Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

30

С рюкзаками за плечами и с треккинговыми палками в руках они шли вверх по реке, на север, через первобытный лес, который заставлял Колсона Филдинга вспоминать собор, увиденный однажды в Нью-Йорке, когда семья ездила туда. Высокие деревья стояли, как колонны, а кроны над головой напоминали своды арок. Воздух, пахнувший сосной, отдавал чуть-чуть ладаном, и над всем лежала церковная тишина.

Колсону было тринадцать, и он никогда не видел города-призрака, поэтому с нетерпением ждал, когда они с отцом исследуют Зиппору. Было бы, конечно, круто, если бы там водились призраки, но он их не ждал – только приятной дозы жути и уймы истории.

Отец, Стив, преподавал в государственном университете в Биллингсе. Он знал достаточно про историю Монтаны и Америки, чтобы занудить кого угодно до смерти раз десять. Хотя нет, это несправедливо. Большая часть истории и правда скучна, и никто не способен накачать её так, чтобы она выпрыгнула с экрана, как фильм Marvel Studios, но отец умудрялся сделать – ну, пожалуй, половину – довольно чертовски интересной. Он вёл факультативы, а не обязательные курсы, и у него всегда был недобор мест.

Больше всего на свете отец хотел, чтобы сын подхватил бациллу истории и заразился любовью к прошлому, как он сам говорил, «во всём его пылающем великолепии и печальных мраках». Но Колсону слишком многое в истории казалось про политику, а политика была сплошной чушью, если только не оказывалась откровенным безумием. Колсон хотел думать о будущем – о жизни в небе, о карьере пилота реактивного истребителя, а может, и об астронавтах в Космических силах США. Судьба человечества – всегда двигаться вперёд и дальше, вон из колыбели. Он услышал это в каком-то фантастическом фильме – и ему показалось, что это правильно.

И всё же, чем плотнее смыкался вокруг них лес и чем труднее становился путь, тем сильнее Колсона поражало, что он научился получать от таких походов удовольствие. Когда-то прогулки с отцом казались бы ему такими же тягомотными, как подробности войны «медных королей», которые грызлись из-за залежей руды вокруг Бьютта, штат Монтана, – а в итоге добыли одиннадцать миллиардов фунтов меди, – или даже такими же утомительными, как рассказы о кровавых войнах между кроу и сиу, будто всё это имело хоть какое-то отношение к сегодня.

Прошлым летом, когда Колсону было двенадцать, он чувствовал себя виноватым, потому что упирался и не хотел тащиться вместе с отцом через чащу, терпя все радости природы. Он и сам не понимал, почему чувствует вину. Может, потому что мама тоже испытывала вину: она так же, как и он, не разделяла страсти мужа к походам, кострам и сражениям с медведями в зелёном аду лесов, хотя он всегда ходил с ней на девчачьи мелодрамы и на симфонические концерты. Как мать, так и сын: Колсон предпочитал четырёхзвёздочный мотель палатке и спальнику, а еду из любого ресторана – лагерной стряпне, вычерпанной ложкой из подогретой жестянки.

В конце концов он сдался и согласился на трёхдневный поход, причём с уверенностью, что его непременно убьют либо змеи, либо горные львы, а если повезёт особенно, то змеи и горные львы вступят в демонический сговор и прикончят его вместе. К его удивлению, уже после первого дня ему начало нравиться. Во-первых, поля и леса Монтаны оказались не такими опасными, как джунгли Южной Америки, увешанные питонами. Во-вторых, отец знал о природе не меньше, чем об истории, – в дикой местности чувствовал себя не хуже, чем дома, в Биллингсе. В-третьих, отец был отличной компанией, особенно когда не принимался в сотый раз рассказывать про Последний бой Кастера, Йеллоустон Келли или вождя Чёрную Выдру.

Тем летом они сходили вместе в четыре похода – и ещё в два зимой. Этим летом до нынешней вылазки в Зиппору у них уже было два маршрута. Постепенно Колсон становился выносливее, мускулистее, гибче и увереннее в себе. Он уважал гремучих змей, горных львов, волков и медведей, оставался с ними настороже, но больше не боялся их иррационально.

Первые два раза, когда Колсон отправился в поход с отцом, мама довела себя до крапивницы от тревоги, но потом привыкла провожать их на приключения. На самом деле тревожиться было не о чем. Понимая, что некоторые лесные создания принадлежат скорее фильму ужасов, чем мультику Disney, отец ходил с двенадцатикалиберным дробовиком на ремне через левое плечо – заряженным пулями, а не картечью, исключительно на случай защиты от крупных хищников, которым взрослый мужчина и подросток могли бы показаться Биг Маком с порцией картошки фри. Но оружие ни разу не понадобилось: к подсумочному поясу Колсона был прицеплен небольшой баллончик со сжатым газом – сигнальный горн Attwood, – который выдавал оглушительный рев; такой звук обычно отпугивал даже медведей и крупных кошек, если те проявляли слишком много любопытства и дерзости.

Заблудиться они не могли: у них было два компаса и подробные карты троп. Кроме того, у них имелся GPS-мессенджер на случай, если кто-то получит травму и его придётся нести или эвакуировать вертолётом из глуши. Устройство размером с мобильник имело красную аварийную кнопку; её нужно было нажать три раза подряд, быстро, прежде чем сигнал бедствия уйдёт на спутник, а тот уже перешлёт SOS в Международный координационный центр реагирования на чрезвычайные ситуации в Техасе. Колсон с отцом были в большей безопасности, чем оказались бы в некоторых крупных городах, где хотя бы одно убийство случалось каждый день.

Теперь деревья отступили, и вдоль реки потянулся травяной луг, а справа показались покосившиеся строения Зиппоры. Один из первых Филдингов, поселившихся в Монтане, Эзра Энок Филдинг обосновался в Зиппоре за двадцать лет до того, как городок забросили. Он приходился Колсону каким-то дальним родственником. Он умер во время вспышки оспы – последнего удара по невезучему месту, которое так и не стало ни центром лесной промышленности, ни жизненно важным речным портом, как мечтали основатели.

– Ну вот, – сказал отец широким жестом, – ключевое место в славной истории семьи Филдингов.

– Тут точно не будет привидений, – сказал Колсон, когда они подходили к задним стенам зданий, выходивших на единственную улицу городка. В темноте стрекотали сверчки, а из высокой травы вокруг них взвивались тучи мошки.

– Даже призрак не захочет здесь жить.

– А люди хотели – тогда, давно.

– Почему именно здесь, посреди нигде? – удивился Колсон.

– Большинство мест на Западе когда-то тоже были «посреди нигде», пока не выросли и не стали «где-то». На лесозаготовках можно было неплохо подняться, а ниже по реке были города побольше, которые могли покупать то, что выдаёт лесопилка.

Проходя между обветшалыми, просевшими двухэтажными зданиями и выходя на заросшую сорняком грунтовую улицу, Колсон сказал:

– Это скорее грустно, чем страшно. Тут вообще ничего жуткого. Даже когда всё было новым, я бы сюда не приехал.

– Ну, сынок, в те времена не было страховки по безработице. И никакого пособия – разве что церковь могла помочь. Если ты оставался без работы, приходилось идти туда, где она была, – или туда, где ты надеялся, что она будет.

Они повернули налево, к каменной церкви в дальнем конце улицы.

– Так почему Эзра Энок приехал сюда? – спросил Колсон.

– Он немного заработал как траппер. Торговля пушниной тогда была большим делом. Но жизнь это тяжёлая, и ему захотелось чего-то полегче. Вот он и приехал сюда и купил это место – вон там, слева, чуть впереди.

Двухэтажное деревянное здание имело парапетную кровлю и глубокую веранду без перил. У задней стены веранды, на стене слева от входной двери (она стояла открытой), кто-то давным-давно изобразил выигрышную покерную комбинацию – роял-флеш; теперь рисунок выцвел так, что его почти не было видно. Справа от двери сохранилась надпись «P. H. Best», венчавшая иллюстрацию, которую время почти полностью стёрло.

– P. H. Best – немецкое пиво, – сказал отец. – А карты нарисованы, чтобы показать: внутри играли в азартные игры.

Вдруг заброшенная Зиппора показалась не столько печальной, сколько интересной.

– То есть какой-то тип из нашей семьи, этот Эзра Энок, держал на Диком Западе салун?

– Да, держал. Только, как и большинство таких заведений в те дни, он был куда менее гламурным, чем в кино. Большинство перестрелок случалось не в виде дуэлей на улице, а как грязные убийства в упор: пьяные неряхи жульничали друг у друга в карты – и всё заканчивалось.

В этот момент из открытой двери салуна вышел мужчина – будто шагнул прямо из прошлого. На нём были ботинки, синие джинсы, заправленные в голенища, тёмная футболка и удлинённая джинсовая куртка. Высокий, подтянутый, загорелый, с властной манерой держаться, он выглядел так, словно на груди у него должна быть шерифская звезда.

– Доброе утро, господа. Я из Управления по охране исторического наследия Монтаны. Если вы пришли сюда пешком, чтобы осмотреть наш маленький городок, боюсь, вам придётся держаться подальше от зданий – смотреть только с улицы. Мы будем восстанавливать Зиппору, и нам не нужно, чтобы строения пострадали ещё больше, чем уже пострадали.

Пока мужчина спускался по трём ступенькам веранды на улицу, отец сказал:

– Идёт проект по восстановлению… такого незначительного места?

– Для нас значимо любое место, мистер…?

– Филдинг, – сказал отец. – Доктор Стивен Филдинг. Государственный университет в Биллингсе, кафедра истории. Удивлён слышать, что законодательное собрание в Хелене смогло наскрести деньги на такое.

– Я Эшер Оптайм.

Высокий мужчина протянул правую руку; они пожали друг другу руки, и он спросил:

– Есть ли, доктор Филдинг, какие-то забытые объекты той эпохи, которые, по-вашему, заслуживают приоритета перед Зиппорой?

– Не знаю. Может быть. Надо подумать. Я просто рад слышать, что нашим политикам вообще есть дело до сохранения хоть чего-то. Это мой сын, Колсон.

Рукопожатие Оптайма оказалось крепким и сухим, когда он пожал руку Колсону.

Глаза у него были зелёные, как бутылочное стекло. Хотя Колсон не пил алкоголь, а текила, насколько он знал, не бывает в зелёных бутылках, что-то в этих глазах напомнило ему о некоторых традиционных марках мексиканской текилы, где на дне бутылки лежит маленький скрученный червячок. Было совершенно странно, что такая мысль вообще пришла ему в голову.

– Ну что ж, сэр, – сказал Оптайм отцу Колсона, – если у вас есть обоснованные соображения о других местах, которые стоит восстанавливать, не стесняйтесь связаться со мной. Давайте я дам вам свою визитку.

Мужчина потянулся назад за бумажником, но пистолет, должно быть, был засунут за пояс на пояснице – потому что именно его он и вытащил. Он выстрелил дважды, в упор, в голову. В брызгах крови – но не только крови – отец Колсона, его единственный отец, его один-единственный отец, рухнул навзничь и лёг лицом вверх… только это уже было не лицо отца: оно стало сломанным, перекошенным, ужасным. Колсон отвёл взгляд – прямо в чёрное жерло пистолета.

31

Из лодочного гаража Уайатт направился к конюшням – их было четыре, по десять стойл в каждой. Это были крепкие дощатые строения, выкрашенные в белый, с крышами из красной керамической черепицы и с электрическим отоплением на зиму.

Лошади, принадлежавшие прежнему владельцу, давно исчезли, хотя Лиам и Линдси О’Хара со временем собирались купить четыре или пять покладистых кобыл – не для разведения, а лишь затем, чтобы они и их дети могли вместе учиться верховой езде.

Стойла были вычищены. Полудверцы везде аккуратно закрыты. В воздухе тонко пахло соломой, утрамбованной землёй пола и – едва ощутимо – чем-то вроде конской растирки, когда-то пролитой здесь и пропитавшей грунт.

Он не встретил ничего странного, ничего угрожающего – и всё же чувствовал, что за ним наблюдают.

В пятикомнатном бунгало, где при каждом из прежних владельцев жил управляющий ранчо, он не нашёл ничего примечательного – кроме крыс. Он их не видел, но слышал, как они семенят по балкам и настилу на чердаке. Дом пустовал уже несколько месяцев, и грызуны обосновались здесь. Когда он впервые вошёл, они были тихи; однако по мере того как он рыскал по комнатам, сам не зная, что ищет, они становились всё более возбуждёнными. Казалось, с каждой минутой их становилось больше – словно они созывали своих сородичей с полей и гнали их вверх по стенам, чтобы те носились над головой в неестественном исступлении, с какой-то целью, которую он не мог даже вообразить.

Из квадратного люка в потолке коридора – два фута на два фута – свисал шнур, давая доступ в пространство наверху. Когда шум стал ещё более бешеным, но в нём не было ни писка грызунов, Уайатт задумался, не поселилось ли там наверху что-то иное, не крысы. Он подумал, не опустить ли складную лестницу люка и не подняться ли туда, посмотреть.

Вредители его не пугали. Грызун – всего лишь ещё одно млекопитающее, и даже целая орда их не так страшна, как любая одна-единственная бесхвостая человеческая крыса.

Он потянулся вверх и ухватился за жёлтую пластиковую рукоятку на шнуре. Замер.

Нарастающий шум на чердаке, казалось, сосредоточился прямо над ним. Люк тихо поскрипывал и дребезжал в раме. Если крысы в большом количестве собрались на пружинной лестнице, они посыплются на него, когда секции ступеней разложатся до пола коридора.

Интуиция подсказывала осторожность. Он был один на ранчо. Вместо того чтобы заниматься этим сейчас, разумнее было бы позвонить Вэнсу Поттеру, чтобы они осмотрели чердак вместе. Крысы, конечно, всего лишь ещё одно млекопитающее; однако они переносят болезни.

К тому же всё, что кишело на чердаке, должно было как-то быть связано со светлячками и с тем, что вторглось в лодочный гараж. Он не понимал этого места, не знал, какая сила оживляет его, какое присутствие здесь властвует, почему Природа, казалось, осознаёт его существование и почему она, похоже, стягивает против него своих созданий. Пока у него не появится хотя бы призрачная теория, ему нужно действовать осторожно.

Когда он вышел наружу и запер за собой дверь, солнце жгло в зените, и пустынность огромного ландшафта, который оно заливало светом, тревожила его. Эти места лежали почти у западной оконечности той части Монтаны, которую не зря называют «Страной Большого Неба». Небеса, синие, как пламя газовой горелки, пугали – они были страшнее, чем бескрайняя земля внизу. Не меньше, чем когда небо тёмное и усеяно звёздами за триллионы миль, дневное давило на него доказательством бесконечности; оно внушало страх – хоть он и считал его ошибочным, – что он ничтожен и что ни один когда-либо родившийся мужчина или женщина не имеют значения в океане времени и пространства без берегов.

Вдруг, хотя он только что вышел, ему захотелось – нужно было – снова оказаться в стенах дома, в безопасности комнаты, очерченной стенами. Хотя до ужина он никогда не пил, сейчас ему хотелось глотка – тепла виски, чтобы разогнать холод, который пронзал глубже плоти и костей, который ледяной крупой шёл по его душе. Он был человеком без семьи: родители оказались парой жестоких хищников, с которыми он так и не смог себя соотнести иначе, как с тем, кто по велению совести довёл их до гибели. Отношения, которые могли бы привести к браку, ускользнули от него. Он был один – обречённый на занятую профессиональную жизнь и на частную жизнь в одиночестве, привыкший к одиночеству, но не примирившийся с ним. И всё же сейчас, в этой необитаемой беспредельности, он вдохнул пустоту, впитал её каждой порой – и сердце тяжело стучало от страха перед собственной судьбой.

Он направился к главному дому. Пересекая асфальтовую дорожку, он услышал глухой гром. Хотя небо оставалось безоблачным, он поднял взгляд вверх, потом посмотрел на далёкие фиолетовые горы на западе. Раскаты нарастали. Под ногами почувствовалась дрожь, и он перевёл взгляд на восток. Увидев источник звука, он на мгновение застыл, поражённый, – а затем, охваченный ощущением неминуемой опасности, сорвался на бег.

32

Колсон Филдинг оцепенел от потрясения. Отец лежал мёртвый на земле, и Колсона должно было бы сразить горе, но вместо этого он весь до конца был отдан ужасу, глядя в дуло пистолета. Два выстрела всё ещё эхом отдавались в памяти – эхом и эхом, – так что поначалу он даже не слышал, что убийца ему говорит. Медленно Колсон перевёл внимание с единственного чёрного глаза пистолета на бутылочно-зелёные глаза Эшера Оптайма – и это было похоже на встречу со взглядом робота. Лицо убийцы оставалось пустым: ни тени злости, ни следа злорадной улыбки, – словно убить отца Колсона для него ничего не значило, значило меньше, чем раздавить муравья.

Голос Оптайма наконец прорвался.

– Брось палку, мальчик. Сними рюкзак. Сейчас же – или я прострелю тебе ногу и буду до самого вечера смотреть, как ты медленно истекаешь кровью.

В бешеный поток страха вплёлся холодный стыд. Колсон презирал себя за то, что его начало яростно трясти, и за то, что он сделал, как велено, – без лишней секунды колебаний, даже не подумав броситься на него или рвануться бежать. Убийство – это то, что разгоняет боевики, то, как набирают очки в видеоиграх, убивая плохих парней, – но оно не должно было случаться с тобой в настоящей жизни. Колсону казалось, что его сейчас вывернет – или он опозорится и обмочится; не случилось ни того ни другого, но даже если бы случилось оба разом – какая разница, стыд бы не имел значения, лишь бы ему позволили жить.

– Снимай пояс с подсумками, мальчик, брось его на рюкзак. Выверни карманы, всё высыпай на землю.

Пока он делал, что велено, он услышал, как сам говорит:

– Сэр, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Он ненавидел себя за эту мольбу, за дрожь в голосе – но не мог остановиться. Убийца так наслаждался унижением пленника, что смотрел Колсону в глаза и на губы, следя, как они складывают эти «пожалуйста», – а не на руки. Не на руки.

Кошелёк Колсона упал на землю и раскрылся: выпала фотография мамы и папы, снятая два года назад в отпуске, в Кёр-д’Алене. Убийца поднял её, посмотрел, подумал – и сунул в карман куртки.

Убедившись, что все требования выполнены, он засунул пистолет в кобуру на поясе под джинсовой курткой.

В это мгновение у Колсона появился шанс действовать. Он мог бы броситься на Оптайма и попытаться сбить его с ног. Но Колсон не смог даже шевельнуться. Холодный пот скользил по лицу и ладоням, струйками стекал вдоль позвоночника в поясницу, в складку между ягодиц. Коленные суставы словно разболтались. Его качнуло, и он подумал, что сейчас рухнет.

Убийца поддел носком ботинка отца Колсона и несколько раз сильно пнул-толкнул тело – пока труп не перевернулся и не шлёпнулся лицом в пыль.

Почему-то, увидев, как с отцовским телом обращаются как с мусором, Колсон подумал о маме – как она любила отца, как отец любил её, – и горе наконец ударило по нему, да так, что вышибло дыхание. Не столько из-за собственной утраты, сколько из-за неё: как она будет раздавлена, когда узнает. Грудь разболелась, словно горе было раком, разъедающим рёбра. Колсон едва мог вдохнуть – и вместе с этой мукой в нём впервые дёрнулась, смутно, ярость: сырая злость на убийцу, но и на самого себя, и на Бога.

Оптайм наклонился и снял дробовик с плеча мёртвого. Проверил патронник, дослал патрон и снова проверил.

– Пули, – сказал он.

Он посмотрел на Колсона.

– Знаешь, мальчик, эта штука проделает в тебе дыру с кулак.

Колсон даже не взглянул на дуло. С него хватило – насмотрелся уже в стволы.

Поймав взгляд пленника, убийца снова пнул труп – и ещё раз, с таким презрением, которое, очевидно, доставляло ему удовольствие.

Колсон сказал:

– Ты больной ублюдок.

Но это слабое неповиновение было столь жалкой попыткой искупить свою нерешительность, что он почувствовал себя ещё меньше и беспомощнее, чем прежде.

Словно читая его мысли, Оптайм сказал:

– Твой папаша теперь ничто. Он и раньше был ничто. Ты тоже ничто. Ты – зараза и грязь. Ты выдыхаешь яд.

Держа дробовик, он махнул мимо Колсона.

– Пойдём в церковь.

Предложение было настолько странным, что Колсон поначалу не понял: Оптайм имеет в виду это буквально.

– В церковь, – повторил убийца. – В конце улицы.

Колсон сказал:

– Ты не можешь просто оставить его так лежать.

– Твой папаша уже не «он», мальчик. Твой папаша – просто «это», ферма для червей, которой только и осталось, что начаться. А теперь шевелись. Есть один человек, с которым я хочу тебя познакомить.

33

Если бы их не выдал гром их копыт, Уайатт Райдер мог бы решить, что эти олени ему мерещатся. Надвигалась не просто рогатая скотина – один бык со своими самками и парой пятнистых телят. По подъездной дороге и по лугам по обе стороны чёрного асфальта мчались самцы – столько, что Уайатт не смог бы сосчитать, – а вместе с ними шли самки, в несколько раз больше, чем самцов, и множество телят. Он прикинул: их может быть двести, и хотя это не была паническая давка, которая способна растоптать, они двигались быстро, целеустремлённо. Уйти с их пути казалось разумнее всего.

Откуда они взялись, что привело их сюда, с какой целью – он не мог представить. Они казались не здешними, особенно огромные самцы с рогами в бархате, с высоко поднятыми головами и раздутыми чёрными ноздрями. Они не издавали ни крика, шли молча – только цокот копыт.

К тому времени, когда он добрался до главного дома и поднялся по ступеням на веранду, стада уже были здесь. Они потоком прошли мимо западной стороны дома, будто направляясь к лесистым холмам за этим травянистым склоном, но вместо этого обогнули здание, вновь показались с восточной стороны и рысью двинулись обратно – тем же путём, которым пришли: по подъездной дороге и через луга, окаймлявшие её.

Хотя Лиам О’Хара про оленей не говорил, это необыкновенное зрелище напоминало другое – куда более угрожающее, с волками и койотами, – которое и заставило миллиардера с семьёй покинуть ранчо.

Вдали показался пикап или внедорожник, и при звуке двигателя стада ускорились и сомкнулись вокруг машины.

Белый Ford Explorer. Водитель притормозил и остановился. Помедлив, внедорожник медленно тронулся вперёд.

Олени окружили Ford и сопровождали его, словно почётный караул, словно внутри ехала особа королевской крови, которой они принесли клятву верности.