Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)

7

В большинство дней на рассвете Джоанна Чейз выходила на долгую, бодрую прогулку, чтобы прочистить голову перед работой. Санта-Фе был городом богатым – музеи, церкви, миссии, много красивой архитектуры, которая могла отвлечь любителя фитнеса от нудного однообразия утренней разминки.

В тот августовский четверг, под безоблачным бледно-голубым небом, она гуляла меньше обычного – всего десять минут, до дома Кэтрин Айнсли. Хотя тётя Кэтрин уже ушла на пенсию с должности генерального менеджера одного из лучших городских отелей, она всё равно вставала раньше рассвета. Джоанна прошла под раскидистыми ветвями девятиметрового можжевельника, который затенял дом, и обогнула его сзади. Сквозь стёкла кухонной двери она увидела Кэтрин в красной шёлковой пижаме и в таком же халате: та сидела за столом – бэйгл, тарелка с лососем, чайник, газета.

Джоанна постучала и вошла.

– Если бы я знала, что ты заглянешь, я бы включила Keurig и сварила кофе.

Джоанна терпеть не могла чай.

– Это же спонтанно, – сказала она. – Я решила раздражать тебя уже по дороге.

– Дорогая, ты бы меня не смогла раздражать, даже если бы очень захотела. Ну, не с тех пор, как тебе исполнилось шестнадцать. В раннем подростковом возрасте ты могла быть той ещё занозой.

Джоанна подошла к кофеварке.

– Ой ли? Не помню такого.

– Как удобно. В холодильнике полно лосося. Сахарной засолки – как ты любишь.

Выбрав из ящика порцию ванильно-кофейного напитка среди множества вариантов, Джоанна сказала:

– Мне просто нужен кофеин.

– Опять сны?

– Легла в десять тридцать, проснулась ещё до трёх.

– Долго спать одной – вредно. От этого, помимо прочего, снятся кошмары.

– Это вывод из рецензированного гарвардского исследования, тётя Кэт, или твой личный опыт?

– Я за тебя волнуюсь, детка. Ты одна и тебе одиноко.

– Не припомню, чтобы жаловалась на одиночество.

– Не прямо. Но другими словами. Очень многими словами. Можно быть феминисткой и всё равно верить, что с правильным мужчиной жизнь лучше.

В шестьдесят шесть Кэтрин была полна жизни, привлекательна – и готовилась к третьей свадьбе. Первый муж, Бернард, ушёл от неё тридцать пять лет назад, когда её карьера стала успешнее его собственной. Это был неправильный мужчина. Гарри женился на Кэтрин в тот год, когда Джоанна окончила колледж; он был чудесным человеком, и они прожили вместе одиннадцать счастливых лет, пока рак не забрал его. Через год после смерти Гарри Кэтрин познакомилась с Саулом – со вторым мистером Правильным.

Наблюдая, как горячий кофе тонкой струйкой стекает в кружку, Джоанна вздохнула.

– Тётя Кэт, мужчины моего возраста – не такие, как в вашем поколении. Многие не способны ни к чему привязаться, кроме самих себя. Вот эта кофемашина надёжнее.

– Но к ней не прижмёшься, – сказала Кэтрин.

В шелковистом шорохе алого шёлка она подошла к холодильнику, достала ещё лосося и поставила на стол тарелку и приборы.

– Бэйгл? Сливочный сыр? Лосось действует на женское либидо так же, как устрицы на мужское.

– По моему опыту – нет, – сказала Джоанна, поднося кофе к столу и садясь напротив тёти.

Отложив газету, Кэтрин спросила:

– Тебе опять приснился медведь-гризли?

– Да. Но это был не кошмар. Он меня не пугал. Я нарвала для него букет полевых цветов.

Она размешала в кофе прохладу.

– Он убивает моего отца, а я дарю ему цветы? Что со мной такое? Это же… неправильно, да?

Голубой взгляд Кэтрин, ясный, как небо Санта-Фе, упёрся в глаза Джоанны – словно лазер, считывающий код.

– Ты любила отца.

– Ну конечно. Он же мой папа.

– Насколько хорошо ты его помнишь?

– Я была такая маленькая. И за столько лет…

– Он был человеком не компанейским. Твоя мать говорила – застенчивый, а я думала… ну, о другом. Мне кажется, он женился на твоей матери, потому что сам был неуверенный и какой-то пустой, а она – такая цельная, собранная, законченная. Жизнь в «Шелесте ив» была идиллической, правда?

Джоанна пожала плечами.

– Место было красивое. Идиллическое? Наверное. Мои воспоминания о нём… туманные.

– Я была там неделю, когда тебе было семь. Я помню отлично. Природная красота. Неторопливый ритм. Я бы сказала – один шаг до рая.

– Пока он не исчез.

Подхватив бэйгл и намазывая его сливочным сыром, Кэтрин сказала:

– Я не психиатр – и даже в кино психиатра не играла, – но подозреваю: в какой-то малой степени, подсознательно, ты винишь отца за то, что он оставил тебя одну, за то, что вам пришлось покинуть ранчо.

– Какой в этом смысл? Он же не хотел умирать.

– Подсознание не всегда рационально, дорогая.

Кэтрин потянулась через стол и переложила бэйгл на тарелку Джоанны.

– Книга, над которой ты работаешь… в ней есть что-нибудь из детства, что могло всё это всколыхнуть?

– Нет. Ничего такого. Просто случилось кое-что, и теперь эти сны выглядят иначе.

Когда Джоанна закончила пересказывать телефонный звонок, который получила несколькими часами ранее, Кэтрин сказала:

– Как странно. Ты права – этой женщине, кем бы она ни оказалась, доверять не стоит. Сейчас кругом мошенники. Но ты ведь точно помнишь Джимми Два Глаза?

Джоанна подняла то, что осталось от её бэйгла, и снова положила на стол, так и не откусив.

– Он… настоящий? Ты его помнишь?

– Джимми был на три года старше тебя, сын Эктора и Анналисы… как там… Альварес! Эктора и Анналисы Альварес.

– Эктор… он был управляющим ранчо, – сказала Джоанна, и в её мысленном взоре фигура коренастого, широколицего, вечно улыбающегося Альвареса начала складываться, будто призрак, густеющий из тумана.

– Да. А Анналиса была кухаркой и домоправительницей. Она и твоя мать были близки – скорее сёстры, чем работница и хозяйка.

Хотя Джоанна не думала о них очень давно – возможно, лет двадцать пять, – сейчас память нарисовала лица Эктора и Анналисы с такой отчётливостью, что она не понимала, почему они не всплывали в голове – и часто, – с тех пор как она переехала из Монтаны в Санта-Фе. Анналиса была ей почти тёткой, Эктор – почётным дядюшкой. Хотя Джоанне было всего девять, когда она видела их в последний раз, казалось необъяснимым – даже извращённым, – что она вычеркнула их из своей жизни, будто это старые данные, больше не имеющие ценности.

Встревоженная всем этим, Джоанна была ещё и озадачена тем, что, как ни старалась, не могла вспомнить их сына Джимми.

– Это как… как будто у меня какая-то избирательная амнезия, а я об этом даже не подозревала. Джимми, значит. Джимми. Джимми Альварес, да? Тогда почему «Два Глаза»?

– Так его называли работники ранчо, – сказала Кэтрин.

Их было четверо – жилистые мужчины с лицами, выветренными солнцем, и с мозолистыми руками. Джоанна их помнила, хотя и не слишком ясно.

Когда отец унаследовал ранчо от своего отца – в год, когда Джоанна родилась, – там работало, может быть, шестнадцать или восемнадцать человек: тогда это было скотоводческое хозяйство. Отец распродал скот – несколько сотен голов – сократил штат и превратил «Шелест ив» в конное ранчо. Он разводил превосходных квартерхорсов на продажу для скачек, а также некоторые породы выставочных лошадей – для тех, кто мог позволить себе это дорогое увлечение.

– При родителях Джимми они прозвище не употребляли, но они не хотели насмехаться над мальчиком, – продолжила Кэтрин. – В этом было что-то ласковое. Джимми жалели – как большинство людей. И немного боялись тоже, хотя бедный ребёнок никому не угрожал. Боялись того, что он собой обозначал.

– Что ты имеешь в виду? Что он обозначал?

Кэтрин посмотрела на неё с тревогой.

– Дорогая, ты правда не можешь его вспомнить?

– Правда не могу.

Хотя на тарелке у Кэтрин ещё оставались бэйгл и лосось, она отодвинула её. Она уставилась на пустую чашку, потянулась к чайнику, который стоял на подогреве над свечой, – и, видимо, решила, что больше чая ей не хочется, – тоже отставила чашку в сторону. Возрастного тремора у неё не было, но сейчас руки у неё дрожали.

– Джимми обозначал бесконечные разновидности хаоса – того хаоса, который, как мы знаем, в любой момент может ворваться в нашу жизнь, и о котором мы чаще всего стараемся не думать. Милый мальчик родился с тяжёлыми врождёнными пороками. Его голова была деформирована – словно он появился на свет с восковым черепом, который слишком поздно затвердел и стал костью. Лицо – со всеми его проблемами и с этими глазами – было… ну, несчастливым лицом.

– «Два Глаза». Зачем так его называть? У всех ведь два глаза.

– Не такие, как у Джимми. Левый сидел примерно на два с половиной сантиметра выше правого. Он был голубой, ясный, а правый – чёрный и всегда налитый кровью. Мак Нортленд, самый примечательный из работников ранчо, говорил, что когда Джимми смотрит на тебя, то, даже понимая, что он безобиден… всё равно чувствуешь, будто за тобой наблюдают сразу ангел и демон.

Кэтрин, словно на кухне стало холоднее, подтянула полы алого халата к горлу.

– Не представляю, как ты могла это забыть.

– Я тоже. Но забыла.

– Понимаешь, у Джимми был очень низкий IQ. Он не мог освоить язык. Он хрюкал, скулил и издавал другие бессловесные звуки, чтобы показать, чего хочет. У него не было ощущения социальных норм, границ. Поэтому он часто мог долго и в упор смотреть на тебя. Пойми правильно: Джимми, может, и не осознавал тебя. Его разум – если это можно так назвать – мог быть занят совсем другим, но этот взгляд мог выбивать из колеи. Он был не сильный, а слабый, не быстрый, а медлительный, и всё же чем дольше он смотрел, тем сильнее тебе казалось, что он…

– Что? – спросила Джоанна.

– Что-то замышляет. Это, конечно, ужасно несправедливо к ребёнку. Он не был способен ничего замышлять, никакую намеренную злость. Он был всего лишь одной из жертв природы. Но, увы, разве не так мы слишком часто устроены – судить по внешности?

8

В этом бывшем салуне, где начался конец света, Офелия Пул сидит на стуле, а её кисти, стянутые пластиковыми стяжками, лежат на дощатой столешнице стола, сбитого Эшером Оптаймом. Он сидит напротив – в своей роли бича той болезни, что зовётся человечеством.

И всё же она не плачет – словно, отказав ему в удовольствии увидеть её слёзы, она может отказать ему и во власти над собой.

Скоро она узнает, что ему не откажешь.

Два уцелевших окна – стёкла, матовые от десятилетий непогоды и пыли, – пропускают слабую имитацию солнечного света. Но основная часть освещения исходит от газового фонаря Coleman. Его мешковатые фитили светятся, давление убавлено, и лампа горит куда тусклее, чем могла бы. Вообще-то у Офелии летний загар, но здесь лицо у неё лунно-бледное, а волосы, на самом деле золотые, кажутся серебристыми – будто едва заметно пульсирующий свет накладывает на них налёт патины.

В дальних уголках большого помещения тени сгущаются, как чёрные в мантиях свидетели на инквизиционном допросе.

Офелии двадцать восемь. Она очень привлекательна, а её сестра-близнец Октавия погибла в ДТП, когда ей было двадцать три. Пережив самую чёрную скорбь, Офелия уверена в собственной добродетельности и считает, что должна «отдать долг» своему сообществу, став консультантом для группы людей, недавно потерявших близких. Они собираются во второй вторник каждого месяца в своей церкви – ради взаимной поддержки и лёгких угощений. Две ночи назад Офелия совершила ошибку: ушла с заседания последней, одна – как раз в тот момент, когда Эшер высматривал пятого человека, который послужил бы доказательством его личной решимости искоренить мерзкую заразу человечества с этой измученной планеты.

Вчера утром она очнулась после сна, навеянного хлороформом, и обнаружила себя в этой комнате – прикованной к стене. Помимо того, что Эшер вытягивал из неё историю её жизни, он с тех пор накормил её три раза и сопровождал до туалета на улице, где ждал, пока она справит нужду. В своей праведности он не жесток. Единственное, чего он от неё требует, – прочитать ту часть его манифеста, которую он успел написать: пятьдесят две страницы его тщательно выведенного курсивного почерка. Она прочла всё и хочет это обсудить.

Ей кажется, будто ему нужна её обратная связь. Но это не так. Ему лишь нужно, чтобы она поняла его цель – и своё место в величественной задаче, за которую он взялся.

Теперь, когда они сидят друг напротив друга по разные стороны стола, в обесцвечивающем свете газового фонаря, Эшер объясняет: во время предстоящего разговора ей нельзя болтать. Она должна отвечать на его вопросы как можно короче. Он не потерпит попыток переубедить его в чём бы то ни было, потому что переубедить его невозможно: он не способен поверить ни во что, кроме того, что уже знает как истину.

Для её просвещения Эшер излагает своё резюме: степень бакалавра в одном университете Лиги плюща, медицинская степень – в другом, решение не заниматься врачебной практикой. Он с жаром рассказывает о своей долгой стажировке у Ксанфуса Толлера, гуру Движения восстановления, и о тех глубоких прозрениях, которые принесли ему осторожные эксперименты с мескалином и алкалоидом псилоцибином; они привели его к осознанию того, что не только животные и растения, но и вообще вся материя жива и осознаёт.

Она слушает молча – как ей велено. Однако Эшер – самый наблюдательный и проницательный из мужчин: он читает каждую её мысль по мельчайшим выражениям лица, по изменениям в позе и, разумеется, по её малахитово-зелёным глазам. Она боится его, считает безумцем – и потому сопротивляется пониманию важности той роли, которую должна сыграть в его великом начинании.

Её проблема в том, что даже в своём отчаянном положении Офелия всё ещё лелеет надежду. Она не понимает, что надежда – никчёмная валюта, золото дураков для невежд. Надежда подобна шорам, которые надевают ломовой лошади, чтобы она смотрела только вперёд. Надежда не даёт ей увидеть ужасы жизни слева и справа – ужасы, которые в любую секунду могут обрушиться на неё; ещё хуже – надежда не даёт ей увидеть бессмысленность собственного существования и тот вред, который она причиняет одним лишь фактом жизни.

Цель этого разговора – отнять у неё всякую надежду, чтобы, когда он напишет о ней в своём манифесте, она стала убедительным уроком для тех, кто прочтёт его труд и будет вдохновлён присоединиться к революции.

– Ты красивая девочка. Ты понимаешь, насколько ты желанна?

Она позволяет себе неповиновение.

– Я не девочка. Я взрослая женщина.

На столе лежит выкидной нож. Он берёт его, нажимает кнопку – и лезвие выстреливает наружу. Мягко пульсирующий свет будто превращает бритвенно-острую полосу стали в клинок из живого серебра.

– Ты понимаешь, насколько ты желанна? – спрашивает он снова.

– Да.

– Ты думаешь, я похитил тебя из-за твоей внешности?

– Да.

– Я взял двух мужчин. И двух довольно неприметных женщин. Тебя я взял лишь потому, что ты была неосторожна и потому похитить тебя оказалось удобно. Твоя внешность для меня ничего не значит.

Она молчит.

Он улыбается.

– Ты не ответила потому, что это был не вопрос. Хорошая девочка. Умная девочка. Ты ждёшь, что я изнасилую тебя. Так?

Теперь, помня его распоряжение отвечать как можно короче, она говорит лишь одно:

– Да.

Но выражением лица даёт ему понять своё презрение.

Он складывает лезвие и откладывает нож в сторону.

– Я не испытываю к тебе сексуального интереса, Офелия. Ты мне веришь?

– Нет.

– Ты прочла ту часть манифеста, которую я успел написать. Ты знаешь, что я восстаю против всего человеческого. Ты это знаешь?

– Так ты написал.

Он кивает.

– Подразумевается, что я сам не верю тому, что пишу. Но я верю, Офелия. Мои мотивы чисты. Сможешь догадаться, на какие крайности я пошёл, чтобы быть уверенным, что мои мотивы останутся чистыми?

– Уверена, ты мне скажешь.

Фонарь непрерывно шипит, но порой кажется, что этот звук идёт откуда-то ещё в комнате – словно змей внушительных размеров скользит в окружающих тенях.

– Я занялся медициной потому, что этого ожидали от мужчин в моей семье, но сердце моё никогда к этому не лежало. Доверительный фонд был создан на моё имя в тот самый месяц, когда я родился, и отец ежегодно пополнял его. Мне не нужно зарабатывать на жизнь, и это дало мне возможность заняться по-настоящему великой вещью – тем, что я понял за время работы с Ксанфусом Толлером. Я восстаю против разрушительного человечества, против всего человеческого. А что является квинтэссенцией человеческой одержимости? Что – самое маниакальное принуждение вида, его самый болезненный порыв, главная страсть, та навязчивая идея, которая подавляет все остальные?

– Деньги, – говорит она.

Он качает головой.

– Ты знаешь лучше. Деньги – на втором месте. Секс, Офелия. Человечество одержимо разрядкой. Секс, секс, секс – и ещё больше секса. Наша больная культура пропитана этим. А секс ведёт к размножению. Другие животные спариваются лишь в тот короткий период года, когда самка в течке, но люди занимаются этим постоянно – и теперь нас уже многие миллиарды. Однако я не из их породы, не из твоей породы, Офелия. Из-за твоей красоты, из-за твоей созревшей сексуальности ты цепляешься за надежду, что сумеешь ранить меня – или даже убить – в тот самый момент, когда я взгроможусь на тебя и стану уязвимым из-за сексуальной одержимости. Но это ложная надежда, Офелия. Можешь догадаться, почему я никогда не взгроможусь на тебя и не буду заниматься с тобой сексом – ни в каком виде?

– Нет, – говорит она, по-прежнему явно не веря ему.

Он наклоняется через стол.

– Когда у человека первоклассное медицинское образование, деньги, чтобы добыть любые нужные препараты, и миссия величия вроде моей, двустороннюю орхэктомию можно выполнить с небольшой болью и с меньшей кровопотерей, чем при сильном носовом кровотечении.

Она смотрит на него непонимающе, будто, возможно, не знает слова орхэктомия.

– Более года назад, – продолжает он, – я ввёл в мошонку и окружающие ткани сильный местный анестетик. С помощью одного из мудрейших соратников Ксанфуса Толлера я отрезал себе яички. Двусторонняя орхэктомия. Самооскопление. Я не просто исповедую философию Движения восстановления, Офелия. Я живу ею – настолько полно, насколько это возможно.

Он считает, что выражение её лица – это благоговейный восторг от того, что она находится рядом с таким мужественным человеком. Он уверен: она поражена до немоты глубиной его приверженности.

Эшер продолжает:

– Пророк Ксанфус предвидел, что однажды появится спаситель мира – и уничтожит инфекцию, которой является человечество, вернув нашей страдающей планете здоровье. Он думал, что этим человеком может быть учёный, который создаст и выпустит на волю чуму, способную стереть с лица земли наш вид. Но спаситель – не учёный, Офелия. Спаситель – это я.

9

После тревожного разговора с Кэтрин, а затем бодрой получасовой прогулки Джоанна вернулась домой. Быстро приняла душ, оделась, прошла в кабинет и села за письменный стол.

Компьютер она не включила – знала: будет часами пялиться на недописанную восемьдесят восьмую страницу «Цвета никогда», не в силах продвинуть сюжет ни на одно слово. Она не могла перестать думать о Джимми Два Глаза.

Хотя с тех пор, как Кэтрин видела мальчика в «Шелесте ив», прошло двадцать пять лет, он оставил в её памяти такое впечатление, что она смогла рассказать о нём весьма подробно. Деформированный череп. Несовпадающие по уровню глаза разного цвета. Маленькие уши, прижатые к голове, зато заметный нос. Рот – пожалуй, раза в полтора шире, чем ему следовало бы быть. И это были не просто признаки какого-то одного, конкретного врождённого дефекта с формальным названием, которое можно найти в медицинской литературе. На бедного Джимми Альвареса навалили бремя на бремя, словно его зачали в генетической буре. Матушка-природа была в злой поре и осыпала его недугами. К тому же он был сильно горбат. Руки у него были ненормально маленькие. Кости развивались так медленно, что он никогда не вырастет выше метра пятидесяти двух, а перекошенные бёдра навсегда оставят ему прихрамывающую походку.

Его родители, Эктор и Анналиса, винили в состоянии Джимми самих себя. Они были людьми глубокой, но простой веры и, возможно, не могли винить Природу, потому что, по их пониманию, это было бы всё равно что винить Бога.

Несмотря на все подробности, которые сообщила Кэтрин, Джоанна не могла как следует представить себе Джимми Два Глаза. Ещё страннее было то, что при таком количестве деталей, подстёгивающих память, она всё равно не могла вызвать в себе вообще никакого воспоминания о нём. Для маленькой девочки с особенно живым воображением Джимми был бы не только объектом жалости, но и фигурой великой тайны – как персонаж сказки, быть может, провидец, знающий и тёмную, и светлую магию.

Вскоре ей надоело смотреть на мертвенно-серый экран компьютера и снова и снова прокручивать в голове всё, что рассказала тётя Кэт. Она сходила на рынок и купила всё необходимое и для огромной кастрюли овощного супа с говядиной, и для запеканки – овощной лазаньи. Чистка и нарезка всех овощей заняли бы несколько часов: за это время она могла отвлечься от недавних загадочных событий, дать подсознанию обдумать их и, возможно, придать им какой-то смысл.

Вернувшись домой, перед тем как заняться кухней, она зашла в кабинет проверить почту. Среди писем было одно от Кэтрин: Джоанна, я сохранила все письма, которые тогда получала от твоей мамы, и это оказалось среди них. Я отметила нужные строки. Когда это было написано, тебе, должно быть, было восемь. Что ты об этом думаешь?

Она распечатала двухстраничный PDF и прочла строки, которые Кэтрин выделила жёлтым.

Джоджо – такая славная девочка. Я ею горжусь: она не боится Джимми Альвареса и не испытывает к нему отторжения. Ты ведь помнишь, как она за ним приглядывала, когда ты была здесь прошлым летом: делала ему перекус всякий раз, когда перекусывала сама, и даже вытирала ему рот после еды. В последнее время она проводит с ним больше времени, чем когда-либо. Они сидят вместе на лавочке в яблоневом саду или у озера, и она читает ему истории. Она учится в третьем классе, но читает на четыре класса выше – умна до чёртиков, хотя я сомневаюсь, что бедный Джимми понимает хоть что-то из того, что она ему говорит.