Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

21

Многочисленные тонкие лучи послеполуденного солнца пронзали ветви сосен и лапы других вечнозелёных деревьев, рассыпая на тропе сокровище – россыпь золотых монет, что не звякали и не стучали под ногами маленькой Джоанны, пока она гналась за медведем. Там, где низкие ветви не мешали, громадный гризли бежал на задних лапах, высоченный, под восемь футов, а потом снова переходил на четыре – тяжеловесно, но стремительно, как кошка. Она мчалась следом, смеясь и окликая зверя – «мистер Смоуки», – хотя это, конечно, был не тот мультяшный бурый медведь из роликов лесной службы по телевизору. Они выскочили на залитую солнцем поляну, на луг, где зелёная трава и полевые цветы будто выпрыгивали из земли им навстречу. Там паслись двое оленей – рогатый самец и лань. Жуя с довольным видом, они подняли красивые головы и посмотрели на Джоанну и мистера Смоуки с интересом, но без страха. Гризли подвёл девочку к оленям и остановился чуть поодаль, чтобы те не поняли его намерения превратно. Джоанна рванула вперёд, и когда она приблизилась, олени резво ускакали прочь – не из страха, а как проводники в следующую фазу игры.

Самец повёл лань, а лань повела девочку с луга – в другое крыло леса, дальше по оленьей тропе. Стаи сизых голубей пронеслись между стволами, радостно воркуя своим п-п-п-пруу в полёте, а по обе стороны от неё бежали рыжие лисицы, и их густо опушённые хвосты тянулись за ними, как длинные шерстяные шарфы. Они промчались мимо взрослой Джоанны, спящей в кровати среди деревьев, в бледном свете телевизора, настроенного на пустой канал; дальше – и теперь уже вниз, через лес, который редел настолько, что под ним успевал подняться подлесок из кессельринги и татарской жимолости, и пышный изумрудный ковёр с его урновидными цветками. Дальше, всё дальше они неслись – мимо скального выступа, на котором стоял Lincoln Aviator, мимо зарослей лапчатки Фаррера с каскадами белых цветов, мимо низкорослой голубики с красными листьями и синими ягодами, мимо костенца «венерин волос» и папоротника-солодки – всех растений, названия которых она знала потому, что мама учила её. Самец, лань, девочка пронеслись мимо волжанки с её метёлками кремовых цветков, мимо белой полыни, мимо пары чемоданов, уже упакованных и готовых, – и выскочили из деревьев в высокую траву, где олени остановились снова пастись.

Маленькая Джоанна побежала дальше одна – из высокой травы, через недавно скошенный газон, к группе яблонь, в самом центре которой на скамейке сидела маленькая ссутулившаяся фигурка. Хотя она бежала и бежала, когда она устроилась рядом с мальчиком, дыхание у неё не сбилось. Ей было восемь, ему – одиннадцать. Он сидел, отвернувшись от неё, когда она сказала: Ты потрясающий, Джимми! Ты лучший тайный друг, какой только может быть у девочки. Тогда он повернулся к ней – рот у него был почти в полтора раза шире, чем должен, и полон кривых зубов. Один глаз – голубой и ясный, другой – тёмный, налитый кровью. Голова большая, перекошенная – как могла бы исказиться и её собственная, вздумай она глянуть на себя в кривом зеркале в комнате смеха. Этот мальчик, которого считали неспособным к речи, этот мальчик, который за всю свою жизнь не произнёс ни слова и сообщал окружающим о своих желаниях и нуждах хрипами и обломками звуков, заговорил – грубым, сиплым голосом: «Я в тёмном месте. Я заблудился. Ужасное большое тёмное небо. Я опасен для себя и для других. Только ты можешь мне помочь, Джоджо. Пожалуйста, приди и помоги мне». Она ещё не успела ответить, а он уже посмотрел мимо неё – туда, к далёкому озеру. Если кому-то и без того могло показаться, что его лицо внушает страх, то ужас, который вдруг стиснул его, дёрнул и перекроил жалкие черты так, что они стали похожи на гоблинскую маску. Когда Джоанна тоже посмотрела на озеро, она увидела: к ним идёт мама – волосы мокрые, прямыми прядями, одежда насквозь промокла, словно она поднялась из глубокой воды. Лицо у мамы было серым и распухшим, а глаза – молочными. Джоанне было всего восемь – на год меньше, чем было тогда, когда мама утонула. Это не имело смысла. Как мама могла утонуть на год раньше своей смерти? И всё же она шла – уже почти к яблоням, тянула к дочери одну руку, уже среди деревьев. Джимми Два Глаза сказал: «Беги, Джоджо. Беги!» Джоанна вскочила со скамейки, но не знала, к какому убежищу бежать – и вообще, бежать ли. Утонула мама или нет, это была её мама, которая всегда любила её. «БЕГИ, БЕГИ, БЕГИ, ДЖОДЖО!» За садом показался Aviator, и Джоджо рванула к внедорожнику. Задняя дверь распахнулась сама, когда она подбежала. Она влезла внутрь. Дверь захлопнулась. Мамино мёртвое лицо нависло за стеклом, и женщина забарабанила по нему обеими кулаками. Неизвестный водитель – кто бы он ни был – прибавил газу, уносясь оттуда через акры газона, мимо дрожащих ив, к дому; и именно тогда Джоанна поняла, что на заднем сиденье она не одна. Каким-то образом труп, от которого она только что умчалась, теперь сидел рядом с ней. Глаза белые, как варёные яйца, серое лицо в оспинках, бледные губы, изъеденные рыбой, зубы, испачканные какой-то грязью… Мама улыбнулась…

…Джоанна ахнула и выронила две пластиковые бутылочки с косметикой для ухода, которые собиралась положить в косметичку. Бутылочки с грохотом ударились о пол и покатились прочь, и она поняла: она стоит в ванной, в пижаме. В зеркале она увидела за собой открытую дверь. Она почти ждала, что мама выйдет за ней из сна, но в дверном проёме никто не появился.

Озадаченная, глядя на содержимое раскрытой косметички – тушь, кисточки, ватные палочки и прочее, – она медленно осознала: в какой-то момент она встала с постели и, всё ещё видя сон на ходу, начала собираться. Чемоданы. Во сне пара чемоданов стояла у оленьей тропы, когда она бежала следом за самцом и ланью.

У неё закружилась голова, и она прислонилась к туалетному столику, пока краткий приступ дезориентации не прошёл.

В спальне чемоданы на колёсиках стояли у кресла. Выдвижные ручки были вытянуты на всю длину и зафиксированы. Она наклонила один чемодан на колёса и потянула – ровно настолько, чтобы убедиться: он тяжёлый, набит до отказа.

Джоанна не помнила, чтобы собиралась в дорогу. Она никогда раньше не лунатила и не переживала никакого фугоподобного состояния. Она не могла понять, как могла упаковать вещи, оставаясь внутри сна. И всё же теперь она начала вспоминать, как выбирала одежду и аккуратно складывала её так, чтобы она уложилась в чемоданы.

Как во сне, сердце у неё колотилось вдвое быстрее. И теперь, наяву, оно не замедлялось. Ужас от того, что она не вполне владела собой, пугал её не меньше, чем призрак утонувшей матери.

Часы у кровати показывали 12:32 ночи. Она проспала всего несколько часов.

Подходя к телевизору, она ощущала, как пульс гулко бьётся в горле и в висках. Экран заливал комнату мягким пепельным светом – таким же, какой, как ей казалось, она видела в те ночи, когда наполовину просыпалась от сна, но её быстро утягивало обратно. Прежде этот бледный отблеск казался ей светом пустого канала, но, выходит, дело было не в нём. Ни малейшая крупинка помех не портила ровное серое свечение, и в индикаторе канала не горела ни одна цифра.

Ей казалось… за ней наблюдают.

Крепло убеждение: во сне ею манипулировали – с помощью какой-то технологии или сущности, – непостижимой для неё. Если сны последних недель и поднимались из неизмеримых глубин её подсознания, то их, по крайней мере отчасти, формировала и подкрашивала какая-то странная сила, отдельная от неё самой. Эти сны были таким же призывом к ранчо «Шелест ив», как и телефонные звонки неизвестной женщины, и самозаводившиеся машины.

В молодости путь её жизни меняли трагедии, утрата любви. Возможно, именно из-за этих потерь, повзрослев, Джоанна часто выбирала одиночество – одинокую жизнь – вместо радостей близости; и в этом был свой плюс: одиночество заставляло быть самостоятельной. Она решала проблемы без колебаний. У одиночества были и другие преимущества: оно давало время на саморефлексию и на работу воображения – а для романистки это всегда ценно. Долгие одинокие ночи также помогали осознать: мир пронизан тайнами и плавает в море скрытого смысла так же верно, как вращается вокруг солнца. Она верила: нужно искать истину вещей, а не жить в сладости невежества, – и ещё никогда её не испытывала загадка столь тёмная и непостижимая, как эта.

Если бы хоть что-то в её жизни до сих пор заметно отличалось от того, чем жизнь была на самом деле, она могла бы выдернуть вилку телевизора из розетки и солгать себе о случившемся, могла бы мумифицировать память в бинтах отрицания. Или могла бы записаться к врачу, чтобы проверить, не опухоль ли мозга; могла бы даже обратиться к психиатру.

Но, будучи тем, кто она есть, она не стала – не могла – выдернуть вилку. Она подошла ближе к телевизору и коснулась этого прямоугольного электронного глаза. Хотя сердце всё ещё работало с надрывом и её трясло, она потребовала:

– Кто вы? Что вы такое?

Качество света не изменилось, и совершенная тишина телевизора не нарушилась.

Она подождала – но недолго.

Снова оказавшись в ванной, Джоанна подняла две упавшие бутылочки с косметикой для ухода и убрала их в косметичку. Закрыла крышку и защёлкнула застёжки.

Поставив косметичку рядом с чемоданами на колёсиках, что стояли у кресла, она быстро приняла душ и оделась. Забронировала ранний рейс в Денвер и стыковочный рейс в Биллингс, штат Монтана.

Ожидая рассвета – до него оставались ещё часы, – завтракая за кухонным столом, она думала о Джимми Альваресе, Джимми Два Глаза. Описание мальчика, которое дала Кэтрин, не пробило бронированную память Джоанны; но когда он появился во сне – в саду, – она вспомнила его сразу. Когда он заговорил, она узнала его хриплый голос и поняла: за те годы, что они жили на ранчо, он часто говорил с ней – только с ней, когда они оставались одни, так что никто, кроме неё, не знал, что он способен говорить. Воспоминания не вернулись бурным потоком; она помнила лишь лицо Джимми, его голос – и то, что каким-то странным образом он был её тайным другом.

Ответ на вопрос почему жизни никогда нельзя решить в этом мире, хотя огромные библиотеки серьёзных книг рассуждают о смысле и цели существования. Ничего нельзя знать, кроме что одной-единственной жизни: что произошло, какие поступки были совершены, какие события случились помимо воли человека, какие очевидные последствия наступили, какое влияние – к лучшему или к худшему – эта жизнь, как видно, оказала на других.

Поскольку саморефлексия была одним из инструментов, с помощью которых она выстраивала вымышленных персонажей и зарабатывала на жизнь, Джоанна думала, что знает жизненное что – в самых близких и ярких подробностях. Теперь она поняла: за три или четыре года детства её воспоминания были в лучшем случае набросками – не только потому, что время ворует память, но и потому, что кто-то наложил на неё чары забвения.

Она не писала детективы в строгом смысле, но тайна того или иного рода свивалась в сердце каждого захватывающего романа. Поскольку её завораживали тайны бытия и она сама писала истории о вещах часто непостижимых, скрытых, сокровенных, она не могла вынести, что не знает всей правды о своём прошлом.

Однако в бесчисленных романах откровение приносило не только свет во тьму, но столь же часто – опасность, потери и смерть. Конечно, события в жизни разворачиваются не так, как в художественной прозе. Реальный мир дарит счастливые концовки куда реже, чем романы.

22

Один яркий луч низко пронзал пол, и вокруг лежала темнота. Возможно, где-то на насесте две птицы – невидимые – наблюдали за толстым пауком, который исследовал дорожку света.

В церкви, которая теперь стояла как святилище убийства, Офелия Пул нашла в доске один расшатанный гвоздь. Ногтями она вытянула его из дерева на четверть дюйма, но потом он заклинил.

У Tac Light, который оставил ей Оптайм, был ремешок на запястье из прочной ткани. Ей удалось снять ремешок и завязать его вокруг шляпки гвоздя – так у неё появился рычаг. Усевшись на пол, расставив ноги по обе стороны от работы, она раскачивала гвоздь туда-сюда, вытягивая его по миллиметру за раз.

Выдёрнутый из нижней лаги, он оказался длиной в два дюйма, потемневший от времени, но не ржавый. Жёсткий короткий кусочек стали. Оружие так себе, но хоть что-то. Дайся ей шанс, она могла бы ткнуть Оптайма в глаз.

Она встала и обвела неф лучом Tac Light. Две вороны сидели на алтарных перилах. Их глаза были как капли масла – такие же чёрные, как их перья. Они шевелили клювами, словно говорили с ней на частоте, которую человек не способен услышать.

Во второй скамье справа она вытянулась на левом боку и погасила свет. Скамья была жёсткой постелью – хотя не жёстче досок, на которых стояла. Запах разложения, просачивавшийся снизу, из подвала, был заметно менее отвратительным уже на высоте каких-нибудь двух футов над полом.

Она слушала, как балки и стропила едва ощутимо сжимаются – ночная прохлада вытягивала из них дневной жар; как тикают и поскрипывают половицы, когда тяжесть, как и десятилетиями прежде, испытывает их на прочность; как время от времени шуршат птицы, поправляясь на своём насесте.

Стиснув гвоздь в правой руке, она прошептала:

– Вот зачем я всё ещё жива, Октавия. Вот почему я не умерла вместе с тобой.

Она не думала, что сможет уснуть, но, конечно, уснула. Несколько раз она просыпалась и прислушивалась – не шаркают ли шаги, – но шагов не было.

Однажды она поняла, что вороны слетели с алтарных перил и устроились на спинке той самой скамьи, на которой она лежала, прямо над ней. Она не включила свет и не стала их прогонять. Она решила считать их ангелами-хранителями – хотя в них не было ничего святого.

23

Кто-то произнёс его имя. Если сон и принёс с собой сновидения, Уайатт Райдер не помнил их, когда проснулся, лежа на левом боку – полностью одетый, кроме обуви. Сначала он не мог узнать комнату, едва различимую в слабом свете лампы у кровати. Потом он вспомнил «Шелест ив», и вместе с памятью пришло осознание: тот, кто обратился к нему, говорил не во сне.

Мужчина произнёс с презрением:

– Мор и паразиты.

Уайатт выкатился из постели на ноги, схватив пистолет с тумбочки и удерживая его двумя руками. Дверь в коридор оставалась закрытой; в комнату никто не входил.

Он обыскал примыкающую ванную, где в ответ на его появление не шевельнулось ничего, кроме его отражения в зеркале.

Голос с густой брезгливостью объявил:

– Больные бесхвостые крысы… грязные тараканы на двух ногах.

Вернувшись в спальню, Уайатт понял, что телевизор мягко светится, настроенный на мёртвый канал, хотя он его никогда не включал.

Плоский LED-экран вдруг показался таким же неуместным в этом грубовато-деревенском декоре Юго-Запада, как отполированный монолит, найденный в лунном кратере. Уайатт чувствовал себя не менее чужим на этом месте – гонитель мошенников, вымогателей и шантажистов, приехавший сюда из Сиэтла, чтобы сыграть роль, для которой у него не было никаких полномочий: ясновидящий детектив, медиум, пытающийся заговорить с некой сверхъестественной сущностью, толкователь необъяснимого.

Пульт лежал на расписном сундуке под настенным телевизором. Он взял его и нажал кнопку с надписью OFF. Экран погас.

Он снова загорелся ещё до того, как Уайатт успел опустить пульт.

Светящийся прямоугольник завораживал: гладкий, серый, как мышиный мех, без малейшего оттенка, без мельчайшего отличия – и всё же он будто намекал, что внутри этого однообразия спрятаны изображения огромной важности, нужно лишь обладать даром, чтобы их увидеть. Этот странный свет не походил ни на что из того, что Уайатт прежде видел на экране; он притягивал по причине, которую он не мог ухватить, чаровал, соблазнял. Когда зловещий, судящий голос умолк, телевизор не издавал ни единой искры звука, но Уайатт чувствовал, как от него исходят холодные, тонкие, будто ледяная изморось, вибрации – покалывали кожу, словно связь продолжалась на частоте, которую он не слышал, но улавливал подсознательно.

И тогда голос вернулся – резче, чем прежде; в нём дрожала неприязнь на грани враждебности.

– Вы – термиты, пожирающие фундамент мира: болезнь, гниль, смертельный рак.

Глаза Уайатта уже сомкнулись, и на него накатило какое-то оцепеняющее наваждение, но внезапное узнавание того, кто говорит, встряхнуло его – распахнуло ему глаза.

– «Болезнь, гниль, смертельный рак», – повторил он. – Кто ты, чёрт возьми, и чего ты хочешь?

Голос, прозвучавший из телевизора, был его собственным.

Нота в ноту, интонация в интонацию, он прозвучал снова – «Кто ты, чёрт возьми, и чего ты хочешь?» – яснее любого эха, слишком безупречно, чтобы это было подражанием даже одарённого имитатора. Уайатт не произнёс ни слова, но его голос вышел из телевизора:

– Я хочу того, что правильно, только того, что правильно. Если правильно, чтобы ты убил себя – ты и весь твой жадный род, – тогда убивайте себя… или вас убьют.

Телевизор выключился.

Он подумывал включить его снова. Вместо этого он положил пульт. По указанию Лиама О’Хара на крыше дома установили мощную спутниковую тарелку – чтобы семья могла принимать весь спектр доступных телепередач и иметь быстрый доступ в интернет в этой глуши. Первоклассный хакер, зная электронный адрес тарелки, мог проникнуть в компьютерную систему дома и в связанную с ней электронику – например, в этот телеприёмник. Если у него была подходящая аудиоаппаратура и программа Paramimic, ему хватило бы образца в одно предложение – любой голос – чтобы имитировать его и обмануть телефонным звонком; а возможно, и заговорить из телевизора.

Однако у такого хакера должны быть исключительные ресурсы; это наверняка не тридцатилетний, помешанный на видеоиграх экземпляр вечного подростка, живущий в подвале у родителей. Скорее всего, он работал бы на то или иное государственное ведомство. Хотя Лиам ставил себе высокие этические стандарты, хотя его амбиции сдерживала скромность, сам факт, что он мультимиллиардер, означал: у него есть враги – в том числе завистники, которые никогда с ним не встречались, никогда не имели с ним дел, и всё же ненавидели его безумной ненавистью.

Может быть, это работа и не для ясновидящего или медиума, а всего лишь для смышлёного частного сыщика, который сумеет рассуждением пройти сквозь лабиринт обмана.

Тогда объясни светлячков, подумал он.

Но он не мог их объяснить – ни разумом, ни указанием на некого пугала в лице хакера мирового уровня. И даже его прославленная интуиция не шепнула ему ни капли шерлоковского озарения.

24

Вскоре после семи утра в пятницу, седьмого августа, через несколько минут после вылета из Санта-Фе и на многих милях над Землёй Джоанна Чейз вдруг выпрямилась в кресле: один из покровов, скрывавших её воспоминания о Джимми Два Глаза, соскользнул.

Она вспомнила сумерки: лягушки радостно квакали в предвкушении наступающей ночи; она и мальчик сидели рядом на стульях на причале и смотрели, как багровый закат, отражаясь в озере, темнеет и становится лиловым. Она была взволнована, потому что завтра у неё был день рождения.

Давно забытый разговор вернулся к Джоанне с такой ясностью, будто она снова стояла на том причале, в том далёком времени, невидимая для самой себя – маленькой – и для Джимми, и слушала.

□ ✦ ✧ ✧ □

– Мне скоро восемь, Джимми. Круто, да?

Голос у него был грубый, хриплый; он произнёс:

– Похоже, ты взволнована.

– Конечно. Я уже наполовину взрослая!

– Почему шестнадцать – это взрослая?

– Потому что тогда я смогу водить.

– Вот это и есть взрослость – когда тебе разрешают водить?

– Это большая штука, да. Может, самая лучшая.

– Управлять машиной.

– А? Какой ещё машиной?

– Автомобилем.

– А, ну да, точно. Машина, пикап – всё равно.

– И что ты будешь делать, когда будешь управлять машиной?

– Поеду куда захочу.

– И куда ты захочешь поехать?

– Так далеко, как захочу.

– Я буду по тебе скучать, Джоджо. До тебя у меня никого не было. Ничего.

– Не будешь ты скучать. Мы будем везде ездить вместе.

– Почему тебе хочется уехать так далеко?

– А тебе разве не хочется?

– Я уже бывал далеко.

Она молчала, и он снова спросил, почему ей хочется уехать так далеко. Она сказала:

– Мы с тобой поедем туда, где все добрые и всё, что они говорят друг другу, – доброе, и никто не бывает злым.

– Тебе больно, когда они говорят про меня гадости.

Она снова замолчала. Потом:

– В основном они просто дураки. Они тебя не знают – как я.

Она вздохнула.

– Восемь лет – это долго.

– Не так уж и долго, – сказал он.

– Ну, тебе одиннадцать. Ты на три года ближе к шестнадцати.

– Я намного старше, Джоджо.

– Только не говори, что тебе двенадцать. Я знаю, что это не так.

– Мне больше четырёх тысяч лет.

– Ну вот, теперь ты глупости говоришь.

– Может быть.

– Ты просто ужас какой глупый гусь.

– Может, глупо думать, что мы будем ездить повсюду и далеко-далеко вместе.

– Не говори так. Мы же лучшие друзья навсегда.

На веранде дома, ярдах в пятидесяти выше по склону от озера, их позвала мама. Им не разрешалось быть на улице после темноты – вдвоём, всего лишь детям, – потому что могли выйти койоты. Мама не знала, что койоты Джоджо не страшны, когда рядом Джимми.

□ ✦ ✧ ✧ □

Самолёт внезапно тряхнула турбулентность, и Джоанна обмякла в кресле: бодрящий эффект воспоминания исчез, когда лайнер провалился на сотни футов. От других пассажиров послышались короткие вскрики и испуганные вздохи, но во время этого резкого падения и последующего волнообразного подъёма на заданную высоту Джоанна не испугалась.

Она смотрела в иллюминатор не с тревогой, что может встретиться с землёй в свободном падении – в ужасе и насилии, – а с ощущением вины, провала, чего-то мучительно близкого к чувству вины. Клятва вечной дружбы была дана, когда она была ребёнком и едва понимала святость клятв; и она не сдержала слово скорее из-за обстоятельств и смерти обоих родителей, чем потому, что сознательно решила от него отвернуться. И всё же от правды ей было не уйти: она забыла его полностью – словно он никогда и не существовал. Она не знала, какие страдания он вынес за последние двадцать четыре года и что она могла бы сделать, чтобы облегчить его боль, если бы только держала его в памяти и в сердце.

Она даже не знала, жив ли ещё Джимми Два Глаза.

Хотя Джоанна понимала, что, терзая себя, рискует превратить настоящее чувство в сентиментальность, она всё же задавалась вопросом: не является ли её одиночество следствием кармы – эхом куда более глубокого одиночества, на которое Джимми был обречён, когда она покинула ранчо «Шелест ив».

Но почему он никогда не говорил ни с кем, кроме неё, – и всегда тайком? Почему выбрал изоляцию и позволил всем остальным думать, будто он вообще не способен понимать язык?

Под крылом проступали пригороды города на высоте мили, впереди был Международный аэропорт Денвера, ещё один рейс – в Монтану, – и истина, которую ей, возможно, захочется не знать.