Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

50

Пропускная способность межштатной автомагистрали была недостаточна для того объёма данных, что по ней перемещался; данными в данном случае были машины. Но за рулём Pontiac GTO Кенни Дитл слаломом нёсся по реальному пространству с той же бравадой, с какой мчался по киберпространству. Он ни разу не воспользовался клаксоном, хотя другие водители яростно били в свои, выражая негодование тем шиком, с которым он резко петлял из полосы в полосу, обращаясь с их автомобилями так, как горнолыжник-скоростник обращается с вешками, размечающими трассу. Им казалось, что его манёвры безрассудны, но Кенни знал, что это следствие тончайшего расчёта – или, по крайней мере, твёрдо верил, что так оно и есть; а в квантовой вселенной, где действует принцип неопределённости, это почти одно и то же, потому что, согласно ему, отчасти ничто не находится нигде, пока за ним не понаблюдают, или что-то вроде того.

На переднем пассажирском сиденье Ли Энн была напряжена, словно находилась на борту падающего самолёта. Поначалу она так густо пересыпала речь Д-словом и Б-словом, что смысл иногда удавалось разобрать с трудом. Однако вскоре запас непристойностей у неё иссяк, и Кенни смог ввести её в курс дела насчёт Ганеша Пателя.

– Он – три вида гения в одном флаконе, – сказал Кенни.

– Бывает больше одного вида?

– Научный гений: колледж закончил в двенадцать, докторскую защитил в семнадцать, патентов на технологии биопечати у него – тьма.

– То есть?

– Он сделал проще использование биочернил – там клетки, коллаген и прочая ерунда, – чтобы печатать слоями искусственные ткани, даже органы, особенно капилляры. Капилляры до Ганеша было адски трудно печатать.

– Звучит как научная фантастика.

– Никакая не фантастика. У него ещё есть патенты на процессы, позволяющие заново заселять клетками донорские органы перед пересадкой.

– Скажи по-человечески.

– Из органа вымывают клетки и заселяют его новыми клетками – уже от того, кому делают пересадку. Гораздо меньше шанс, что орган отторгнется.

– Заселить заново, значит?

– А ещё теперь можно использовать органы, которые раньше для пересадки не годились. Обесклеточенный орган – это как природный каркас для новых клеток.

– Обесклеточенный каркас, – сказала она.

– Вот именно, – сказал Кенни, когда сразу трое автомобилистов одновременно в ярости нажали на клаксон.

– А второй тип гениальности у этого парня какой?

– Гений инвестиций. Если он вкладывается в технарский стартап – можешь спорить на свою задницу, компания заработает большие деньги.

– Я бы ни на что не ставила свою милую задницу, разве что у меня была бы запасная – обесклеточенная – и готовая её заменить. А третий вид гениальности у этого волшебника какой?

– У него талант дружить. Если ты ему нравишься, он для тебя что угодно сделает.

– И ты ему нравишься?

– А что тут не любить?

– Ты хочешь сказать – кроме твоей тяги к смерти?

– Ганешу ты тоже понравишься. Друг моего друга – всегда друг Ганеша.

Пока Кенни использовал обочину как скоростную полосу, чтобы разогнаться и обойти бензовоз, Ли Энн сказала:

– Похоже, тот ещё парень. Надеюсь, проживу достаточно долго, чтобы с ним познакомиться.

– Эй, в автокатастрофе я ещё ни разу не умирал.

51

Окно выходило на северо-запад – туда, где, возможно, сгущались грозовые тучи. Едва Джоанна подняла плиссированную штору, ветер внезапно набрал силу так, что задрожала пара ближайших сосен, и с их ветвей посыпался дождь мёртвых иголок, застучавших по стеклу.

– Я сказал тебе убираться, – сказал Джимми Два Глаза.

– Но на самом деле ты не хочешь, чтобы я ушла.

– Не притворяйся, будто знаешь меня. Ты стоишь ко мне спиной, стараешься не показать страха, но червь страха грызёт твоё сердце. Ты не уверена, что я могу сделать – не оглушу ли тебя, как твой отец оглушил твою мать, не пырну ли ножом, не брошу ли тебя на пол и не вцеплюсь ли тебе в горло. Этот широкий рот и эти искривлённые зубы теперь пугают тебя так, как прежде никогда не пугали. Ты утратила способность доверять, которая у тебя была. Теперь ты полна сомнений, нерешительности, подозрительности.

Она подумала: Ты мне не навредишь.

Он сказал:

– У тебя нет на это никаких гарантий, и ты это знаешь. Убирайся, пока можешь.

Она подумала: Тебе запрещено. Ты сам сказал.

– Я казнил твоего отца по праведной причине, – напомнил он.

В моём случае, подумала Джоанна, у тебя нет причины.

– Ты его дочь.

Каков отец, такова и дочь? подумала она. И этого достаточно, чтобы убить меня – твоего друга, который проделал такой путь, чтобы помочь тебе?

– Я звал свою подругу Джоджо, ту Джоджо, которую знал. Она была бескорыстной, бесстрашной, скромной, невинной – постоянным светом. Ты не она. Ты мне не друг. Ты не можешь рассеять тьму, что собирается во мне, моё отчаяние. Ты лишь усиливаешь его. Ты испорчена, как и весь твой род, – мор, чума на Земле.

Его способность с такой точностью читать её мысли так пугала её, что она перешла на голос – хотя по-прежнему смотрела в окно.

– Если годы испортили меня, они же испортили и тебя. Ты говоришь, что тебе запрещено управлять людскими умами, и всё же ты украл у меня все воспоминания о нашей давней дружбе.

– Я ничего не украл, – сказал Джимми. – Я подавил твои воспоминания, чтобы защитить себя, чтобы скрыть правду о том, кто я. Это было дозволено. Это вполне праведный поступок. А теперь твои воспоминания вернулись. Если мне когда-нибудь пришлось бы убить тебя, чтобы скрыть правду о том, кто я, я был бы прав даже в этом. Даже в этом.

Она слышала, как он беспокойно ходит по комнате, тяжело дышит, явно мучаясь. Никогда в жизни ей не было так страшно, как сейчас. Но поддаться страху и бежать – ничего не даст. Чем бы ни было это существо, называющее себя Джимми Альваресом, оно уже приговорило её к смерти. Она была в этом уверена. Если он не убьёт её здесь, то убьёт позже и в другом месте. Единственная надежда – если у неё вообще есть надежда – узнать как можно больше об этом человеке, об этом… существе.

Несколько ворон внезапно сорвались с раскачиваемых ветром сосен на заднем дворе и метнулись на север – к лесу, где можно было устроиться в более защищённых кронах.

С коварным умыслом Джоанна заставила воображение нарисовать ей образ матери в гробу – такой, какой Эмелия лежала в похоронном доме Баклтона четверть века назад; она задействовала всю отточенную силу своего яркого воображения, выписала эту мрачную сцену с такой фотографической подробностью, что в груди у неё вновь поднялось горе.

– Если ты способен убить даже меня, тогда кого ещё?

Образ Эмелии, который Джоанна вызвала, будто захлестнул его, а вопрос привёл в ярость. Из него хлынул поток оправданий и отрицаний.

– Я не причинял ей вреда. Это сделал твой неверный отец – как я тебе сказал! – её убийство было преступлением, а моя казнь Сэмюэла была праведным делом; он заслуживал ещё худшего; я не…

Как она и надеялась, её обвинение и вызванный им зрительный образ отвлекли его, и на мгновение он уже не мог так полностью читать её мысли – и это позволило ей сбить его с толку, перебив новым, главным вопросом.

– Тебе запрещено кем?

Она поняла: она его застала врасплох – это возможно, потому что он замер, прервав своё бесконечное метание по комнате, и не нашёлся сразу, что ответить.

– Кем запрещено? – Ответ на это объяснил бы его.

После паузы он сказал:

– Моим кодексом этики.

Наконец она отвернулась от окна.

Он стоял у двери в коридор.

– Кем запрещено? – настаивала она.

– Не приставай ко мне, Джоанна.

Хотя его страдальческое лицо и уродливо сложенное тело вызывали у неё глубокую тревогу, до сих пор он казался ослабленным своими неправильно сросшимися костями и искривлёнными суставами; его гротескные пропорции обещали слабость и неуклюжесть. Но с тех пор как он поразил Джоанну, метнувшись из кресла на пуфик с кошачьей быстротой, она иначе оценивала его состояние. Он был невысоким, но плотным; под свободной одеждой мог скрываться мускул. Если бы его недуги сделали его хилым, подверженным болезням и тяжести собственного веса, он не дожил бы до тридцати семи в такой жизнеспособности. Он был опаснее, чем казался сначала – возможно, сильнее Джоанны, а сила его умножалась безумием и яростью.

Она вернулась к пуфику и подняла с пола рядом с ним фотографию в рамке – ей семь-восемь лет. Ей было стыдно, что руки дрожат, но с дрожью она ничего не могла поделать. Да и скрыть это всё равно невозможно: он и так знал истинную меру её страха, насколько он глубок и тёмен.

Когда она увидела, как он напрягся, она поняла: он прочёл её мысли и знает, что она собирается сказать. Но она всё равно сказала, процитировав его:

– «Эта жалкая обезьяна хотела её – по какой-то своей обезьяньей тупой причине, – но теперь она ему не нужна».

Ей не нужно было читать мысли, чтобы понять, с какой яростью он смотрит на неё, с какой безрассудной ненавистью. Ей хотелось верить, что в те годы, когда он был её тайным другом, он был в здравом уме. Но кем бы он ни был, чем бы он ни был, теперь он уже не был нормален.

– Ты говорил с ненавистью к себе или с презрением к нему? Ты назвал жалкой обезьяной себя?

Словно на неё смотрели два одноглазых существа – каждое своим глазом из этого истерзанного лица, – он сказал:

– Тебе следовало уйти, пока могла.

– Или ты назвал «обезьяной» Джимми, потому что он тебе отвратителен?

Его молчание было угрозой.

Спорить с ним означало пытаться ухватить запутанную структуру его так называемой этики; и именно это усилие – а не страх – заставило её лицо покрыться холодным потом.

– Джимми раньше никогда не говорил о себе в третьем лице. И я не думаю, что он называл себя жалкой обезьяной. Я думаю, что это ты назвал так его.

– Я знаю, насколько я жалок.

– Нет, – сказала она. – Не разыгрывай передо мной Джимми. Джимми здесь, во плоти, но разговариваю я не с ним.

– Я Джимми Альварес. А кого ещё ты видишь? С твоими глазами что-то не так?

– Назвав его жалкой обезьяной, ты выдал себя.

Он закрыл дверь в коридор.

– Моим тайным другом был не Джимми Альварес. Ты был. Тайный друг – или тайное нечто. Ты используешь его так же, как сегодня использовал вапити, так же, как использовал гризли.

Ноздри у него раздулись; он грыз нижнюю губу, перебирал руками, будто жаждал что-то разорвать, и двинулся к ней.

Отступая от него, она сказала:

– Они вернутся с минуты на минуту.

– Ну и что? Они найдут тебя мёртвой. Ну и, может быть, твой друг Уайатт убьёт Джимми. И что? Джимми для меня – ничто. Он мне больше не нужен – теперь, когда я через него позвал тебя сюда и увидел, что ты уже не та, что была, что ты просто ещё один паразит, высасывающий из планеты жизненную кровь. Ты не даёшь мне ни малейшей надежды.

– Тебе запрещено это делать, – напомнила она, сведённая к тому, чтобы умолять безумца пощадить ей жизнь.

– Я могу казнить любого по праведной причине. И мне повелено убивать, чтобы сохранить в тайне моё существование.

Отступая к окну, которое не давало быстрого выхода, она оглядела комнату в поисках хоть какого-нибудь оружия.

– «Справедливая кара, безличное ниспослание рока праведного закона».

– Да.

– Но я не это имела в виду, говоря «запрещено». Ты, похоже, считаешь, что имеешь право читать мои мысли, но ты сам сказал: тебе запрещено управлять моим умом и использовать меня так, как ты использовал вапити.

– Я не буду тебя контролировать и использовать. Я просто сотру тебя.

Она отступила и упёрлась в окно.

– Ты контролируешь Джимми. Используешь его. Ты делаешь ровно то, что, по твоим словам, запрещено.

– Он – низшее животное.

В бешенстве она сказала:

– Ты – низшее животное, кто бы ты ни был. Джимми такой же человек, как и я – даже более человек, чем ты. Эктор Альварес не низшее животное.

– Эктора Альвареса я не использовал.

– Анналиса Альварес не была низшим животным.

– Она мертва.

– Джимми Альварес – их сын, будь ты проклят. Он просто другой, вот и всё. Его ДНК столь же человеческая, как моя. Он был мне дорог. Он был – и всегда будет – моим другом. А ты вообще способен на дружбу?

Джимми – и тот, кто им управлял, – остановился в трёх футах от неё.

Ветер промчался по крыше из дранки и загремел водостоками. Старые, словно страдающие артритом, стены заскрипели.

Встречая его свирепый, по-грэнделевски звериный взгляд и обращаясь к той зловредной сущности, что вторглась в комнаты за этими двумя разноцветными окнами-глазами, Джоанна осмелилась сказать:

– Тогда, много лет назад, ты делал ровно то, что, по твоим словам, тебе запрещено. Тогда, когда я была невинным ребёнком, ты уже был испорчен.

Его ярость не утихала; тем же хриплым, гортанным голосом он сказал:

– Ты ничего не понимаешь. Я делал только то, что было необходимо. Я не мог разговаривать с тобой через другое животное – у них нет аппарата речи. Мне были нужны его голосовые связки, его язык, особые мышцы человеческого рта, его губы.

По его самооправданиям выходило, что он и впрямь настаивает: да, он действительно ведёт себя в рамках некоего нравственного кодекса – правда, такого, какой мог бы придумать только безумец.

Она ухватилась за момент.

– Ты говоришь «другое животное», как будто и сейчас настаиваешь, что он сам – всего лишь животное. Но ты-то знаешь лучше. Ты использовал его, чтобы очаровать маленькую девочку. Ты делал то, что запрещено. Зачем?

Он отвёл взгляд от Джоанны – мимо неё, к бледному дню за окном. Его ярость будто испарилась в одно мгновение. Шершавый голос смягчился – в нём послышалась, возможно, тоска.

– Мне положено не испытывать эмоциональной реакции на ход времени – лишь математически его оценивать.

Это заявление настолько отличалось от всего сказанного прежде, что Джоанна застыла в растерянности, думая: поймёт ли она когда-нибудь его – кто бы он ни был, чем бы он ни был – этого читателя мыслей и кукловода животных.

Всё так же глядя в окно, он сказал:

– Бесчисленные годы так и было. Изоляция даёт возможность учиться и накапливать знания, но она же побуждает к размышлениям – к слишком большим размышлениям. И однажды простая изоляция превратилась в одиночество, на которое, как они полагали, я не способен.

– Они? Кто такие «они»?

Когда он снова перевёл внимание с окна на неё, в лице и голосе была глубокая печаль.

– Одиночество придаёт времени новый, более глубокий смысл. Одиночество – это боль, непрестанное томление. Казалось, ему нет конца: нет другого существа, с которым можно было бы связаться, нет никого, кто мог бы защитить меня от отчаяния. А потом я обнаружил тебя. Мне отчаянно нужно было заговорить с тобой, сказать: «Я здесь. Я твой друг». У этого гротескного, искалеченного мальчика был аппарат речи – но не было способности.

– Но почему я?

– Потому что ты была другой.

– От чего? От кого?

Так быстро, что она не успела отпрянуть, он схватил её левое запястье правой рукой и сильно сжал.

– Другая по сравнению с племенем кроу, что пытало и убивало сиу, – и сиу, что пытали и убивали кроу; по сравнению с воинами черноногих, резавшими салишей; по сравнению с армиями белых, которые воевали со всеми ими. Здесь земля одинокая и суровая, а мой дар прощупывать разум имеет ограниченный радиус. Я знал слишком многих воров, убийц, скотокрадов – и слишком мало праведных; никого настолько невинного и доброго сердцем, какой ты была в те дни.

Его намёк, будто он живёт здесь веками, был не более фантастичен, чем его умение читать мысли; но умоляющая интонация в его надломленном голосе казалась искренней.

– Мир больше этого, – сказала она. – Там столько хороших людей.

– Теперь есть интернет. Я им пользуюсь. О, как я умею им пользоваться. Не так, как чтением мыслей, но достаточно, чтобы видеть, чтобы знать: нет убежища от разложения, от ненависти и безумия.

Как быстро улеглась его ярость, так же быстро она вернулась. Он не просто отпустил её руку – он отшвырнул её, словно прикосновение было ему отвратительно.

– Я могу читать только один разум за раз, и даже один – слишком много. Я больше не хочу быть в умах вашего рода, во всей этой самости. Ты больше не та девочка, какой была тогда. Ты уже не милая Джоджо. Ты – Джоанна, ещё один паразит, доказательство того, что Эшер Оптайм прав: в бесконечном стремлении вашего рода нет смысла, зато вреда от него – вдоволь. Человечество заслужило страшную расплату, и у меня есть сила помочь ей состояться.

Джоанна никогда не слышала о человеке по имени Эшер Оптайм и подозревала, что расспросы о нём ничего ей не дадут.

– Если ты убьёшь меня, ты убьёшь и ту девочку, которой я когда-то была.

– Ты убила её! – объявил он. – Ты! Ты! Твои амбиции, твоя потребность приобретать, быть кем-то, подняться в мире. Вот что положило конец Джоджо.

Её страху равнялось возмущение той наглостью, из которой росла его ярость. Его гнев был не праведен – он был самоправеден.

– Когда я была девочкой, мама читала мне. Я любила истории и мечтала вырасти и стать рассказчицей. Джимми – или ты, кто бы ты, чёрт побери, ни был, – превратил четыре года моей жизни в сказку, в чудесную историю. Ты, пожалуй, больше всего и поставил меня на тот путь, который я выбрала: жизнь историй, жизнь романистки.

Его это не тронуло.

– Вашему роду свойственно оправдывать свою разрушительную природу. Не брать вину на себя. Перекладывать её на других.

Край подоконника впивался ей в поясницу.

Когда неизвестный хозяин Джимми умолк и страшные глаза снова повернулись к окну, Джоанна сказала:

– Когда-то ты любил меня – возможно, так, как мой отец так и не сумел. Ты был моим тайным другом, а я – твоим.

– Теперь осталось одно одиночество, – заявил он, и его настроение вновь в одно мгновение переменилось – от ярости к тоске. – До тех пор, пока не будет истреблён последний человек, пока не умрёт солнце и не погаснет последняя звезда. И даже тогда, под большим тёмным небом – тем страшным небом – я буду продолжать существовать: последнее разумное создание в холодной, безмолвной вселенной, вечно мыслить, вечно томиться, вечно без надежды. Эта перспектива преследует меня – бесконечный ужас.

Джоанна не знала, что сказать и что сделать. Ей казалось, будто она стоит на узком уступе над бездонной пропастью: не то слово, безобидное движение – и он сорвётся, и это обернётся насилием.

Наконец она рискнула тремя словами:

– Дай мне помочь.

Пока что – без злобы, но словно с печалью – он сказал:

– Ты не можешь помочь. Ты утопила милую Джоджо так же, как твой отец утопил твою мать. Ты – не ответ моему отчаянию; ты – ещё одна его причина. Я больше никогда не стану читать тебя и никого из твоего рода – кроме Эшера Оптайма. Он показал мне истинный путь. Все остальные – всего лишь мор. После всех этих одиноких лет я знаю, что должен сделать. Теперь я собираю себя, чтобы сделать это.

Его печаль стала ледяной злобой.

– И начну с тебя, мисс Чейз, – за то, что стала испорченной, за то, что убила мою Джоджо.

52

Два выстрела из .45, выпущенные в воздух, не вспугнули ни одного из четырёх оленей.

Самец перестал скрести копытом асфальт и поднял свою великолепную голову – но не в тревоге. Он пристально уставился на Уайатта и громко фыркнул, бросая вызов, слишком агрессивный для вида, созданного для быстрого бега, а не для драки. Он опустил голову и посмотрел на двух мужчин исподлобья, выставив рога так, словно это был многозубый меч. В брачный сезон, соперничая из-за самки, два таких самца могут биться до двух часов, пока один не сдастся и не убежит. Хотя в схватке рога сталкиваются яростно, ни один обычно не получает серьёзных травм – скорее всего, даже не будет рассечён. Уайатт чувствовал: в этот раз самец пойдёт на таран, если придётся, – и, возможно, даже врежется в пикап Studebaker с самоубийственной силой, если он и Эктор попробуют прорваться через эту засаду.

Самка и после выстрелов оставалась спокойной, полагаясь на самца, а два детёныша даже сделали ещё несколько шагов вперёд – смело, как обычные оленята никогда бы не осмелились.

Эктор сказал:

– Никогда не видел здесь такой семейки. Иногда бурый медведь подходит к машине – думает, может, там есть еда. Но олени так не промышляют. И я никогда не видел, чтобы олени не удирали после стрельбы.

Уайатт решил: эти животные, похоже, под властью Джимми Альвареса – а это могло означать только одно, и, возможно, ничего хорошего. Тайный друг Джоанны не хотел, чтобы они сейчас вернулись, – хотел ещё немного оставить её себе.

На этом прямом участке дорога была примерно на два фута выше, чем луговина справа. Слева поднималась насыпь, над которой нависал лес. Studebaker не был полноприводной машиной, способной уйти по бездорожью.

– Пожалуй, лучше их переждать, – сказал Эктор. – Долго это не продлится. Олени кормятся почти весь день, а на этом шоссе голодному брюху и поживиться нечем.

Эктор забрался на водительское сиденье, Уайатт устроился рядом, на пассажирском, и они закрыли двери. Олени не сдвинулись с места.

Несмотря на клин грозовых туч, вонзающийся в день с северо-запада, заходящее солнце по-прежнему владело пейзажем, заливая послеобеденный свет золотом. В этом жёстком, косом сиянии олени словно светились. Окружная дорога оставалась пустой – будто Уайатт и Эктор были единственными выжившими после Армагеддона. Картина была такой же жуткой, как любая встреча во сне.

Эктор посидел в молчании минуту-другую, держа руки наготове на руле, и наконец сказал:

– Все частные детективы носят большие пушки?

– Нет, сэр. Большинство – нет. Да и я, во многих случаях, тоже без оружия. Но мой клиент в этом деле… ну, увы, хватает людей, которые ненавидят его из-за денег – или просто так, без причины.

– А эта ситуация, – Эктор кивнул на оленей, – она тебя тревожит?

– А должна?

– Ты пистолет так и не убрал.

Heckler & Koch был у Уайатта в правой руке, дуло направлено в пол – между ступнями. Он не думал, что сейчас оружие ему нужно, но всё же гадал, не будет ли рад, что держит его наготове, когда они вернутся в дом Альваресов. Джоанна говорила, что Джимми безобиден, что он ангел; но, может, единственные ангелы, похожие на него, – это те, кого низвергли в Бездну и там преобразили.

Он не мог поделиться этой недоброй мыслью с отцом Джимми, поэтому сказал:

– Просто угроза моему клиенту серьёзная, вот я и настораживаюсь на всякую странность.

– Джоанне тоже как-то угрожали?

– Нет, нет. Просто… – ему пришла в голову подходящая ложь. – Она знает историю дома. Мы подумали, что она может помочь. А когда приехала, захотела повидать вас и Джимми. Понимаете, я не вправе обсуждать дела клиента и то, в чём состоит угроза.

– И не надо. Мне и своих проблем хватает.

Как по команде, все четверо высоко подняли головы; уши дёрнулись. И они сорвались с места – с дороги, в траву.