Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

Часть вторая

Возвращение домой

На квантовом уровне реальность пугающе хрупка, и ею можно манипулировать. Кем? Нами.

—Ганеш Патель

25

Там, где река скользит мимо Зиппоры, её русло почти ровное: в дне нет внезапных ступеней, которые взбивали бы течение в пороги, а травянистые берега опускаются к воде так же гладко, как бархатная драпировка. Вода течёт почти так же бесшумно, как время.

Нагой, Эшер Оптайм купается сегодня утром в реке – как купается каждое утро и будет купаться, пока зимний холод не заставит изменить привычку. Он заходит от берега лишь до тех пор, пока вода не доходит ему до пояса. Он пользуется мылом, сделанным из эфирных масел некоторых растений, стараясь не загрязнить первозданную воду, настолько прозрачную, что он видит дно. Ноги его стоят в мягком иле, и он ни разу не оступается на одном из больших округлых камней, похожих на парад черепах, пробирающихся вниз по течению.

Эшеру нравится ощущать своё тело под скользкой плёнкой мыла без пены. Четверть часа он ласкает свой сухощавый, но мускулистый торс и конечности, уделяя особое внимание восхитительной пустоте там, где когда-то висели яички. В качестве ещё одного свидетельства своего отречения от человечности он хотел бы срезать и вялый пенис, но не сделал этого: остановить кровотечение было бы трудно, а после мочиться стало бы куда менее удобно.

В первые минуты омовения Эшера из деревьев выходит койот и появляется на дальнем берегу, где садится и наблюдает, как он купается. Каждое утро – и нередко в другое время дня тоже – койот следит за ним; в его взгляде нет того, что можно было бы принять за хищный интерес. Иногда это самец, иногда самка; то седой старик, то на следующий день – экземпляр помоложе.

Сначала Эшер недоумевал, отчего эти создания проявляют к нему столь пристальный интерес. Но вскоре он понял: так Мать-природа приветствует его за преданность ей – потому что ни один мужчина и ни одна женщина никогда не приносили и никогда не принесут столь глубокой жертвы, какую принёс Эшер. Как койоты – кузены волков, так и Эшер теперь – кузен койотов; через них Природа даёт понять своё одобрение его манифесту и его убийствам.

Некоторые верят, что у собак есть психическое чутьё, и Эшер уверен: койоты в этом плане чрезвычайно одарены; они способны читать его намерения, если не каждую мысль. Несколько раз в неделю, под их наблюдением, он на десять минут, на двадцать, на полчаса утрачивает всякое ощущение цели и впадает в нечто вроде транса – иногда прямо здесь, стоя в реке. Когда он приходит в себя, он видит, как койот в сильном возбуждении мечется туда-сюда, но никогда не с намерением напасть – скорее так, словно зверя взбудоражило какое-то сроднение, случившееся между ними, пока Эшер был в состоянии фуги.

Сегодня утром, выйдя на берег, вытеревшись и одевшись, как раз когда он собирается отвернуться от реки и войти в бывший салун, чтобы продолжить работу над манифестом, Эшер снова – минут на десять – проваливается в один из этих странных приступов фуги. Очнувшись, он всё так же стоит на речном берегу, широко расставив ноги и подняв руки; пальцы его прочёсывают воздух, будто он собирает что-то в золотом солнечном свете. Койот на дальнем берегу беснуется – кружится на месте и кусает собственный хвост; уши прижаты к черепу, из пасти вырываются пронзительные, настойчивые звуки. Минуту он держится так, затем останавливается и, тяжело дыша, словно обессилев, некоторое время смотрит на Эшера через воду; потом, вздыбив шерсть на загривке, срывается на север вдоль травянистой кромки берега ярдов на десять – и исчезает в тенях среди сосен и прочих вечнозелёных деревьев.

26

Кенни Дитл был хакером-белошляпочником, интернет-буканьером, выдающимся ныряльщиком за данными, тридцати лет – но ум у него оставался таким же быстрым, как у любого двадцатилетнего панка, которого ремеслу учили с колыбели. Он мог протянуть бэкдор в любую компьютерную систему, проползти вглубь червём и посадить там руткит – обеспечить себе лёгкий доступ и контроль, которые не засекут никакие спецназовцы ИБ, – хотя делал это не незаконно и не для злонамеренных клиентов. Он был хорошим парнем. Он был таким не всегда, но хотел стать таким с тех пор, как ему исполнилось двадцать четыре, – тогда его лучший друг, Макс Гёрн, взломал компьютерную систему даркнетовской наркооперации. Макс заблокировал её и попытался выжать четыре миллиона долларов в биткойнах – в обмен на то, что даст картельным громилам снова получить доступ к данным об их запасах и цепочках поставок. Макс был лучшим из лучших в спуфинге, проходя через лабиринт телеком-узлов, волшебником маскировки, скрывавшим и личность, и реальное местоположение. Он знал: плохие парни – или, если угодно, парни похуже – никогда его не найдут. Но они нашли. Макс пустился в бегство через три континента, два океана и четыре острова, прежде чем картель настиг его в Оклахоме, штате Сунеров, в городе Талса, где разрезал ему голову бензопилой вдоль – пока он ещё был, совсем недолго, жив, – а потом методично расчленил, уложил в герметичный металлический сундук с наклейкой «ПАМЯТНЫЕ ВЕЩИ СЕМЬИ ГЁРН» и отправил FedEx его матери в Топику.

С тех пор, благодарный судьбе за то, что не участвовал в большом куше Макса Гёрна, хотя его и приглашали помочь, Кенни Дитл занимался белошляпочным хакингом для некоторых компаний из списка Fortune 500. Он также брал задания от «Расследований Райдера», потому что пять лет назад, когда полиция не проявила особого интереса к тому, что сочла пустой угрозой, Уайатт Райдер вычислил анонимного сталкера, который собирался изнасиловать сестру Кенни, Сэнди, и скормить её свиньям. Уайатт добыл доказательства на этого урода – некоего Проктора Лэша, который теперь отбывал пожизненное, – и выяснилось, что тот уже сделал с другой женщиной то, что хотел сделать с Венди.

Мир год от года сходил с ума. И становился всё более мерзким.

Кенни жил и работал в просторном лофте в сиэтлском складском здании, переделанном под квартиры, которые снимали главным образом люди, считавшие себя художниками того или иного рода. Живописцы, скульпторы, писатели, актёры и несостоявшиеся звёзды YouTube. Кенни держался от всех соседей подальше, потому что ни один из них не казался богатым здравым смыслом и никто не понимал, что поэт-перформансист за стенкой может однажды очень неудачно срифмовать и кто-то снимет раздражение, воткнув ему нож в лицо.

Вот такой это был мир.

В семь тридцать утра в пятницу Уайатт Райдер позвонил Кенни со срочным поручением. В Монтане у него был клиент, чья домашняя компьютерная система и связанная с ней электроника обслуживались через спутниковую тарелку, которую, судя по всему, скомпрометировал какой-то хакер из той породы, что ближе к «макс-гёрновскому» краю профессии. Уайатт дал адрес тарелки, всю необходимую телеком-учётку, а также пароли клиента. Не выходя из своего лофта в Сиэтле, Кенни мог войти в систему в Монтане через «парадный вход» и прошерстить её в поисках признаков, что какая-то никчёмная чёрношляпная какашка захватила дом. Потом он бы пошёл по крошкам данных до виновника – чтобы Уайатт смог сломать ублюдку ноги, фигурально выражаясь.

– Один вопрос, – сказал Кенни, делая заметки и приподнявшись в постели рядом с голой девчонкой по имени Брюс Энн Ли… а может, Ли Энн Брюс. – Это ведь не про даркнетовских головорезов с бензопилами, да?

– Готов поставить всё, что у меня есть, что нет, – сказал Уайатт.

– А свои кохонес поставишь?

– Ты про мои дыни? Конечно.

– Тогда ладно. Я беру, – сказал Кенни.

27

Питаемое рекой, озеро Сапфир не поднималось от прилива – оно могло прибавить лишь в том случае, если водосброс не справлялся с объёмом стока после сильной бури. Однако озеро шевелили течения, которые давала река, протекавшая через него. Вода беспрестанно лизала берег, булькала между сваями причала и в лодочном гараже заставляла восемнадцатифутовый электрический Duffy мягко покачиваться на швартовном месте. Лодка постукивала о ласкающий резиновый отбойник, а натянутый швартовный конец, упираясь в швартовную утку, тянулся с шёпотом скрипа.

Duffy был на шесть-семь футов ниже него. Уайатт стоял на настиле у начала сходни, которая поскрипывала и пощёлкивала вместе с едва ощутимым, ритмичным подъёмом и опусканием плавающего понтона. Ждал ли его здесь кто-нибудь прошлой ночью или нет, высокие окна под карнизом теперь впускали более чем достаточно света, чтобы убедиться: этим утром он здесь один.

Кто-то мог бы удивиться, что миллиардер и его семья выбрали судёнышко столь заурядное, как электрический Duffy, – с открытыми бортами, синим тентом, окантованным белым кантом, лодку, которая не мчит, а неторопливо тащится. Разумеется, для прогулок с двумя почти подростками это было идеально, и в этом были весь Лиам и Линдси: при всём их богатстве они не тянулись к показной компании.

Уайатт уже собирался отвернуться, как вдруг увидел: в тёмной воде внизу скользнуло нечто большое – призрак, бледный, как труп левиафана, с которого смерть выбелила всякий цвет. Оно вошло под подъёмные ворота со стороны озера – такие же, как гаражные, – по меньшей мере вдвое крупнее человека, торпедообразное, шире спереди, чем сзади. Существо двигалось слишком быстро, а взбаламученная вода искажала очертания, так что Уайатт не смог разглядеть ни одной опознавательной детали. Оно исчезло под Duffy. Вслед ему вытесненная вода плеснула о большие ворота, задребезжавшие по направляющим, а лодка мягко качнулась.

Уайатт застыл, ожидая, что незваный гость выплывет из-под судна. Вода успокоилась и снова стала такой же неподвижной, как до появления этой тени, и существо больше не показалось.

Здесь, у конца причала, озеро было не таким глубоким, как дальше от берега, – футов восемь или десять. Но осадка у Duffy, пожалуй, была всего фута два, так что места хватало с избытком, что бы там ни устроилось под лодкой.

В столь большом пресноводном озере не водилось рыбы таких размеров, какие видел Уайатт. Ни акул. Ни скатов манта. Только окунь… возможно, форель. Здесь, зацепив на крючок что-нибудь, рыбак ожидал бы без труда вытащить добычу. А то, что лежало под Duffy, порвало бы леску на восемьдесят фунтов, словно паутинку.

Когда ты пытался отправить своих вороватых родителей в тюрьму – особенно зная, что они способны на убийство, – ты не отступал перед такими ситуациями… да и вообще ни перед чем. Что бы ни скрывалось под Duffy, это должно быть какое-то водное животное, и никакая чёртова рыба не сможет навредить тебе – ни акула, ни пиранья, – если только ты сам не полезешь к ней в воду.

Он спустился по сходне на тиковую палубу. Левый борт Duffy был притёрт к встроенным отбойникам швартовного места, так что заглянуть под судно он не мог. В лодочном гараже было предусмотрено два места стоянки в одном U-образном боксе. Уайатт обошёл нос Duffy и вышел на дальний тиковый пирсовый палец – за пустым местом.

Оттуда он увидел под правым бортом Duffy: в мутной воде что-то плавало, призрачно-бледное. На вид – футов десять длиной, но толком он ничего значимого не различал, возможно потому, что вода здесь оказалась глубже, чем он думал. Когда существо скользнуло в лодочный гараж с озера под воротами, его спина была бледной – хотя у любой рыбы, какую он видел, бледным бывает брюхо, а не спина: светлая нижняя плоскость, а не верхняя.

Если это рыба, она не могла бы оставаться неподвижной под лодкой. Ей пришлось бы непрерывно двигаться, чтобы забирать кислород из воды, проходящей через жабры. И всё же она висела там, как огромный пузырь морских водорослей.

Свет из высоких окон не падал на воду прямо; она темнела, уходя в глубину. Чтобы лучше увидеть то, что было под Duffy, Уайатт опустился на одно колено и подался вперёд, щурясь в надежде уловить хоть какую-то деталь, которая начала бы придавать зверю очертания.

Нечто словно судорожно дёрнулось – померкло и затем снова посветлело, будто было смутно фосфоресцирующим, как некоторые морские твари, – и после этого повернулось на месте.

Это движение, как будто совпавшее с его попыткой подойти взглядом ближе, подсказало: то, что существо оказалось здесь одновременно с его осмотром лодочного гаража, – не случайность. Оно пришло из-за него – по причине, которую он пока не мог понять.

Внезапно оно ударило снизу по Duffy, с размаху врезав его в пирсовый палец и приподняв лодку больше чем на фут. Корпус взвизгнул о резиновые отбойники. Натянутый швартовный конец загудел басовой нотой, и лодка рухнула обратно, яростно раскачиваясь.

Волна перекатилась через пустое место стоянки и хлюпнула на тик там, где он стоял на колене. Уайатт мгновенно вскочил и настороженно отступил, пока вода мутнела от взвившегося со дна ила.

Существо ударило снова – мощнее прежнего, по-прежнему скрытое лодкой, которую оно подняло на своей спине. Duffy задребезжал, звякнул натяжением, глухо бухнул об отбойники.

Понтон качнуло под Уайаттом. Он пошатнулся, удержался и понял: намерение этой твари может быть в том, чтобы сбросить его в воду.

Он поспешил по мокрым доскам. Нужно было миновать Duffy и, обогнув его с левого борта, добраться до сходни, ведущей на основной настил лодочного гаража.

Когда Уайатт приближался к носу судна, загадочный чужак ударил в третий раз – с чудовищной силой. Швартовный конец лопнул. Лодка вздыбилась на корме, нос поднялся из воды, и она рванулась вперёд, налетев на тиковый понтон, который качнуло так яростно, что Уайатт потерял опору. Он упал – но не в воду.

Повреждённый Duffy снова соскользнул назад, на своё место стоянки. Жуткое присутствие – теперь уже призрак текучей формы в мутной воде – выметнулось из-под судна. Слабо светящаяся тварь выгнулась дугой во всплёскивающейся мгле и вылетела из лодочного гаража, задребезжав большими подъёмными воротами, когда проскользнула под ними наружу.

Опасаясь, что загадочный чужак вернётся в ещё более взвинченном состоянии, Уайатт обежал бокс и взбежал по сходне на основной настил. Наверху он обернулся и посмотрел вниз, наполовину ожидая увидеть, что лодка набирает воду. Течь она не дала, хотя дрейфовала, отвязавшись, посреди бокса на два места стоянки.

Снизу поднимались запахи мокрого дерева и густого донного ила. Более слабый запах – не такой природный, как остальные, – был знаком, но он никак не мог его опознать: отдалённо напоминал аммиак, только куда менее едкий, без той гидроксидной резкости.

То, что сперва очаровывало, а затем пугало и заставило Лиама с семьёй бежать из «Шелеста ив», не включало ни подобного явления, которое только что покинуло лодочный гараж, ни фейерверка роившихся светлячков, ни голоса, изрыгающего угрозы с экрана телевизора. Уайатт ещё не сталкивался ни с чем похожим на то, что напугало О’Хару. Это ранчо было насыщено странностью – словно могло стать перевалочным пунктом между реальностями, и каждая его тень, казалось, скрывала угрозу.

Какова бы ни была природа этой твари и какова бы ни была её конечная цель, смысл вторжения обитателя озера в лодочный гараж не мог быть яснее. Оно хотело сказать: Тебя знают, за тобой наблюдают, и ты здесь нежелателен.

28

В давно заброшенной церкви, где был тайник с трупами, так и не преданными земле, Офелия Пул плохо спала на скамье. В конце концов она села, настороженная и внимательная, и ждала рассвета, чтобы тот проткнул потолок лучом света через щель в перекрытии.

Птицы были где-то рядом во тьме; они выдавали себя редким шуршанием перьев, щёлканьем клюва и тонким иииии, которое могло быть птичьим эквивалентом зевка.

Возможно, они прилетали сюда каждую ночь, чтобы укрыться от ночных хищников вроде сов, которые лакомятся птицами так же охотно, как мышами и кроликами. Но Офелия всё ещё думала: их интерес к ней – нечто необычное; и такая безбоязненность для них нехарактерна.

Наконец новый день заявил о себе не ярким копьём, пронзившим потолочные доски, а меньшей тьмой внутри тьмы – серым пятном определённой формы в глубине алтарной части, справа. Тому, кто верил в жизнь вечную, этот пепельный свет мог показаться фигурой – быть может, кающимся духом давно умершего прихожанина, пришедшего оплакать разорённую церковь и утрату веры вообще. Постепенно, когда угольно-серое сияние стало голубино-серым, а затем жемчужно-серым, фигура приняла более геометрические очертания – превратилась в дверной проём; не в портал в мир по ту сторону, а в дверь в помещение за задней стеной алтаря.

Внезапно вороны-часовые сорвались с насеста и полетели к передней части церкви. Офелия заметила, как двое метнулись в серую мглу – быстрые, и тут же исчезли.

Она поднялась, включила фонарь Tac Light и пошла по центральному проходу к алтарной ограде. Накануне ночью она не искала дальше, сберегая батарейки и надеясь, что утром свет, ворвавшийся через пролом в крыше, снимет с неё слепоту. Теперь она шагнула через проём там, где калитка в ограде алтаря давно уже была выломана. Она обогнула приподнятый алтарный помост и по обходному проходу вышла к двери, в которую улетели птицы.

Комната за дверью, должно быть, была ризницей, где между службами хранили облачения, чашу и прочие церемониальные предметы. Ни шкафов, ни полок, ни скамьи для облачения, ни коленопреклонника. Пустое помещение было примерно двенадцать футов на двенадцать. Потолок уходил вниз: от двенадцати футов у входа до десяти у дальней стены.

Часть пола была покрыта тонкой плесенью, живущей на той влаге, что приносил сюда дождь. Плесень была скользкой, липла к подошвам и пахла потными ногами; но, похоже, она не подточила конструкцию, потому что доски под ногами не пружинили.

Судя по всему, ризницу пристроили потом, наспех. Стены здесь были не из камня на растворе, как в остальном здании. Это была деревянная каркасная пристройка с дощатыми стенами.

Солнце, низкое на востоке, не било прямо в дыру в крыше. Но ясный утренний свет оказался достаточно ярким, чтобы смыть из ризницы серость и подарить слабое тепло её поднятому лицу.

Щель – дюймов восемь шириной и фута два длиной – находилась в самой верхней точке крыши, там, где ризница частично отошла от задней стены церкви. Она была слишком узкой, чтобы через неё протиснулся даже ребёнок, не говоря уж о взрослой женщине, но, возможно, потолочные доски и кровельные гонты так сгнили, что отверстие можно было бы расширить… если бы только до него добраться.

Если бы между алтарной частью и ризницей была дверь, она могла бы сорвать её с петель и использовать как настил, чтобы подобраться ближе к потолку. Единственная дверь была в дальней стене – по-видимому, наружный выход, – но Оптайм заново собрал проём, вставив свежий пиломатериал в косяки и верхнюю перемычку; вероятно, он привёз его в этот город-призрак вместе с прочими припасами. Потом он снял с двери петли и ручку, прибил её к новой раме и усилил поперечинами из досок 2×4. У Офелии не было инструментов, чтобы разрушить его работу, и даже самый здоровенный мужчина не пробил бы эту преграду.

Она повернулась к узкой полоске видимого неба и уставилась на неё с мучительной тоской, в которой было больше тревоги, чем надежды. Да, она голодна, но при необходимости могла бы прожить без пищи недели. Жажда тревожила куда сильнее голода. Обветренные губы. Першило в горле. Кожа уже казалась сухой. Без воды можно протянуть несколько дней, но силы быстро уйдут, когда начнётся обезвоживание.

Сквозь щель между собственно церковью и ризницей вниз просочился прохладный поток воздуха, принеся с собой что-то мягкое и трепещущее, зацепившееся за занозистый край кровельной балки. Небольшое перышко опустилось в её поднятую ладонь – доказательство, что птицы ей не привиделись. Но если чёрное перо и было символом чего-то, то, пожалуй, оно предвещало смерть, а не жизнь.

– К чёрту это, – сказала она.

Её тоже не пощадила авария, в которой погибла Октавия, – не затем, чтобы она умерла, служа злобным замыслам мизантропа-лунатика.

Бросив перо на пол, она сказала:

– Думай, чёрт возьми, думай.

29

Под конец перелёта из Денвера в Монтану Джоанна Чейз раскрыла сумочку и достала снимок матери. Это была одна из множества фотографий, которые она накануне вечером нашла в коробке, безуспешно разыскивая портрет Джимми Два Глаза.

Почему-то Джоанне не хотелось устраивать на стене или на полках книжного шкафа галерею семейных снимков. Из-за этого она удивилась: мысленный образ матери поблёк, а фотография показывала женщину куда более красивую и изящную, чем могла сохранить память.

Ещё одна сторона снимка слегка встревожила Джоанну. В этих глазах и даже в изгибе улыбки будто таилась тонкая меланхолия, которую она в детстве никогда не замечала. Если это была не причуда именно этой фотографии, если в жизни это действительно присутствовало, мать умело это скрывала.

Она убрала снимок, когда самолёт коснулся полосы. И лишь когда пассажиры начали выходить, Джоанна поняла, как странно: с собой она взяла фотографию матери, но ни одной – отца.