла эти слова.

Как я уже писал, я считаю каждого человека в той или иной степени чудаком. Это может быть верным лишь в том случае, если наше предположение о существовании некоего стандарта нормальности ошибочно. А я уверен, что оно ошибочно. Человеческий род стоит на вершине всех форм жизни потому, что, как бы ни старались социологи, политики и прочие их породы разделить наш вид на группы интересов, фракции, классы и племена – так удобнее нами управлять, – в действительности наша величайшая сила в уникальности каждого из нас. Эйнштейн своим гением может открыть нам многое о механике Вселенной, а ребёнок с синдромом Дауна своей глубокой мягкостью и смирением может научить нас, как отчаянно этому тревожному миру нужна доброта. Каждому есть что дать.

Кроме социопатов. Эти пустые души не обладают подлинными человеческими чувствами – кроме жажды власти, – зато превосходно их изображают. Некоторые говорят, что социопатов может быть до десяти процентов среди людей. Одни – уличные отморозки, которые убьют вас за содержимое кошелька или просто ради острого ощущения. Другие – из самых элитных и привилегированных слоёв общества.

Хотя заявление Пантеи о том, что наши противники старше Вселенной, звучало как бред, я знал: она не социопат. Мне почти невозможно было представить, чтобы Джон Кеннеди Чинг произвёл такую. Но безумие – не то же самое, что социопатия, и его возможность таится в каждом сердце. Освенцим, Дахау, Бельзен. Поля смерти Камбоджи. Десятки миллионов, убитые Сталиным, Мао. Когда лихорадочная политика и безумная идеология сплетаются, те, кто не прочно закреплён в убеждениях, на которых держится цивилизованное общество, могут быть подхвачены и унесены – стать частью шторма безумия, что опустошает всё вокруг. Когда она говорила о войне, что бушевала ещё до того, как образовались звёзды, казалось, она купила какую-то сектантскую веру, которая может привести к фанатизму и помешательству.

Однако в доме Пантеи мы с Бриджет увидели: наш утренний опыт – то, что мы увидели, когда зеркало будто втянуло нас в другой мир, – повторён на стенах передней комнаты. Если эти фрески были частью безумия Пантеи, значит, и мы тоже были безумны.

Как мы вскоре узнали, квонсет-хат, обращённый входом строго на восток, а задней дверью – на запад, был устроен как дробовиковый домик – без коридоров: сначала большая гостиная; дальше, за дверным проёмом, меньшая столовая; затем ещё дверь в кухню; за кухней – ванная; за ванной – гараж, где наготове стоял винтажный Range Rover.

Первое помещение – гостиная с кругом из шести кресел и маленькими столиками к ним – также включало большой регулируемый чертёжный стол с высоким вращающимся стулом, шкаф, где Пантея хранила кисти и краски, и пару мольбертов, на каждом из которых был закреплён незаконченный холст.

Судя всего лишь по этим двум незавершённым работам, я решил, что Пантея Чинг невероятно талантлива. Увы, картины поваров-жарщиков Фила и Джилл Бин – он со стоячими фиолетовыми шипами вместо волос и выбритыми бровями, она со стоячими зелёными шипами, в чёрной пижаме и красных туфлях, – на их фоне были куда менее впечатляющими. Если бы мои друзья-близнецы побрили головы наголо и покрасили кожу в синий цвет, а художественный истеблишмент решил бы, что они продаются, то две их картины, которые я купил и которые сейчас висели в служебных туалетах журнала Arizona!, взлетели бы в цене и обеспечили мне безбедную старость. Однако я был вынужден признать: такой куш теперь казался мне ещё менее вероятным, чем то, что охотник на чудовищ доживёт до пенсии.

Квонсет-хат был большим, и передняя комната – безусловно самое просторное помещение – имела, наверное, метров восемнадцать на восемнадцать. На длинных северной и южной стенах располагались две половины фрески, которую, как Пантея утверждала, она написала во сне.

– Каждая стена завершалась в течение нескольких недель, – сказала Пантея. – Я часто просыпалась ночью и уже работала над этим. Иногда днём меня накрывало такой усталостью, что я ложилась, засыпала – а потом просыпалась через несколько часов и обнаруживала себя с тележкой, на которой сверху уже разложены кисти и тюбики акрила, – и я писала лихорадочно, не отрываясь.

Мы прошли влево от входной двери, к длинной южной стене, где начиналась восьмифутовая фреска: в ярчайших деталях она изображала то, что я увидел утром в зеркале ванной мотеля. Тогда это был трёхмерный подземный мир с движущимися обитателями. Здесь – двумерная неподвижная картина, но страсть и мастерство художницы придавали ей тревожную мощь. Лабиринт туннелей, сюрреалистическая архитектура. Мёртвые, свисающие со стен или лежащие на катафалках, призрачный свет, льющийся из их раскрытых ртов и запавших глаз. Пожирающие упыри.