Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

40

В одном из кресел-качалок на крыльце, потягивая холодный чай прямо из бутылки, Джоанна Чейз слушала шелест ив и смотрела, как тысячи ярких языков солнечного света облизывают покрытую ветром рябь озера Сапфир. Мать её была похоронена на кладбище в Баклтоне, ближайшем городке; но для Джоанны озеро навсегда оставалось могилой, где в донном иле было погребено сладкое будущее, которое могло бы у неё быть.

Прошлой ночью, в Санта-Фе, ей приснилось, что труп матери, оживлённый какой-то зловещей силой, выходит из озера, – сон, похожий на те, что она пережила несколько раз в детстве, главным образом в те две недели между смертью матери и смертью отца. Отец уверял её, что в тех водах нет ничего злого, что утопление Эмелии было несчастным случаем. Теперь же, выслушав рассказ Уайатта Райдера о таинственном присутствии в лодочном домике, она смотрела на озеро с обновлённым подозрением. Её сны о странном родстве с животными на ранчо – как показал вапити – оказались основаны на забытом факте; значит, возможно, и в глубине озера что-то жило – что-то, что забрало у неё мать, ещё одна забытая истина.

Её шатало, она была дезориентирована, словно сами основы мира уходили у неё из-под ног. В детстве она обрела устойчивость рядом с тётей Кэт. За одиннадцать лет после окончания колледжа её жизнь текла по привычным узорам и распорядкам; большую часть времени она проводила в приятном одиночестве, писала романы. Самое чудесное в вымышленных мирах было то, что она владела ими, словно греческая богиня: её рабочее кресло было не меньшим сиденьем власти, чем высокий трон на Олимпе; если персонаж или сюжетная линия делали резкий поворот и удивляли её, она скоро приспосабливалась и с воодушевлением исследовала новое направление – потому что последствия оставались в пределах её воображения, а реальный мир оставался неизменным.

Теперь же реальность словно приходила в движение, и потоки перемен были так сильны, что ей чудилось: пол крыльца вот-вот начнёт перекатываться под её креслом, как палуба корабля в бурном море.

Закрутив крышку на наполовину допитой бутылке чая и отставив напиток в сторону, Джоанна увидела, как из дома вышел Уайатт Райдер – он воспользовался городским телефоном, чтобы сделать несколько звонков. Час они делились своими впечатлениями: машины, которые заводятся сами собой, светлячки, действующие словно по команде, одержимые телевизоры, мольбы о помощи и угрозы расправы, прозвучавшие из бесплотных голосов. Джоанна увидела в нём человека быстрых мыслей, не склонного к суевериям, аналитика, решившего препарировать эту загадку острым инструментом разума.

– Вэнс Поттер, нынешний управляющий ранчо, знает Эктора Альвареса, который управлял «Шелестом ив» при ваших родителях, – сказал Уайатт.

– Знает – или знал?

– Анналиса Альварес умерла много лет назад, но Эктор и их сын живы.

Холодок пробежал у Джоанны по спине, и вместе с ним она поднялась, оставив венский стул раскачиваться позади.

– Джимми Альварес?

Уайатт кивнул.

– Джимми Два Глаза. Они живут всего в нескольких милях отсюда. Ты хочешь вести – или мне?

41

Пока Кенни Дитл отъезжал от горящего дома, у него зазвонил телефон, но он не ответил: подозревал, что звонит тот ублюдок-хакер-черношляпник, который его передразнивает. Не прошло и пяти секунд после того, как звонок ушёл на голосовую почту, как зазвонил телефон Ли Энн.

– Не отвечай, – сказал Кенни.

– И не собиралась, – сказала она.

Когда этот звонок тоже ушёл на голосовую почту, бортовой компьютер внедорожника сам подключился к SiriusXM, к каналу ’60s on 6, и Барри Макгуайр запел “Eve of Destruction”.

– Это нехорошо, – сказала Ли Энн.

Это была не критика ни песни, ни певца – просто выражение тревоги: ситуация, похоже, начинала выходить из-под контроля.

Громкость на радио поползла вверх, и опасения Ли Энн подтвердились: как она ни пыталась убавить звук, Барри Макгуайр становился всё громче – настолько, что Кенни почувствовал, как у него дрожат барабанные перепонки, будто в ушных проходах бьются мотыльки, колотя крыльями о стенки. Ли Энн нажала кнопку выключения, но это тоже не сработало. Машина резко ускорилась. Педаль тормоза под ногой у Кенни стала мягкой, ватной. Внедорожник сам по себе дёрнулся вправо. Руль заклинило.

– Дерьмо, – сказал Кенни.

– Дерьмо, – сказала Ли Энн.

– Дерьмо, – повторил Кенни, когда Nautilus перескочил через бордюр.

Лопнула шина. Внедорожник хотел перевернуться, но не перевернулся. Двигатель ревел, Макгуайр орал во весь голос, компьютерные системы машины оказались под контролем какого-то кибер-волшебника – и они, как плугом, прошили живую изгородь, промчались по свежескошенному газону и понеслись на солидный двухэтажный викторианский дом, увешанный резными деревянными украшениями. Крыльцо было из известняка; мчащийся Nautilus качнулся и взлетел на известняковую площадку. Входная дверь и боковые витражные вставки рухнули с треском дубовых досок и звоном бьющегося цветного стекла. Сработали подушки безопасности, вдавили Кенни и Ли Энн в кресла, на миг лишив их возможности вдохнуть, а потом резко сдулись, когда внедорожник дёрнулся и наконец встал как вкопанный.

Двигатель и Барри Макгуайр замолчали, но Кенни почувствовал запах бензина. Мы сейчас сгорим заживо! Он крикнул Ли Энн:

– Наружу, наружу, быстро наружу!

Он рвался освободиться от ремня безопасности, но она уже исчезла – пассажирская дверь распахнута настежь. Кенни выбрался через водительскую, вывалился из Nautilus и очутился в элегантном вестибюле. Где-то выла сигнализация, и запись строгого голоса предупреждала: «Вы проникли в частное владение. Полиция вызвана. Немедленно покиньте помещение».

Машина врезалась носом в массивный опорный столб у подножия парадной лестницы: на середине пролёта она расходилась и уходила вверх двумя изогнутыми маршами – к галерее второго этажа. Слева через арку виднелась гостиная. Справа распахнутыми стояли высокие двери библиотеки.

Ли Энн торопливо шла по коридору к задней части дома, прижимая к себе магазинную сумку – ту самую, которую Кенни бросил ей на колени, когда они выбегали из подземного гаража под его домом. Он рванул за ней, догнал на кухне, схватил за плечо и остановил. Повышая голос, чтобы перекрыть вой сигнализации, спросил:

– Всё в сумке?

Она попыталась вырваться.

– Нам надо убраться отсюда быстро, чтобы можно было сказать, что у тебя угнали колёса, что это не мы влетели в этот дом.

– Да-да, конечно, таков и план.

– Мне не нужны копы в моей жизни.

– А кому нужны?

– У меня всё гладко. Я люблю, когда всё гладко.

– Но у тебя в сумке и мороженое, и рыбные палочки – обе вещи на месте?

– Рыбные палочки? Какие ещё рыбные палочки? Где?

– В сумке.

Она заглянула в виниловую сумку.

– Какого хрена я вообще делаю с мороженым и рыбными палочками?

– Не урони. Пошли, валим отсюда к чёрту.

– Я вообще не люблю рыбные палочки.

Задняя дверь выходила на известняковую террасу под решётчатым навесом.

– Вся эта панировка, а под ней, небось, просто треска, – сказала она.

За террасой тянулся глубокий задний двор с длинным бассейном для плавания, а на дальнем конце участка стоял домик у бассейна – или, может быть, гостевой флигель.

Они торопились вдоль бассейна, и Ли Энн сказала:

– Ничего уже никогда не будет гладко, да?

– Будет. Обязательно будет. Это просто… запинка.

– Зачем ты должен был быть таким симпатичным и таким милым? Я бы с тобой не переспала, меня бы здесь сейчас не было, если бы ты не был симпатичным и милым.

– Моё проклятие. Приходится с ним жить.

Справа от гостевого домика в кирпичной стене участка была массивная деревянная калитка. На ней стояла защёлка с противовесом, но замка не было.

За калиткой начинался широкий проезд между ограждёнными участками. Они повернули направо, на север. Чтобы не выглядеть подозрительно, они спешили, но не бежали.

Над ними, на столбах, тянулись линии электропередачи: на ветру провода шевелились и тихо гудели, вибрируя на изоляторах.

Они вышли к жилой улице, пересекли её и снова оказались в продолжении переулка. Кенни остановился у решётки ливнёвки в асфальте и достал из кармана куртки айфон.

– Кому ты звонишь? Давай двигаться, – поторопила Ли Энн.

– Смартфон – это GPS, маяк. Он сообщает ему, где мы.

– Ты правда думаешь, что у него настолько длинные руки, что он может вычислить нас по телефонам?

– Я думаю, он мега-ультимативный, король всех черношляпников, и если мы его недооценим, то получим то, что заслужили.

Краем глаза Кенни заметил движение и поднял голову: по силовому кабелю один за другим шли две упитанные крысы, вытянув длинные хвосты прямо за собой – для равновесия. Грызуны остановились, заглянули вниз, а потом помчались дальше ещё быстрее, будто инстинктивно понимая: опаснее всего просто находиться рядом с этим мужчиной и этой женщиной.

Подумав, не знак ли это, и удивившись, что вообще способен на такую мысль, Кенни уронил айфон в ливнёвку. Тот с металлическим стуком ударился о бетонный лоток внизу.

– Это не может быть правдой, – сказала Ли Энн.

Она подняла голову к небу – словно высматривала тот самый «747», который всего несколько минут назад Кенни не верил, что кто-то способен обрушить им на головы.

– Купим одноразовые телефоны, – сказал Кенни. – Если он не знает номера, которыми мы пользуемся, он не сможет нас отслеживать.

Она встретила его взгляд.

– Ты говоришь так, будто мы в бегах.

– Потому что мы и есть в бегах. Хотя бы на ближайшие дни – на пару дней, пока не выследим этого сукиного сына до источника и не разберёмся с ним.

Она была умной и быстрой.

– Но если мы будем платить картами, он всё равно узнает, какие телефоны мы купили. Чтобы быть в бегах, даже пару дней, нужно много налички.

– Та полугаллоновая упаковка в сумке – не мороженое. Она набита рулонами стодолларовых купюр. Девяносто тысяч баксов.

Её голубой взгляд прошёлся по нему с лазерной пристальностью.

– Ты сказал, что ты хакер-белошляпник.

– Так и есть. Но даже хорошим парням надо готовиться к дерьмовому шторму. Я знал одного лузера, который не готовился, и какие-то ребята из MS-13 располовинили ему голову бензопилой.

От этого заявления она на мгновение замолчала, потом сказала:

– Я никогда не знала парня, который знал парня, которому располовинили голову бензопилой.

– Добавляет гламура моему резюме.

– Ни капли.

Она достала айфон из кармана куртки, повертела в руке.

– Может, мне лучше пойти своей дорогой. Есть шанс, что этот урод успокоится, если останешься только ты. В конце концов, это ты взялся за работу в Монтане – и это его взбесило.

– Он сжёг твой дом.

– Как будто я могла забыть.

– Суть в том, что ты не меньшая цель, чем я.

– Только потому, что мы с тобой один раз были кожа к коже?

– Кто знает почему? Если бы мы могли его понять, мы были бы такими же психами, как он.

Кенни помедлил, потом сказал:

– И вообще, да, это было всего один раз – ты и я, – но это кое-что значило.

Она посмотрела на него так, будто говорила без слов: «Даже не пробуй меня разводить».

– Значило? Что именно это значило?

Её глаза были окнами в тайну, которую он вдруг почувствовал необходимость разгадать.

– Не знаю, – сказал он, и впервые в жизни сам был озадачен своими чувствами.

– То есть это было… что?… просто слова?

– Нет. Это правда кое-что значило. Даже когда мы… когда мы этим занимались, это было иначе – сам секс. Тебе так не кажется?

– Иначе?

– Иначе, лучше, – настаивал он. – И всё после этого пошло не так, как я ожидал.

– А чего ты ожидал?

– Меньшего, чем вышло. После секса всегда становится меньше – а в этот раз не стало.

– Это что такое: я наконец-то нахожу претендента на Ромео, а он для роли слишком косноязычен?

– Я не косноязычен. Обычно. Я просто… в замешательстве.

Она снова посмотрела на провода над головой. Там, где недавно были крысы, теперь сидели на кабеле и щебетали полдюжины певчих птичек.

– Может, это просто опасность, – сказала она. – То, как она приправляет всё вокруг.

– Нет, не только. Не совсем. Не в основном. Тут есть ещё что-то – только я не понимаю, что именно.

Она опустила взгляд с птиц на Кенни.

– Это «ещё что-то», которое ты не понимаешь, что оно такое. Так когда же ты поймёшь?

– Может, никогда – если ты сейчас пойдёшь своей дорогой. И я бы понял, если бы ты так сделала. Я бы полностью понял.

Она смотрела на него достаточно долго, чтобы в переулок успел рухнуть «747», если бы он действительно куда-то сюда летел. Потом сказала:

– Этот безумный ублюдок сжёг мой дом, – и уронила айфон в ливнёвку.

Кенни улыбнулся. Ему было хорошо. Учитывая, в какой они беде, ему было удивительно хорошо – почти великолепно. Ему ещё нужно было время, чтобы понять почему, но какая-то догадка уже начинала оформляться.

42

Пока Офелия Пул и юный Колсон Филдинг теряют надежду в церкви – оба уже почти готовы к смерти и к чёрным водам завещательного некрополя, – Эшер Оптайм сидит за дощатым столом и выводит своим безупречным курсивом строки в тетради – первом из трёх намеченных томов его манифеста, который должен изменить мир. Несколько часов он живёт в потоке собственной блестящей прозы: слова сами льются из-под его пера, потому что он пишет чистую правду. Большинство философов – неисправимые лгуны: из своих нечестных слов они строят затейливые плотины, но истина – могучая река, её напора не удержать.

Возможно, часть времени за столом проходит у него в одной из тех фуг, что иногда на него накатывают: в какой-то момент ему кажется, будто с него соскальзывает тяжесть сна, и он понимает, что сжимает ручку так крепко, что рука ноет.

Он не знает, сколько времени койот держал ему компанию. Он оставил входную дверь салуна распахнутой, и зверь, должно быть, забрёл внутрь. Теперь он лежит в углу комнаты на боку и, похоже, спит: тело дёргается, лапы скребут по полу – будто он от кого-то бежит в дурном сне. Эшер замечает животное лишь тогда, когда оно вдруг издаёт жалобный крик, до ужаса несчастный, словно от страха.

Зверь просыпается, вскакивает и впивается в Эшера зловещим жёлтым взглядом. Пышный хвост поджат, холка вздыбилась, но он не рычит и не идёт вперёд. Напротив, койота трясёт так, будто от ужаса. Как посланец Природы, он явился сюда, чтобы воздать честь его походу по искоренению человечества; значит, бояться его он не может – а следовательно, дрожь есть свидетельство благоговения, с каким он взирает на Эшера.

Не сводя глаз со своего хозяина, тощий гость крадучись пересекает комнату, на мгновение замирает в дверном проёме – и затем пулей вылетает из салуна.

Эшер так яростно зажал ручку между большим и указательным пальцами правой руки, что сначала не может её разжать. Он трясёт кистью, словно мучительные судороги – дело жалящих пчёл, которых надо стряхнуть. Ручка вылетает из пальцев и, дребезжа, катится по столу. Левой рукой он разминает правую, стараясь выгнать боль из пальцев.

Когда он начинал эту писанину, он налил себе двойную порцию скотча – маленькую награду за преданность своему делу. Он с удивлением видит, что виски так и стоит нетронутым. Левой рукой он поднимает стакан и делает долгий глоток, надеясь, что это снимет спазм.

Когда острая боль постепенно притупляется, он снова обращается к тетради, странно не уверенный, был ли этот день плодотворным. Он с удовлетворением видит: к манифесту добавились три страницы нового, неопровержимого доказательства в пользу принудительного вымирания человечества. Однако он поражён и подавлен, обнаружив, что после этого блестящего начала он написал всего пять страниц, полностью забитых бесчисленными повторами четырёх слов – всё строчными буквами, без знаков препинания: большое тёмное небо большое тёмное небо большое тёмное небо…

Да, он был в состоянии фуги. Но, глядя на страницы, заполненные этими словами, он не верит, что способен на подобную навязчивость – на одинаковость стольких строк. Во-первых, хотя почерк узнаваем как его аккуратный курсив, он чуть иной: штрихи острее, чем обычно, дуги не столь округлы, как должны быть, – словно слова внушали писавшему страх или, по крайней мере, мучили его. Но Эшер наслаждается тёмным небом, его восторгает пустота между звёздами и предвестие конца всего, которое она несёт. Будто в тот период провала памятью и ручкой водила сила, не принадлежащая его разуму, – некая испуганная сущность, в ужасе перед грядущей тепловой смертью Вселенной и последующим вечным холодом, который сделает бессмысленной всю человеческую историю.

Где-то вдалеке, в слабеющем послеполуденном свете, койот издаёт пронзительный, улюлюкающий крик.

Часть третья

Джимми Два Глаза

Поразительные совпадения на самом деле – бессознательно сконструированные синхроничности, и инженеры – мы сами.

—Ганеш Патель

43

Негрунтованная второстепенная петля длиной в четыре мили соединялась на обоих концах с куда более важной асфальтированной окружной дорогой – задворковый путь из ниоткуда в никуда. Навигация Range Rover ничего не знала об этой местности и не предлагала никакого руководства, но Уайатт Райдер ехал по указаниям Джоанны, которая думала, что сумеет найти место, описанное Вэнсом Поттером. Земля подавала лишь редкие признаки человеческого присутствия, и каждый был на заметном расстоянии от следующего: два домика-прицепа на заросшем сорняками участке; выгоревшая церковь с пустыми окнами без стёкол, её обугленный шпиль опасно кренился к обрушению; несколько скромных домов, над одним ярко реял американский флаг.

Дом Альваресов был одноэтажным дощатым прямоугольником с крышей из асфальтовой черепицы, поставленным на приподнятый фундамент из бетонных блоков. Позади возвышался ветряк – футов сорок, не меньше, – наверняка качавший воду из колодца для этого хозяйства; его лопастной ротор вращался достаточно быстро, чтобы стало ясно: клонящийся к вечеру мягкий ветер усилился.

Дом выглядел свежевыкрашенным. Зелёный газон недавно подстригли. Вдоль передней стены, слева и справа от двери, была высажена полоса красных бегоний.

Уайатт припарковался рядом с пикапом Studebaker E7 1955 года с двухцветной окраской – красно-белой. Джоанна прекрасно его помнила. В последний раз она видела этот грузовичок – гордость и радость Эктора Альвареса – двадцать четыре года назад. Он был настолько безупречен, будто утром только что сошёл с площадки автосалона, а потом его прогнали почти семь десятилетий сквозь время – в этот новый, более уродливый век.

Во время короткой поездки от «Шелеста ив» Джоанна была во власти ожидания, которое качалось между предвкушением и тревогой. Когда Уайатт позвонил Эктору и попросил о визите, старик, похоже, обрадовался перспективе увидеть Джоанну спустя почти четверть века. Однако, поскольку Эктор и Анналиса были ей почти что почётным дядей и тётей, она чувствовала вину за то, что не поддерживала связь, особенно потому, что Анналиса умерла, а Джоанна об этом даже не знала. Учитывая, что воспоминания об этих людях, казалось, были подавлены какой-то странной силой, вина была иррациональной. И всё же, тревожась, что ей следует сказать Эктору и как он её примет, Джоанна слегка дрожала, выходя из Range Rover.

Ротор ветряка отстукивал, как огромные часы, и в лопатках этого высокого, вращающегося колеса ветер находил жуткий голос – словно крик потерявшегося и испуганного существа.

Когда они с Уайаттом подошли к дому, входная дверь открылась, и Эктор вышел на маленькое бетонное крыльцо. Он оказался ниже, чем Джоанна его помнила. Волосы у него побелели, но все остались на месте. Хотя лицо избороздили время и непогода, она узнала бы его где угодно: улыбка у него по-прежнему была такой же широкой и тёплой.

Он раскинул руки, и самым естественным было обнять его и поцеловать в щёку.

– Тио Эктор, я так рада тебя видеть.

– Маленькая Джоджо, годы были к тебе благосклонны. Ты так же прекрасна, как твоя мама.

– Мне так жаль слышать про тиа Анналису. Я не знала до сегодняшнего дня.

Он взял её руку в обе свои.

– Теперь она с ангелами. У неё нет забот.

Он посмотрел мимо неё.

– Вы мистер Райдер – детектив Лиама О’Хары и друг Джоджо, тот, что звонил?

– Да, сэр.

Пожимая Уайатту руку, Эктор сказал Джоджо:

– По телефону твой друг сказал, что тебе нужно поговорить с моим Джимми. Но, Джоджо, он всё тот же. Мальчик никогда не… никогда не изменится.

– Да, я знаю. Но я хочу увидеть его, тио Эктор. Мне нужно его увидеть. Ты же знаешь, мы с ним были близки.

Проводя их в дом, Эктор сказал:

– Когда ты была ребёнком, ты была к нему добра и представляла его большим, чем он есть.

Кухня была здесь, у входа, справа: крашеные шкафчики; недорогая техника; деревянный стол; четыре грубоватых обеденных стула с подушками на завязках, их задние перекладины украшали трафаретные цветы пастельных тонов. Слева, как часть того же пространства, была гостиная: два кресла, накрытые разноцветными пледами Pendleton, один стул с подлокотниками, необходимые столики и лампы. Обстановка была минималистичной и безукоризненно чистой.

Большой, побитый временем трастеро с распахнутыми дверцами вмещал компактную музыкальную систему, примерно сотню CD и несколько десятков книг в мягкой обложке. На верхней крышке этого шкафа стояла коллекция бультос различных святых.

Закрывая входную дверь, Эктор сказал:

– Джимми никогда не сможет быть близок ни с кем, Джоджо, не так, как нам обоим хотелось бы. Ты считала его братом, а он тебя сестрой – если вообще много о тебе думал. Иногда я думаю, не чужой ли я ему сам. Он ест сам, моется сам – когда я отвожу его к ванне, – одевается сам, если одежду легко надевать, без пуговиц. Он существует в этом мире, но не живёт в нём. Он живёт глубоко внутри себя, в другом мире, который принадлежит только ему.

– Вам некому помогать? – спросил Уайатт.

Эктор улыбнулся.

– У меня небольшая пенсия и социальные выплаты. Помощь дорогая. Моя помощь, сэр, – память о его матери, и этого достаточно. Когда она была с нами, мы вместе заботились о Джимми, и я обещал ей пережить мальчика, чтобы он никогда не остался один.

Джоанна подумала, что увидела, как в глазах Уайатта вдруг блеснули слёзы, когда он сказал:

– Ему повезло, что вы у него есть.

Улыбка Эктора погасла, и он опустил взгляд в пол.

– Возможно, мы и были его проклятием. В нашей глупой молодости мы с женой проводили вечера за музыкой, выпивали слишком много текилы, запивая её слишком большим количеством пива, даже когда она носила мальчика. Мы не были невеждами. Мы понимали риск для беременной женщины, но думали, что мы неуязвимы. И слишком любили свою дурную привычку. Может, Джимми был бы таким и без этого, но мы никогда не узнаем.

Он поднял взгляд от пола.

– Моя эгоистичная надежда в том, что, заботясь о нём, мы будем… искуплены.

Мужчины на мгновение встретились взглядами в молчании, и Джоанне показалось, что каждый уловил в другом какое-то общее понимание, которое тут же избавило их от ощущения чужих.

Эктор сказал:

– Джимми, может быть, дремлет. Дайте мне минуту с ним.

Он ушёл в короткий коридор, открыл дверь справа и исчез в комнате мальчика.

Совмещённые кухня и гостиная занимали не больше четырёхсот квадратных футов. Стены были выкрашены в бледно-голубой, потолок из досок – в глянцево-белый, чтобы пространство казалось больше. Коридор, вероятно, вёл к двум тесным спальням и ванной. Как бы ни был скромен дом, он всё равно ощущался значительным, как любое другое место. Джоанне казалось, что жизни, прожитые здесь, не так малы, как комнаты; они куда больше, чем кажутся; более того – это жизни важные, если бы всю их правду и смысл можно было понять до конца.

– Ты правда уверена, что Джимми с тобой говорил? – спросил Уайатт.

– Он говорил во сне, и когда я просыпалась, я знала, что слышала этот же голос, когда мы были детьми. Тогда он часто со мной говорил, но никогда – когда рядом был кто-то ещё.

– Твой тайный друг.

– Да. Как бы странно это ни звучало.

– И он управлял всеми животными – оленями и птицами, даже гризли.

– Не знаю. Думаю, да. Наверное, так и было. Мои сны отчасти оказались воспоминаниями. И сегодня… вапити.

– Значит, он как-то послал вапити встретить тебя?

Эктор снова появился в коридоре.

– Идёмте. Джимми проснулся.

Джоанна удивила саму себя тем, что взяла Уайатта за руку и крепко сжала.

– Не пугайся того, как он выглядит. Он никому не причинит вреда. Он никогда. Он не смог бы.

У входа в коридор она отпустила его руку. Вытерла ладони о джинсы.

Эктор улыбнулся, кивнул и указал на открытую дверь.

Джоанна замерла на пороге.

Кровать была аккуратно застелена, подушки взбиты, сверху лежало шенилловое покрывало.

Жалюзи на единственном окне были плотно опущены. Керамическая лампа с плиссированным абажуром – с двумя трёхрежимными лампочками – горела на самой малой яркости, и по периметру комнаты стояли на страже тени.

Она вспомнила, что в некоторые дни – не часто, но время от времени – Джимми особенно болезненно реагировал на свет, от которого у него болела голова. Может быть, сегодня был как раз такой день.

Она вошла в комнату.