Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

59

При том что в окне едва проступало бледнейшее лицо сумерек, Эшер Оптайм двигался в привычной темноте салуна без единого неверного шага. В этом отсутствии света ему было так же уютно, как египетскому богу мёртвых Анубису – с человеческим телом и головой шакала – в самой тёмной преисподней. Эшер положил дробовик на стол и, воспользовавшись бутановым зажигателем, зажёг газовый фонарь. Тканевые мешочки, которые служат фитилями, раздулись зловещим потусторонним свечением.

Первая неправильность, которую он замечает, касается журнала, где он ведёт свой манифест. Он оставил его прямо перед письменным креслом, точно вровень с кромкой стола, раскрытым на наполовину заполненной странице, на которой он продолжит разъяснять свою революционную философию. Незваный гость сдвинул его в сторону, словно это томик без цены, который любому позволено трогать без последствий. Пропали вещи из рюкзаков, которые прежде носили Филдинги – отец и сын: компас, карты троп, сигнальный рожок Attwood в маленьком баллончике под давлением…

Когда он понимает, что рюкзака Колсона здесь больше нет, Эшер хватает со стола дробовик. Он не понимает, как суке и мальчишке удалось сбежать, но не тешит себя мыслью, будто здесь был кто-то ещё, кроме этих двоих; не тратит времени на то, чтобы идти в церковь и проверять, не жмутся ли они там, в смраде разложения. Когда он входил спереди, на улице никого не было. Поэтому он сейчас спешит в заднюю комнату, мимо сложенных штабелями припасов, и выскакивает за дверь – на просторную лужайку между городком и рекой.

Он глядит налево и направо – никого не видно. Он торопливо идёт через высокую траву, откуда взмывают тучи мошки, где стрекочут сверчки, мимо сортира, где он унизил надменную Офелию, пока она мочилась, – к реке. Красный свет погас вместе с утонувшим солнцем, и сумерки на краткий миг становятся серыми – перед тем как хваткая темень безлунной, беззвёздной ночи сожмёт землю в преддверии бури.

Ему не нужно доказательств того, что Природа знает о его трудах во имя неё; но если бы ему вправду понадобилось такое доказательство, он получает его сейчас, когда смотрит на юг и замечает беглецов – две маленькие фигуры, которые так легко было бы не заметить. Они только что пересекли реку и движутся к прикрытию деревьев на западе, к угрюмому хвойному лесу, что поднимается над ними, как тесно сомкнутые бастионы. Опоздай он на минуту, хотя бы на тридцать секунд, – они бы исчезли, и он не знал бы сейчас, в какую сторону они выбрали бежать.

Они далеко за пределами досягаемости дробовика, и Эшер не готов пуститься за ними немедленно. К тому времени, как он соберётся и пойдёт по их следу пешком, они окажутся слишком далеко впереди. К счастью, у него есть Land Rover, способный пройти по трудной местности, и он знаком с сетью дорог лесной службы, которые сделают погоню почти такой же лёгкой, как поездка в торговый центр в пригороде.

У Эшера есть такие же карты туристских троп, как у беглецов, и он уверен, что знает эту местность лучше, чем мальчишка. Колсон и Офелия могут надеяться найти помощь в миле-другой – может быть, одинокую хижину горца или пожарную вышку, где несут службу один или несколько рейнджеров, – но безопасность и подмога куда дальше, достаточно далеко, чтобы Эшер успел их обогнать и затаиться в засаде.

Он знает лес. Он знает тропы. Он знает, что ему предназначено добавить женщину и мальчика в свой завещательный некрополь. Они не одеты для ненастья, и Природа обрушит на них такие муки, что они потерпят крушение, не добравшись до свободы.

60

В стремительно угасающих сумерках фары были недостаточны для этой необъятной земли, и тот кусочек асфальта, который они высвечивали, казался уходящим в бесконечность – словно Range Rover уже выехал за пределы мира.

Пока говорила, Джоанна Чейз упрямо смотрела вперёд и ни разу не посмотрела на Уайатта, хотя он то и дело бросал на неё взгляд. В её голосе звучал тихий ужас, и в зловещем свечении подсветки приборной панели её красота обрела строгую, суровую стать – красоту женщины, которую преследует призрак собственной смертности.

Уайатт почувствовал к ней расположение ещё тогда, когда она впервые вышла из Explorer навстречу оленям, и эта нежность только росла. Теперь, когда она делилась своей мукой, узнав, что её отец убил её мать, интуитивная симпатия Уайатта превратилась в привязанность, которая казалась глубокой. В детстве его родители были не теми, кем казались; к десяти годам он понял, что они обманщики и воры, безжалостно охотящиеся на слабых, а в четырнадцать обнаружил, что они способны на убийство. Он боялся стать похожим на них, и если бы у него не было сильной воли и он не сочувствовал их жертвам, мог бы сбиться с пути, поддаться романтике хищничества. Его родители украли не только у других, но и у собственного сына, ограбив его невинность и ту более нормальную жизнь, которую он мог бы прожить, не будь они продажны. У Джоанны оставались память о матери и её пример, но теперь у неё отняли отца – это хуже смерти: откровение, что тот, кем он притворялся, не был тем, кем он был на самом деле, что его характер оказался самого худшего сорта. Её поразит холодная скорбь, сплетённая с гневом, – Уайатт хорошо знал такую боль; откровение наверняка потрясёт её чувство собственной ценности. Он был тем человеком, который мог помочь ей справиться с такой тьмой и такими спутанными эмоциями, и он хотел получить шанс поддержать её.

Но прежде чем он успел подобрать несколько слов утешения, Джоанна сообщила ему ошеломляющий факт: тот, кто использовал Джимми Альвареса как аватара, умеет читать мысли. Сначала Уайатт решил, что речь о мыслях животных и о мыслях таких, как Джимми, – людей с крайне низким интеллектом, – но правда оказалась куда страшнее. Будучи Джимми, этот неизвестный читал мысли Джоанны так же легко, как если бы читал газету. Она проверила его утверждение – и он выдержал проверку.

– Он говорит, что у этой способности есть ограниченный радиус действия, – вспомнила Джоанна. – Миля? Десять миль? Это же безумие, сила божества. Только он не бог. Значит, он может быть сейчас здесь, с нами, и читать меня… или тебя.

За последние два дня у Уайатта не раз выбивали почву из-под ног; но сейчас ему показалось, что рассыпается сама основа здравого смысла.

– Ты чувствуешь его… его присутствие?

– Нет. Я только подозреваю. Он говорит, что сыт по горло тем, что знает наши мысли; что мы испорчены; что мы ему отвратительны – и потому он больше никогда не станет читать ни одного из нас. Но он непостоянен, и я не верю, что он сможет… сможет держаться от нас подальше.

Паранойя – необходимая часть человеческого инстинкта выживания. Внезапно темнеющая вокруг земля начала казаться опасной во всех направлениях, а фары встречного транспорта – угрожающими, словно смертоносное излучение, порождающее рак в костях.

– Ты правда думаешь, что он причинит тебе вред? – спросил Уайатт.

– Я подвела его тем, что выросла. Он ненавидит меня за то, что я не осталась невинным ребёнком. В этом есть что-то пугающе инфантильное. Он кипит ненавистью – но не только ко мне. Он хочет, чтобы мы все умерли. Все до одного.

61

Автоматическая подсветка участка загорелась, посеребрив деревья. На ветру ивы не просто шелестели – они метали свои пряди, словно плакальщицы, способные на муку и измученные мрачной историей ранчо.

Уайатт нажал на кнопку пульта, чтобы поднять дверь гаража, когда они подъезжали по подъездной дорожке, но Джоанна сказала:

– Нет. Паркуйся здесь и иди со мной.

– Куда?

– К озеру.

– Сейчас пойдёт дождь.

– Пусть.

Она распахнула дверь и вышла в порывистую ночь – прохладную, влажную, пахнущую плодородной землёй. Ивы не просто шелестели – их хлестало так, что стоял рёв, словно потоки воды срываются водопадом с высокой кручи.

Она верила, что ей грозит смертельная опасность, и знала: её страх оправдан. Гризли может прожить в дикой природе до тридцати пяти лет. Зверь, что пожрал её отца, мог быть ещё жив; а если он уже мёртв, то в более высоких предгорьях наверняка есть другие – достаточно близко, чтобы прийти, если их позовёт хозяин природы и Джимми Два Глаза.

Когда Уайатт догнал её на половине огромной лужайки, его присутствие не уменьшило её страх – но она почувствовала себя не такой одинокой, и этого благословения было достаточно. Помимо прочих суровых прозрений этого насыщенного событиями дня Джоанна поняла, что – несмотря на тётю Кэт – большую часть жизни прожила в одиночестве. Потеряв и мать, и отца, оставив позади Эктора, Анналису и Джимми, оказавшись вырванной с ранчо, которое её вырастило и казалось таким безопасным, она с тех пор верила: ни на кого и ни на что нельзя рассчитывать – ничто не длится. Всё оставшееся детство и отрочество она ждала, что тётя Кэт умрёт и оставит её в отчаянном одиночестве. Поэтому она так и не отдала своё сердце этой щедрой женщине целиком. По той же причине она не могла поверить, что любой мужчина в её жизни будет рядом и завтра, если она рискнёт по-настоящему связать себя с ним.

– Почему к озеру? – спросил Уайатт, когда они дошли до причала: под ногами гулко отдавались доски, поднимался запах мокрого дерева, а под ним – более слабый, креозота.

– Сегодня утром, в самолёте, вылетая из Санта-Фе, мне внезапно вернулось одно воспоминание о Джимми. Только одно. Не такое, как другие детские воспоминания. Странно живое после стольких лет, такое подробное. Мы с Джимми сидели в садовых креслах прямо здесь и смотрели на закат – алый и пурпурный, а вода была полна красок неба. И он сказал что-то… что-то странное.

Она повела Уайатта к самому концу причала. Слева нависал примыкающий лодочный домик. Перед ними лежало чёрное озеро, взъерошенное ветром, но всё равно глянцевое, как зеркало. Укрытое, медленно клубящееся небо нависало не таким тёмным, как озеро, – его лишь смутно обозначал жуткий свет утопленной луны, потерявшейся в глубинах. Очертания едва подбелённых облаков тускло отражались в воде, исчерченной ветром, но казалось, будто это злобные твари плавают в нескольких футах под поверхностью, перетекая из одной смертоносной формы в другую.

Джоанне вдруг стало ясно, что озеро – это средоточие, это ответ на тайну «Шелеста ив». Не потому, что её мать погибла в этих водах. И не только из-за рассказа Уайатта Райдера о незваном госте в лодочном домике – о том, что раз за разом ударялось в электрический катер Duffy. Час за часом, с тех пор как её встретил олень, она всё острее ощущала тревожную правду: ранчо населяет нечто иное, чем призрак. Здесь обитает некое Присутствие – невидимое, но всегда наблюдающее, и при солнце, и в тени; ни дверь, ни стена ему не преграда. И теперь, стоя и всматриваясь в тёмные глубины, где буря, казалось, нарастает так же верно, как набирает силу в небесах, она знала: озеро – ответ, если бы только она сумела сформулировать правильные вопросы, с которых можно начать вылавливать его тайны из воды.

Она молчала слишком долго.

– Джоанна? – сказал Уайатт. – Что это было, что он сказал, что показалось тебе странным?

– Это было в ночь перед моим восьмым днём рождения, – вспомнила она, – и я была очень взволнована. Я говорила о том, что когда мне исполнится шестнадцать и у меня будут права, я увезу Джимми далеко-далеко – туда, где никто не скажет о нём ничего глупого и не будет к нему жесток. Мне было больно, когда люди называли его Джимми Два Глаза. Будучи всего лишь на половине пути до шестнадцати, я жаловалась, как долго ещё ждать. Джимми сказал, что восемь лет – это не так уж долго. Я сказала: ну, ему-то одиннадцать, он на три года ближе к шестнадцати, чем я, так что для него это не так долго. И тогда он сказал, что он куда старше – сказал, что ему больше четырёх тысяч лет.

– Ты думала, это сказал Джимми.

– Тогда я знала только одно – что это Джимми. Я сказала ему, что он несёт чепуху, а он ответил: «Может быть». А сегодня он сказал мне, что был здесь, когда индейские племена воевали друг с другом: видел, как сиу пытали и убивали кроу, как кроу пытали и убивали сиу, как черноногие вырезали салишей, а потом европейские переселенцы убивали племена в свою очередь. Он считает, человечество заслужило расплату.

– Это было… двести лет назад, сто пятьдесят? Никто не живёт четыре тысячи лет. Кем он себя объявляет – Мафусаилом?

– Он не заявлял, что он кто-то. Может, потому что… в каком-то смысле он – никто, не один из нас.

– Что ты имеешь в виду?

Джоанна ощущала, что за ней наблюдают, что её слышат, что её ненавидят.

Всплыл обломок памяти: момент в яблоневом саду давным-давно, Джимми говорит: Если бы я нашёл такую, как ты, раньше, Джоджо, я, возможно, уже начал бы пробуждение. Она пыталась вспомнить контекст, но он ускользал.

– Расплата, – повторила она.

Тьма и ветер, земля и вода, прошлое и будущее сошлись здесь, в неподвижной точке настоящего; прошлое – неискупимое, будущее – всего лишь прошлое, которое ещё только ждёт, чтобы случиться.

– Разве ты не чувствуешь, Уайатт? Это ощущается неоспоримым, неизбежным.

– Скажи.

– С чем бы мы, чёрт побери, ни столкнулись, – сказала она, – этот кукловод животных, этот хозяин Джимми – он не из наших. Эта чёртова тварь не человек.

– Не человек? Тогда ты имеешь в виду… что-то с другой планеты?

– Может быть. Но я подозреваю, всё не так просто.

62

После того как Джоджо и детектив уехали, Эктор Альварес стоял во дворе, глядя вслед Range Rover, пока тот не скрылся из виду. Потом он поднял глаза к небу, где словно собирались силы для насилия: свет отступал на запад, а ночь, казалось, поднималась из лугов и лесов, а не опускалась на них.

Больше пятидесяти лет он работал с животными и был единым целым с этой любимой землёй. Живя рядом с природой, он приобрёл, пожалуй, более острое чутьё, чем у людей, которые живут в городах и сидят в офисах. Теперь он чувствовал: возвращение Джоджо в «Шелест ив» не имеет никакого отношения к миллиардеру Лиаму О’Харе; она приехала по какому-то своему делу, и встреча с Джимми была для неё в этом деле ключевой.

Ни он, ни покойная Анналиса не понимали в детстве связи Джоджо с мальчиком. Девочку захлестнули волшебные истории – «Золушка», «Город зимой» – и, возможно, Джимми казался ей персонажем из таких сказок; она даже воображала, будто в нём есть какая-то магия. Но детские увлечения обычно быстро проходят, и до сих пор Эктор не мог понять, почему Джоджо оставалась Джимми верным другом, почему вела себя как заботливая сестра, когда мальчик не мог ответить ей взаимностью.

Он ещё раз посмотрел туда, где исчез Range Rover.

– Зачем ты сюда приехала, Джоджо? О чём это на самом деле было?

С угасанием света ветер стал холоднее. Дрожащий – не от настоящего холода сумерек (его и не было), – Эктор вернулся в дом. Он пошёл в комнату сына.

Джимми стоял у окна и смотрел на прилив ночи. Он часто часами неподвижно вглядывался в одно и то же – в цветок, в картинку в книге, в bulto какого-нибудь святого, в вид за окном, – словно видел всё глубже, чем другие, словно в тончайших прожилках розы или в пёстром камешке улавливал смысл – самый глубокий и сложный. На самом же деле трагически низкий интеллект Джимми подсказывал: в розе и камне он не видит ничего, кроме формы и цвета; или же то, во что он, кажется, уставился, на самом деле его не интересует – он просто теряется в своём внутреннем мире, в каком-то нищем сонном царстве, недоступном пониманию никому, кто не проклят его ограничениями.

С порога Эктор сказал:

– Ты помнишь Джоджо? Она жила в «Шелесте ив» давным-давно. Тогда и мы там жили – и потом, когда это место купили Корнблуты.

Джимми не отвернулся от окна. Стоял сутулый, опустив плечи, правой рукой упираясь в подоконник.

– На ранчо были лошади, – сказал Эктор. – Много лошадей. Красивые лошади.

Кроме Анналисы и Джимми, Эктор жил лошадьми. Они были его жизнью, его страстью. По правде говоря, лошадей он любил так, как никогда не смог бы полюбить Джимми: лошади отвечали ему взаимностью.

– Джоджо родилась наездницей, – сказал Эктор. – Сначала она ездила на пони, но скоро уже садилась на лошадей, которым по возрасту была не под стать. Сначала мне было страшно смотреть, как эта крошка держится на спине большой кобылы. Но она умела с ними справляться – и вскоре даже с жеребцами. Лошади любили Джоджо. Ради неё они были готовы на что угодно. Никто из нас, кто работал с лошадьми, никогда не видел ничего подобного.

Джимми ничего не сказал – как всегда, ничего.

– Господи, как же мне не хватает лошадей, – признался Эктор. – Хотел бы я, чтобы Корнблуты никогда не продавали ранчо. Они бы держали коневодство, и мы до сих пор были бы там.

Когда Лиам О’Хара распродал лошадей, он обеспечил Эктору не только выходное пособие, но и пенсию – ни Сэм Чейз, ни Рой Корнблут такого не сделали. И всё же Эктор таил на миллиардера обиду: тот отнял у него лошадей, главную его страсть. Он понимал, что это чувство его недостойно, что Лиам О’Хара его не заслужил, но неприязнь оставалась – как предраковая язвочка, – и когда Эктор выпивал лишнего, обида становилась злокачественной.

Если бы Джимми умер, а Анналиса осталась жива, было бы хотя бы утешение – жена, и денег хватило бы на одну-двух лошадей. Из-за проблем со здоровьем Джимми кошелёк Эктора был куда тоньше, чем ему хотелось бы. И эта обида тоже была ему не к лицу. Да, Джимми – бремя; но бремя заслуженное, и Анналиса верила: они должны нести его, иначе подвергнут опасности свои бессмертные души.

– У тебя есть душа? – задумался Эктор. – А у меня? Твоя мать была так уверена.

За окном сумерки густели, земля темнела.

– Интересно, зачем Джоджо сюда приехала, что она тебе сказала.

Тишина – только ветер и ветряк.

– Повзрослев, она, должно быть, начала думать, сомневаться… наверняка ей захотелось убедиться, что всё было именно так, как говорили.

Джимми снял руку с подоконника и приложил ладонь к стеклу – словно хотел коснуться штормового ветра и темноты, или, может, тянулся к чему-то другому, что было по ту сторону стекла.

– Все эти годы, – сказал Эктор, – я ждал, что она вернётся и задаст мне вопросы.

Утром, когда ему позвонил Уайатт Райдер и он услышал, что Джоанна хочет его видеть, боль на минуту качнула его, словно сердце в груди повернулось вспять и перекрутило сосуды, по которым в него поступает кровь: боль страха, боль раскаяния.

– Но она не спросила ни о чём. А если бы спросила – что я мог бы сказать, чтобы что-то изменить или развеять сомнения?

Эктор по привычке вёл с сыном длинные разговоры, будто Джимми понимает, но не в состоянии ответить. Однако никогда ещё он не говорил о столь болезненном – ни об этом, ни о чём другом.

– Я не видел ничего, что что-либо доказывало, ничего такого, из-за чего стоило бы разрушить его репутацию и дело. На кону была не только моя работа, понимаешь, но и работа всех, кто на него трудился. Мы с твоей матерью и ты – мы тогда жили на ранчо. Это было наше средство к существованию и наш дом.

Джимми поднял левую руку и, как до этого правую, распластал ладонь по стеклу – словно умоляя кого-то о чём-то.

– Он иногда плавал в озере после рассвета. В то утро всё было как обычно, только ещё темно было, когда я увидел его в купальных трусах: он возвращался от озера. У меня не было причины подозревать. Она ведь ещё не пропала в ялике. Он бежал, хотя обычно ходил. Но было прохладно, понимаешь. Может, он просто продрог. Он пошёл не прямо к дому, а вдоль ив – я видел его лишь мельком, сквозь ветви. Рабочие ещё не поднялись. Никого, кроме меня. Никому больше не увидеть. И что это доказывает? С чего мне губить человеку жизнь?

Где-то далеко прогремел гром. Если в горах идёт дождь, сюда он доберётся ещё не скоро.

– Потом, когда в тот же день нашли пустой ялик, дрейфующий на воде, и ещё позже – когда нашли её, – что я мог сделать? Да и вообще: я знал, что он не способен причинить ей вред. Он не был жестоким человеком. Она была красивая, добрая, мягкая. Какой муж захочет потерять такую драгоценную женщину? Он плакал. Я видел, как он плачет, слышал его горе. И если раньше я видел его мокрым, продрогшим, идущим к дому длинной дугой вдоль ив – кто я такой, чтобы утверждать, что это что-то доказывало, что-то значило? Это ничего не значило.

Джимми не застонал, не хрюкнул и не издал ни одного из тех жалобных поскуливаний, которые когда-то так трогали его мать.

Иногда Эктор был рад, что сын не умеет говорить. Молчание могло казаться отпущением.

– Я сейчас приготовлю нам ужин. Потом зайду за тобой – когда всё будет на столе.

Джимми наклонился вперёд и, между распластанными ладонями, прижал к стеклу свой деформированный лоб.

На кухне Эктор сорвал крышку с ледяной Corona. Налил двойную порцию текилы, опрокинул, запил долгим глотком пива. Налил ещё одну двойную. Поставил стакан и бутылку рядом с разделочной доской, у мойки, где собирался работать.

Ему было шестьдесят пять, и он устал. Много лет он совсем не пил. Но когда умерла Анналиса, ему понадобилась хоть какая-то компенсация этой утраты.

Питьё их и погубило. Возможно, Джимми родился бы таким и в том случае, если бы Анналиса никогда не прикоснулась к спиртному, но в своём горе и вине она не позволяла ни себе, ни Эктору прятаться за эту возможность. То, что они сделали, требовало искупления – жертвой.

Пока Эктор снова обвинял себя – будто на исповеди, – он чистил картошку, чтобы потом нарезать её для жарки. Когда нож вонзился ему в поясницу, вместе с лезвием вошёл свирепый жар – словно внутренности вспыхнули огнём. Картофелина и овощечистка выпали из рук в раковину, когда нож рванули обратно. Лезвие снова глубоко ударило, и Эктор рухнул на столешницу. Позади раздался страшный голос, который мог принадлежать только его безгласному сыну:

– Паразит. Моровая язва.