Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)

– Его? Эшер Оптайм? Да он бесполезный слабак. Я могу свернуть ему шею одной рукой.

– Он не разрушал ваш дом. Но он должен знать, кто это сделал. Нам нужно найти его. Это нацелено на таких, как вы: на его врагов.

– Я не видел этого больного сукина сына много лет. Я понятия не имею, где он, чёрт возьми, может быть.

– Я так и думал.

Поскольку выбора, похоже, у него не было, Спондоллар подписывал документы, не читая. Но, заметив, что в графе «грантодатель» указано Blue Sky Partners, он нахмурился, вслух прочитал первые два слова и спросил:

– Это ещё что?

– Юрлицо, которое покупает вам дом и выплачивает содержание.

– Мою мать звали Скай. Она родилась в Аризоне – туда ты меня и отправляешь. А девичья фамилия моей бывшей жены – Блу.

– Синхроничность. Юнгианское совпадение, – сказал незнакомец.

– Какое ещё совпадение?

– Карл Юнг, знаменитый швейцарский психиатр и психолог. Он предполагал, что осмысленные совпадения показывают: коллективное сознание по крайней мере отчасти создаёт реальность. Мы вместе делаем реальность, а следствие может предшествовать причине – в таком духе.

– Звучит как куча лошадиного дерьма, – сказал Спондоллар.

– Да, не правда ли? Вот пример, который мне нравится. Эдгар Аллан По написал историю о кораблекрушении, в которой голодные моряки убили и съели юнгу по имени Ричард Паркер. Спустя пятьдесят лет произошло кораблекрушение, пугающе похожее на рассказ во всех деталях, – и голодные моряки убили и съели юнгу по имени Ричард Паркер. Сотни тысяч людей читали этот рассказ за эти пятьдесят лет и ужасались. Возможно ли как-то так, что бессознательно они приснили эту историю в ткань реальности?

Спондоллар нахмурился.

– Как, чёрт возьми, такое вообще может быть?

– Без понятия. Я не знаю механизма. Просто размышляю.

– Ты странный сукин сын.

– Да. Мне уже так говорили.

Когда незнакомец убрал фотографию и собрал подписанные документы, певчие птицы принялись славить яркие, сливочно-персиковые облака.

Пение птиц опечалило Спондоллара, потому что до него наконец дошло: в его жизни больше никогда ничего не будет таким, как прежде. В другие утра он сидел на этом дворике с пневматической винтовкой, сбивая птиц на ветках, а иногда – даже в полёте. Его оружие уничтожили вместе с домом и всем, что в нём было. Он мог купить новую пневматику, и в Аризоне тоже будут птицы, но это уже никогда не будет тем же самым.

5

Каждую ночь на протяжении трёх недель Джоанне Чейз снился «Шелест ив» – и само ранчо, и рощи деревьев, в честь которых его когда-то назвали. Хотя ни одна из этих выдумок её спящего разума не превращалась в кошмар, все они были зловещи и наполняли её предчувствием, которое держалось и после пробуждения. Сны происходили в густой ночи или в сумерках, или в лиловой дневной тени леса, что, словно вечнозелёное море, подступал к северной и восточной кромке травяной прерии, составлявшей большую часть владений.

В этих снах она всегда была ребёнком: иногда – совсем маленькой, лет шести, иногда – кажется, девяти, то есть ровно такого возраста, в котором она прожила на ранчо свой последний год. Семь ночей подряд были только деревья и маленькая Джоанна: она то бродила среди них, то спешила, пробираясь под душистыми лапами и лиственными ветвями. Шелестящие деревья, шуршащие деревья, шепчущие деревья…

Спустя неделю, когда сны не думали прекращаться, в них появились животные: огромные стаи сизых голубей, пролетающих через хвойные в последнем оранжевом свете дня; табун вапити, окружающий её, пока она идёт вместе с ними сквозь туманные сумерки. Часто вокруг неё кишела стая койотов с глазами-фонариками, под луной – отполированной жемчужиной; и хотя общее ощущение было зловещим, угрозу она чувствовала не от этих созданий, а от чего-то неизвестного – в звёздных токах глубокой, прохладной ночи.

Она не просыпалась в тревоге от этих странных картин, пока в них не вошёл медведь-гризли. Иногда она встречала его в сумеречном лесу – он высился на восемь футов, переваливаясь, шёл по просеке между деревьями, параллельно оленьей тропе, по которой следовала Джоанна. Мокрые чёрные ноздри у него раздувались – чтобы лучше уловить её запах, – а глаза мерцали золотым светом, пока он наблюдал за ней.

Ранним утром в четверг, шестого августа, в очередной сотканной из сна фантазии, когда она срывала полевые цветы на склоне холма ярдах в ста за конюшнями, а солнце – апокалиптически красный шар – балансировало на линии горизонта у неё за спиной, протяжное, живое фырканье заставило её поднять взгляд от пёстрого буйства лепестков – и увидеть, что медведь возвышается над ней в каких-нибудь пятнадцати футах. Она была маленькой девочкой, лет семи, а гризли – огромный, возможно, раз в двадцать тяжелее её, с когтями в четыре дюйма, способными убить одним взмахом. Как и при встрече с костлявыми койотами, она не боялась этого существа – не во сне; наоборот, улыбнулась ему и протянула букет. Медведь наклонил голову, словно она была чем-то необычным в его опыте, задачей, которую надо разгадать. Когда он не шагнул навстречу, она медленно пошла к нему, держа перед собой цветы. Исполин поднял голову и издал дикий звук – наполовину уханье, наполовину дребезжащий гудок, – и этот звук раскатился над равниной. Она шла дальше, её хрупкая тень скользила по траве, пока она не оказалась в нескольких шагах от чудовищной фигуры, подняла букет выше – и тогда медведь…

Джоанна проснулась, вскрикнув от испуга. Она села в постели, откинула одеяло, вскочила на ноги и застыла, дрожа.

Обычно она спала в темноте, но в последнее время оставляла дверь в ванную приоткрытой, и оттуда на красно-чёрный ковёр навахо ложилась простая геометрия бледного света. В комнате царили тени, но ни одна не была достаточно глубокой, чтобы скрыть злоумышленника.

Она спала в футболке и трусиках, под тонким покрывалом и простынёй: в комнате не было холодно. Озноб, покрывший кожу гусиной кожей, был ответом на сон, а не на температуру воздуха.

За более чем девять лет в «Шелесте ив» ей ни разу не угрожало ни одно животное – ни койот, ни медведь, ни даже одна из гремучих змей, которые там были обычным делом. Яркость этих снов и сила реакции на них не имели отношения к угрозам, которые ей приходилось переживать. И всё же, хотя гризли она видела только на фотографиях, Джоанна понимала, почему именно этот зверь – если не остальные – мог преследовать её во снах.

Часы на тумбочке показали время, которое она не хотела признавать: 2:40 ночи. Когда она окончательно выныривала из таких снов, снова заснуть уже не могла. Это будет ещё одна ночь, когда она поспит меньше пяти часов.

Телевизор не был включён. Она не знала, почему вообще подумала, что он мог бы работать.

Она натянула йога-штаны и, босиком, прошла по дому в кабинет, по пути зажигая лампы.

В эти часы потерянного сна Джоанне хотелось кофе: с корицей, добавленной в молотый порошок перед завариванием, и затем – чёрного, не потому что он нужен был, чтобы не уснуть, а потому что запах и вкус напоминали ей утро в «Шелесте ив», кухню и мать, которую она потеряла в девять лет – в том же году, когда лишилась и отца. Мать, Эмелия, пила кофе именно так, и Джоанне позволяли свою чашку уже с шести – правда, её кофе разбавляли сгущённым молоком.

Кофеварка стояла на угловом столике в кабинете. Она приготовила восемь чашек. Столько она не выпьет, но её успокаивал вид кофе в кофейнике Pyrex и аромат, который держался, пока ямайская смесь оставалась на подогреве.

За столом она включила компьютер и открыла документ под названием «Цвет никогда» – рукопись в работе. В тридцать три года, за одиннадцать лет после окончания колледжа, она написала шесть романов. Два последних стали умеренными бестселлерами. Продажи росли от книги к книге – в эпоху высокотехнологичного варварства, когда казалось, что книги могут совсем выйти из моды, а огромные поля информации, оцифрованной, но редко востребованной, скоро превратятся в кладбища некогда необходимого знания.

Она отпила кофе – тепло прогнало озноб, – но творческое начало оставалось замороженным. Пальцы не находили слов на клавиатуре. Текущий роман шёл хорошо даже тогда, когда странные сны стали ночным явлением, но с тех пор, как в них появились животные, она не продвинулась ни на шаг.

Никогда прежде Джоанна не страдала от писательского ступора. Её мучительная неспособность создавать новое подсказывала, что исключительно яркие сны могут быть либо симптомом какой-то физической проблемы – возможно, связанной с мозгом, – либо признаком психологического узла, который нужно развязать. Медленно, день за днём, она всё серьёзнее думала о том, чтобы обратиться за помощью.

Докторов и психотерапевтов она не боялась. И всё же каждый раз, когда она брала телефон, чтобы записаться к своему врачу, Джону Вонгу, сомнение быстро разрасталось в странный, срочный страх. Она была уверена: если обратиться за помощью по этому поводу, её жизнь – такая, какой она её знала, – резко изменится к худшему. Джоанна не была суеверной и не была склонна к иррациональным страхам. Сначала собственная реакция удивляла её, потом раздражала, а в последнее время начала тревожить почти так же, как сами сны.

Теперь, глядя на экран, на последнее предложение, написанное почти две недели назад, она услышала звонок настольного телефона. Немногие друзья знали номер её мобильного; домашний номер она сообщала куда более широко. Стационарные у неё были на всякий случай – потому что… ну, всё разваливается. В один день мать рядом с тобой, на следующий – мертва. Как бы надёжно ни выглядело, вся система мобильной связи уязвима для хакеров, солнечных вспышек и прочих сбоев. Линий у неё было две; вторая – с переадресацией, чтобы она не пропустила звонок редактора или агента, разговаривая по первой. Индикатор первой линии мигал настойчиво, но на дисплее светилось: АБОНЕНТ НЕИЗВЕСТЕН.

Робозвонки были бедой – хотя обычно не в три часа ночи. Она дала звонку уйти в голосовую почту, но звонивший повесил трубку, не оставив сообщения. Через полминуты зазвонила вторая линия. Опять – никакого определения. Никакого сообщения.

Зазвонил мобильный – лежал справа от компьютера. Хотя номер снова был неизвестен, Джоанне стало достаточно любопытно, и она приняла вызов.

– Алло?

Голос женщины показался смутно знакомым, но это не был голос близкой подруги.

– Джимми Два Глаза. Ты его помнишь?

– Нет. Кто это?

– Тебе было шесть, а Джимми Два Глаза – девять.

– Я не знаю его. Чего вы хотите?

– Теперь, когда ты услышала его имя, ты скоро вспомнишь.

– Кто вы?

– Мне нужна твоя помощь.

Эти четыре слова прозвучали не как эмоциональная мольба, а как простая констатация. Звонившая говорила так же спокойно, как человек, отвечающий на опрос о предпочтениях стирального порошка, даже когда добавила:

– Я не знаю, к кому ещё обратиться. Только к тебе, Джоджо.

В детстве Джоджо было прозвищем, которое дала ей мать. Кем бы ни была эта женщина, это была не Эмелия. Мёртвые не звонят с Того Света.

Это был век мошенников, дураков, проходимцев и хакеров. Джоанне хватало встреч с ними. На обманщиков у неё не было терпения. И всё же странность звонка почему-то казалась связанной со снами, которые в последнее время мучили её. Поэтому вместо того, чтобы сразу повесить трубку, она снова спросила:

– Кто вы?

Звонившая, всё так же буднично, сказала:

– Я в тёмном месте, Джоджо.

– И где это?

– Это темнота в голове.

– Да? Ладно. Но откуда вы звоните?

– Ты знаешь.

– Откуда мне знать?

– Ты знаешь.

– Я не собираюсь играть в эту странную игру. Скажите, кто вы, или звоните 911.

– Только ты можешь мне помочь, Джоджо.

Джоанна оборвала вызов. Рука дрожала. Озноб, с которым она проснулась, вернулся.

Она пересекла комнату к угловому столику и налила ещё кофе. Стояла там, держа кружку обеими руками, и пила горячий напиток.

Она не знала никого по имени – или по прозвищу – Джимми Два Глаза. Но когда прошептала это имя в пар, поднимающийся над кофе, озноб, который её тревожил, усилился и прошёл по позвоночнику от основания черепа до копчика.

Откуда вы звоните?

Ты знаешь.

Откуда мне знать?

Ты знаешь.

И вдруг, с новым прозрением, она стала оглядывать комнату – ту самую, в которой жила двенадцать лет. Пёстрый ковёр навахо словно парил над бледно-золотым кленовым полом, и узор на нём казался наполненным мистическим смыслом. У стены стоял декоративно расписанный колониальный trastero с распахнутыми дверцами; полки были заставлены предметами народного искусства: керамикой пуэбло; затейливыми жестяными рамками с чёрно-белыми фотографиями старого Санта-Фе; bulto – фигуркой Младенца Христа, вырезанной из хлопкового дерева, покрытой тонким слоем гипса и раскрашенной Луисом Тапиа. Два удобных кожаных кресла были укрыты бахромчатыми пледами Pendleton – мягкие бежевые, красные и синие узоры.

Она не просто обставила этот дом; она курировала его содержимое, словно это была многокомнатная музейная инсталляция. Она думала, что собирает свою версию стиля Санта-Фе, отражающую этот легендарный город, который она любила. Теперь она поняла, что получился деревенский, но утончённый интерьер, который в какой-то мере можно встретить и за пределами Нью-Мексико; что он, в сущности, не редкость в скромных сельских домах хоть в Вайоминге, хоть в Монтане – в тех местах Настоящего Запада, которые ещё не так полностью уступили современности, как Новый Запад по ту сторону Скалистых гор.

Она поняла также – и с ещё большим изумлением, – что окружила себя вещами, напоминающими об обстановке каменного дома в «Шелесте ив», где она прожила первые девять лет и четыре месяца своей жизни.

Хотя она покинула ранчо двадцать четыре года назад и её детские воспоминания отчасти затуманила пыль времени, ей казалось невероятным – необъяснимым, – что до этой минуты она не распознала влияние «Шелеста ив» в доме, который создала для себя. Казалось, будто она подсознательно подавляла воспоминания об этом месте – возможно, в защиту от душевной боли, связанной с трагедиями, случившимися там.

Любимым видом упражнений у её матери была гребля: она выводила на озеро Сапфир небольшой ялик, который был виден из их дома. Почти каждое утро она выходила на воду на рассвете – и однажды не вернулась. Озеро площадью шестьсот акров местами было глубиной до трёхсот футов, но властям не пришлось протаскивать его кошками в поисках тела: её вынесло на галечный пляж, в тень хлопковых деревьев. Окружной коронер решил, что она, должно быть, качнула лодку и выпала за борт, а падая ударилась головой о планшир, и утонула без сознания.

После смерти матери и, двумя неделями позже, гибели отца, Сэмюэла, Джоанна уехала жить на двенадцать лет к незамужней сестре матери, Кэтрин, в Санта-Фе, в своего рода викторианский дом, набитый тяжёлой мебелью и безделушками – место, которое кому-то могло бы показаться оскорблением для изящных строений в стиле пуэбло, во многом определяющих облик легендарного города. Вскоре после окончания колледжа Святого Иоанна Джоанна получила доступ к содержимому траста, куда входили и выплаты по страховке на жизнь матери. Она купила нынешний дом, обставила его и жила экономно, пока попытка сделать карьеру писательницы не начала приносить плоды.

Она не могла понять, как один загадочный звонок безымянной женщины вернул цвет поблёкшим воспоминаниям о «Шелесте ив», но, возможно, не было случайностью и то, что после недавних снов прозвучала тихая просьба о помощи.

Что это могло значить? Что сны кто-то каким-то образом внушал? Как? С помощью наркотиков? Абсурд. Она не писала параноидальную беллетристику. Она не торговала теориями заговора, которые, словно серия цунами, прокатывались по интернету. Конечно же, совпадение по времени – всего лишь совпадение, никак не связанное со снами.

Только ты можешь мне помочь, Джоджо.

Откуда вы звоните?

Ты знаешь.

Откуда мне знать?

Ты знаешь.

И всё же, конечно, Джоанна знала. Неизвестная женщина звонила из «Шелеста ив» – или дала это понять.

Но это место осталось в прошлом Джоанны – двадцать четыре года назад, – и она ни в каком смысле никому в Монтане ничем не была обязана. Никто там не мог оказаться в ситуации, которую могла разрешить только она.

Она поставила кружку. Прошла по дому кругом, поражаясь – и всё сильнее чувствуя неловкость – тому, как много предметов отзывается эхом вещей из дома на ранчо за тысячу двести миль и четверть века отсюда, по крайней мере – таким он теперь ей помнился.

Если она подавила и другие воспоминания – какое-то событие или отношения, которые объясняли бы этот звонок, – значит, подавила не просто так. Как бы ни изводило её воображение яркими теориями, ей стоило бы сопротивляться соблазну искать объяснение. При всей своей природной красоте ранчо сделало её сиротой. Вряд ли это было место светлых обещаний для её будущего.

И всё же что-то в годах, проведённых в «Шелесте ив», должно было породить непонятную ностальгию: иначе она не сделала бы этот дом в Санта-Фе отражением того, что был в Монтане.

Она часто сопровождала мать в ялике и радовалась этим выходам на воду. Однако, даже несмотря на то, что ей не пришлось увидеть раздувшийся труп Эмелии, после этого озеро казалось ей загрязнённым и нездоровым.

Не видела она и тела отца – двумя неделями позже, – но ужас его смерти окончательно лишил ранчо всякого очарования. Сэмюэл поехал кататься на Спирите, своём любимом коне. Считалось, что они либо наткнулись на медведицу с медвежонком, либо на полуголодного зверя; испуганный жеребец сбросил всадника и умчался, а медведь загнал Сэмюэла. Только свирепые когти гризли могли оставить такие страшные раны; только голодный медведь весом в восемьсот фунтов мог сожрать так много добычи.

Были веские причины никогда не возвращаться в «Шелест ив». И всё же странная тоска по Монтане накрыла её, когда она вернулась в кабинет и стояла, глядя на ковёр навахо.

Зазвонил настольный телефон. Первая линия.

– Нет, – сказала Джоанна.

Когда звонок ушёл в голосовую почту, звонивший отключился.

Взвизгнула вторая линия. И снова – никакого сообщения. Тогда звонивший переключился на мобильный.

Она подняла кружку, которую раньше отставила. Кофе был холодным. Она подлила горячего из кофейника Pyrex.

Она подошла к окну и раздвинула шторы. За ним был внутренний дворик, окружённый стенами из штукатурки. В лунном волшебстве разные кактусы – одни высокие, другие приземистые – словно обрели животную жизнь: стояли или припадали в засаде, безглазые часовые; одни – с несколькими головами, другие – с множеством конечностей, их лица, подмороженные лунным светом, были невозмутимы, тела – колючие и игольчатые.

Закрыв шторы, она села за стол и уставилась на экран, на последнее предложение, которое написала: Разум опасен без здравого смысла, но здравому смыслу никогда не научиться тем, кого воспитали в самоуверенности, кто лишён смирения – чтобы верить своей интуиции и доверять ей.

Каждый раз, читая эти слова, она знала: это правда. Но она также чувствовала, что в этом утверждении чего-то не хватает.

Неохотно – или, возможно, вовсе не неохотно – она взяла мобильный и увидела, что на этот раз звонившая оставила сообщение.

Голос был тем же – женщины, с которой она говорила раньше; и всё так же странно спокойным, если учесть сказанное.

– Я мысленно в тёмном месте. Я потерялась. Я опасна для себя и для других. Только ты можешь мне помочь, Джоджо. Пожалуйста, приезжай и помоги мне.

6

Ночь в Монтане тиха, если не считать редких перекличек койотов, вопрошающих криков сов и визга какой-то ночной птицы, не поддающейся определению, – словно эти создания оплакивают судьбу Земли.

Звёзды горят, приближая тепловую смерть Вселенной – через сколько бы там ни было миллиардов лет, – и мёртвая луна льёт холодный свет на тёмные строения, свидетельствующие о безумии человеческого рода.

Эшер Оптайм идёт по главной – и единственной – улице, наслаждаясь прохладным чистым воздухом. Он упивается здешним покоем и жалеет лишь о том, что позже неизбежно начнутся крики, пусть и ненадолго.

Обычно в этот час он не бодрствует. Обычно он спит с полуночи до рассвета – крепко, как нерождённый в утробе. Его захватывающие сны разворачиваются в трёхмерных, постоянно меняющихся версиях произведений Марселя Дюшана, Жоана Миро, Роберта Раушенберга и других. Во сне эти художники-деконструкторы вырывают из него, отрезают от него, стирают в нём части его самого – до тех пор, пока ему не начинает казаться, что он перестанет существовать ещё до того, как проснётся. Это приятное ожидание всякий раз оказывается обманутым, потому что каждый сон заканчивается, и всё же какая-то часть его остаётся: одна рука, ползущая мимо тяжёлой двери, обрамлённой кирпичной кладкой; один скорбящий глаз, плывущий в пустоте, где в темноте лает собака; обломки его лица, дрейфующие в поле цвета. Этой ночью он не будет спать и видеть сны, потому что сегодня его роль – стать художником, который стирает смысл жизни, жизни двадцативосьмилетней женщины по имени Офелия Пул.

Пять месяцев назад, за неделю до своего сорок второго дня рождения, Эшер нашёл дорогу в никуда – дорогу, которая привела его ко всему, чего он хотел.

В Монтане прерии кажутся бесконечными, а долины раскидываются так широко, как равнины. Необъятные леса здесь настолько первобытны, что легко поверить: существа, считающиеся вымершими уже многие тысячи тысячелетий, всё ещё живут в этих густо заросших и глубоко затенённых чащах. Высокие, зубчатые горы – грозные бастионы, и, силуэтом на кровавом закате, они могли бы быть твердынями злого королевства из фэнтези; а ущелья проваливаются в глубины, где скапливается туман – словно скрывая проходы к тайным цивилизациям под земной корой.

Если говорить человеческими мерками, Монтана предлагает столько одиноких мест, что их не сосчитать; в некоторых когда-то жили люди – смелые, с надеждами и планами. Они приходили за золотом, находили его, истощали жилы; приходили за серебром; приходили за медью в шахты, уже выработанные по серебру. Они строили маленькие поселения, которые, как им казалось, вырастут в узлы торговли и перевозок; некоторые выросли, многие – нет. На территории в сто сорок семь тысяч квадратных миль одни из самых одиноких мест находятся не там, где дальше всего от любых следов цивилизации, а там, где мужчины и женщины надеялись обрести будущее – прежде чем им пришлось посмотреть правде в глаза и оставить то, что они построили.

Из нескольких удалённых поселений, которые Эшер Оптайм нашёл и обследовал за месяцы подготовки к новой жизни, это – самое подходящее для его цели. Дорога из утрамбованной земли и дроблёного сланца обрывается в лугу, где десятилетия назад высокий земляной гребень на западе – возможно, ослабленный проливными дождями и сдвинутый с места сейсмическими толчками – обрушился и похоронил подъезд к заброшенному городку под тысячами тонн грунта. Там, где колея продолжается через лес, её скрывают поколения подлеска, и распознать её способен только натренированный глаз. Лишь упорный искатель на Land Rover с усиленными шинами сумеет пройти по следу через три мили густого, спускающегося вниз леса – к сотне и более чистых акров у стремительной реки, куда когда-то пришли неизвестные, но крепкие поселенцы с какой-то целью, которую он не в состоянии подтвердить.

Из пятидесяти шести зданий только двадцать два полностью обрушились или пришли в такие руины, что входить в них опасно. Те, что уцелели, – в основном простые, разлагающиеся дома. Самое большое строение могло быть небольшой лесопилкой, хотя всё оборудование и внутренние элементы, которые позволили бы точно определить назначение, были в своё время вывезены и исчезли.

Насколько он сумел установить, первые жители заявили права на эту землю примерно в 1860 году. Поселение, которое так и не получило официального статуса города, было оставлено последними жителями в конце 1890-х. Эшер не может не впечатлиться качеством их каменной кладки и плотницкой работы: будь их мастерство хоть немного хуже – не стояло бы вообще ничего. Они использовали местный камень и тяжёлые брёвна, соединяя их безупречной вязкой. Во всём, что они строили, заметна преданность делу – и он задаётся вопросом, не были ли они членами какой-нибудь религиозной секты.

У въезда в поселение он обнаружил выветренную доску, замурованную в лицевую сторону каменного постамента. В дереве были выжжены семь букв. Он считает, что это название места: Зиппора. В один из выездов за припасами в ближайший городок – более чем в тринадцати милях отсюда – он разыскал это слово и узнал, что так звали жену Моисея. Это открытие, вместе с тем, что самое внушительное здание в поселении – каменная церковь, похоже, подтверждает его догадку.

Однако здесь есть и салун – и во время его первого обхода он пел множеством голосов, когда ветер был силён и просеивался сквозь щели, прежде чем Эшер занялся ремонтом. Зачем городку религиозных людей понадобилось бы одобрять такое гнездо порока? Этот вопрос забавляет Эшера, хотя он не тратит на него ни минуты. Он не удивлён, что поселенцы были лицемерами: по его мнению, все люди – лицемеры, он один – исключение.

Город-призрак.

Такое место не только способствует делу, которое он намерен совершить, но и обладает правильной символикой. Его цель – сделать так, чтобы Земля от полюса до полюса превратилась в собрание городов-призраков и городов-призраков покрупнее, в планету, где ни одно человеческое присутствие не нарушает покой ни одного континента и не выходит ни под одним парусом ни в одно море.

Здесь, в этом месте, начнётся конец.

Нет. Конец уже начался. Четверо мертвы, и ещё одна ждёт смерти.

Пройдя улицу до конца, Эшер возвращается к салуну – он в самом сердце поселения. Выветренные стены из древесины, посеребрённой временем, мягко светятся отражённым лунным сиянием, и здание кажется серым призраком. Большинство окон выбито и изнутри заколочено досками; другие затянуты пылью, словно глаза, помутневшие от катаракты.

Найдя Зиппору второго апреля, Эшер целый месяц возил сюда припасы и приводил салун в порядок, готовя его к грядущей зиме. Тридцать четыре большие тубы герметика, несколько рулонов утеплителя и множество листов пластика – и он изгнал ветер, который десятилетиями гулял здесь беспрепятственно. Он установил чугунную буржуйку, чтобы было тепло, и бензопилой нарезал запас дров из сухостоя в лесу.

Снаружи салун выглядит так же, как в первый день, когда он на него наткнулся. Внутри – скромное, но уютное жилое пространство: кресло и пуфик. Два прямоспинных стула стоят у простого стола из досок, который он сделал сам; за этим столом он может есть и каждый день часами писать манифест, который изменит мир и положит конец человеческой истории.

Офелия будет там, где он её оставил: сидеть на полу, руки стянуты впереди пластиковыми стяжками. На шее – цепь с навесным замком; она приковывает её к стойке в стене.

Он поднимается на две ступеньки широкой веранды. Подходя к входной двери, он ожидает услышать тихие всхлипы Офелии. Рано или поздно они все начинают плакать – мужчины так же, как женщины. Если когда-нибудь Эшер похитит других, кто постарается встретить судьбу без слёз, с мужеством, он применит любые методы, какие потребуются, чтобы сломить их решимость. Они не должны идти к смерти с иллюзией, будто смерть что-то значит. Он намерен заставить их понять: они – ничто, и они не значат ничего. Ему нужно, чтобы они умерли дважды – сначала пережили смерть духа, и лишь затем смерть тела. Этим путём должно пройти всё человечество, чтобы будущее, описанное в его манифесте, стало явью.

Эта сука Офелия ещё не плачет.

Он открывает дверь.