Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

84

Джимми был мокрый, продрогший и такой уставший – там, в мире, один. Буря и ночь и мир – всё такое большое, а Джимми такой маленький.

И всё-таки, когда в окнах горел свет и Джоджо ждала, Джимми не боялся. Джоджо поможет ему. Когда Нечто будет не в Джимми, Джоджо снова будет его любить, и он не будет один.

Грузовик, тёмный на дороге, был неправильный. Джимми чувствовал, что он неправильный, и остановился, и смотрел на грузовик, но тот просто стоял там, в дожде и тьме. Грузовик ничего не делал, но всё равно был неправильный.

Джимми знал: Джоджо рядом, уже ближе, и ему нужно прийти к ней и сказать ей то, что он знал, пока не стало Чёртовски Слишком Поздно. Поэтому он сошёл с дороги и пошёл в обход грузовика.

Там, где должна была быть дверь, двери не было; там, где кто-то должен был быть внутри, внутри никого не было; но потом он нашёл кого-то на твёрдой дороге перед грузовиком. Человека, спавшего на твёрдой дороге.

Джимми стоял и смотрел, как человек спит. Ничего не происходило. Человек не просыпался.

Джимми присел на корточки в темноте, чтобы разглядеть получше. Было трудно видеть. Но человек не спал. Один его глаз был открыт. Другого глаза не было. Человек был ранен. Плохо ранен.

Человек не был похож на других людей. Он был похож на Джимми, только хуже: части лица были не там, где должны быть части лица.

Джимми никогда не понимал сразу. Ему нужно было время, чтобы понимать. Но теперь он понял это сразу: человек ушёл к Богу, и это сделало с ним Нечто.

Нечто вышло из озера и было в ночи.

Теперь Джимми наконец-то боялся. Очень боялся.

Он посмотрел на чёрное озеро. Он посмотрел на дом. Он посмотрел назад, туда, откуда пришёл.

Он поднял глаза. Небо было большое, тёмное и мокрое.

Свет в небе теперь был далеко, и грохот был далеко. Он услышал в небе что-то ещё. Или, может, услышал. Он не был уверен.

Он обошёл раненого человека и пошёл к дому, где Джоджо ждала в свете.

Часть пятая

Восстановление

Тысячами случайных встреч и несчётными совпадениями люди сводятся вместе, чтобы спасти жизнь, спасти нацию, спасти мир.

– Ганеш Патель

85

Ночь – пейзаж сна, в котором единственный свет там, где абсолютная тьма уступает просто тьме, а очертания вещей различимы лишь оттенками серого.

Оставив Land Rover далеко в яблоневом саду, Эшер Оптайм занял позицию в первом ряду, под ветвями, увешанными яблоками, которым ещё месяц, а то и больше до спелости. Смысла приседать за деревом, используя его как укрытие, нет. В беззвёздной тьме, дополнительно скрытый дождевыми занавесями, в чёрных непромокаемых штанах и чёрном дождевике он сливается с ночью так, словно сам является Смертью – в просторной мантии и капюшоне. Он смотрит на озеро, которое в этом мраке кажется пустотой, разве что плеск воды угадывается по ритмичному движению вдоль бледного берега. За озером поднимается склон, по которому сука и мальчишка пойдут, когда выйдут из леса в конце оленьей тропы. Трава, выжженная летним солнцем, делает сушу чуть менее тёмной, чем вода; беглецы будут заметнее, когда начнут спускаться, – но Эшеру всё равно нужно быть настороже.

Из-за того, что видно плохо, остальные чувства обостряются. Ночь пахнет озоном, оставшимся после молний, ушедших на восток, озоном и мокрой корой, и размокшей землёй под травой. Дождь говорит многими голосами: шипит, проходя сквозь полог нежных листьев; стучит доробью по ветвям, словно семена в десятках маракасов; тихо барабанит по траве…

Новый запах и странный звук приходят к нему одновременно: слабый горьковатый аромат, похожий на уксус, и едва слышное мурлыканье. Запах не меняется, но когда он откидывает капюшон, чтобы лучше слышать, звук исчезает. Нет, не совсем так. Если он специально прислушивается, это мурлыканье кажется скорее не звуком, а давлением, которое он ощущает в ушах, словно водолаз под несколькими саженями воды; дышать становится чуть труднее, и на сердце ложится тяжесть – как будто он лежит, придавленный толстой книгой.

Его охватывает странная уверенность, будто над яблонями висит предмет немалого веса. Он запрокидывает голову, всматривается вверх. Даже если там что-то и есть – хотя нет, потому что что бы это могло быть? – сквозь ветви он ничего не разглядит. Но ощущение не проходит, и он решает подняться и пройти между деревьями, где, возможно, удастся что-нибудь увидеть…

… и тут к нему обращается присутствие – не из ветра и дождя, а прямо у него в голове. Голос негромкий, но полный силы и власти, – голос его отца, Тёрнера Оптайма, кардиолога и хирурга. «Твой час настал. Всё, что ты предвидел, вскоре свершится. Твоя благородная жертва – отказ от собственного семени и от семьи, которую ты мог бы породить, – теперь приносит именно тот плод, к которому ты по праву стремился: искоренение твоего вида на Земле». Эшер понимает: это не отец. Неведомая сила предпочла говорить с ним голосом Тёрнера Оптайма – чтобы вторжение казалось менее тревожным, чтобы смягчить его, проводя через это откровение. «На орбитальных платформах появились новые страшные системы оружия – их создавали для защиты одной нации от другой, но я оберну каждую систему против страны, что её построила, и против всех остальных. Кроме того, они думают, что их ядерные ракеты невозможно взломать и запустить, потому что у них нет соединения с интернетом, – но я подниму их в воздух, тысячи сразу. Земля оправится за несколько столетий, но не останется ни одного человека, чтобы воскресить вид: я доведу последних до полного исчезновения». Уверенность, с которой говорит этот голос, пьяняще возбуждает. Так, должно быть, чувствовал себя Моисей, услышав голос Бога. Конечно, Эшер, навеки избавленный от невежества чередой мудрых наставников, знает, что Моисей – всего лишь мифологическая фигура, а Бога не существует, – но сравнение всё равно уместно. Он пытается ответить присутствию, обрушившемуся на него, пытается подняться на ноги – но не владеет своим телом. При иных обстоятельствах это могло бы его напугать, но голос успокаивает, убаюкивает. «Замри, сын мой. Замри и слушай. Замри и учись. Замри и знай».

Эшер так и остаётся сидеть, прислонившись спиной к яблоне, лицом к озеру, и видит три медленных пульсации синего света, идущие из глубин – быть может, со дна, в сотнях футов под поверхностью. После третьего яркого толчка тьма снова набухает внутри воды. К Эшеру обращается новый голос, и этот голос он тоже узнаёт. Ксанфус Толлер, основатель Движения восстановления, заявляет: «Человечество порабощает саму планету, грабит её дары, выдирает и разрывает недра ради полезных ископаемых, безжалостно бурит её плоть ради зла, именуемого нефтью, крадёт свет солнца и силу ветра, чтобы питать города – выгребные ямы насилия, жадности и похоти. Человечество – ненасытная, миллиардоголовая гидра ненависти. Эта группировка ненавидит ту, а та ненавидит эту ещё яростнее. Когда-то человечество жило миллиардами на Марсе, многими миллионами – на Луне, и ты видишь, какое разорение оно принесло тем мирам, которые теперь бесплодны, безвоздушны и мрачны. Единственная надежда Земли – чтобы мы душили своих младенцев, плодились без семени и вымирали».

Теперь присутствие заговорило хрипловатым, соблазнительным голосом знаменитой актрисы, отстаивавшей права рек и гор, лугов и лесов, рыб и зябликов, гадюк и вирусов. «Эшер Оптайм, ты и я мечтаем о дне, когда этот осквернённый мир вновь станет нетронутой парковой землёй – местом, свободным от конкуренции и жадности. Мы жили с меланхолической мыслью, что наше видение не сможет осуществиться ещё столетие-другое, а то и дольше. Но я пришло сообщить тебе: лекарство от чумы по имени «человечество» начнёт действовать этой ночью. Через три месяца, возможно раньше, не останется ни одного из нас – даже в самых отдалённых пещерах и тайных убежищах. Мы будем полностью вычищены с Земли, и она начнёт исцеляться».

После этого Присутствие больше не нуждается в словах. Не позволяя ему сдвинуться ни на дюйм, оно отправляет Эшера в психическое путешествие: выдёргивает из сада, швыряет в озеро, тянет всё ниже и ниже сквозь сотни футов воды, проводит его сущность ещё через двести футов ила – в синюю область корабля, который тысячелетия назад сформировал озеро и расколол коренную породу, в которую улёгся, чтобы ждать созревания человечества и дня, когда контакт не травмирует вид и окажется наиболее выгодным создателям корабля. Его закручивает в истории огромного судна и цивилизации, построившей его; сведения прошивают его, как яростные всплески космического излучения. Его швыряет, хлещет, мотает по ярмарочной аллее биологических и технологических чудес – далеко за пределами всего, что когда-либо могли вообразить самые эксцентричные футурологи Земли; и хотя эта поездка захватывает, она же и пугает до ужаса. Эта цивилизация, процветающая в далёкой от Земли галактике, – карнавал восторгов и ужасов, брэдберианское теневое представление, которое ставит шатры в городишке вроде Гринтауна и не сворачивается, пока не унесёт с собой довольное число местных душ. Порой Эшер Оптайм безуспешно пытается закричать – не так, как кричит человек на «американских горках», а так, как кричит человек, падающий в шестерни гигантской машины, что перемелет его кости в муку, а плоть – в кашицу.

И вдруг он снова в своём теле, в саду, спиной к яблоне, дрожащий и потрясённый – не из-за холода, а потому, что увидел: мощь корабля под озером способна в значительной мере стереть цивилизацию за одну ночь и что после каких-нибудь нескольких месяцев послеармагеддонной зачистки не останется ни мужчины, ни женщины, ни ребёнка, чтобы помнить, что такой вид вообще существовал. Это именно то, чего хочет Эшер, – то, что, по его убеждению, нужно этой раненой планете. Чтобы доказать свою непоколебимую преданность Восстановлению, он оскопил себя, разошёлся с Ксанфусом Толлером, обосновался в Зиппоре и начал пополнять завещательный некрополь. Но он никогда не думал, что столь грандиозный геноцид можно осуществить так быстро! Он полагал, у него будет время закончить манифест, которому ещё сотни страниц до завершения; время собрать вокруг себя восхищённых и преданных апостолов, которые помогут ему построить движение куда более масштабное, чем то, чего добился Толлер. Он ожидал, что станет широко известен благодаря принесённой жертве, гению своего письма, лидерским качествам, бескорыстному служению планете. Он воображал, что, если фортуна улыбнётся ему, он проживёт достаточно долго, чтобы увидеть, как миллиарды гибнут от вирусов, созданных в лабораториях, от искусно сконструированных голодоморов и других тщательно рассчитанных причин – пока не настанет день, когда его апостолы отравят себя и он останется один в мире. Ему хочется быть последним на Земле, быть тем, чей манифест убедительнее всех доказывает, что у жизни нет смысла; стоять на холме под большим тёмным небом, мечтая о далёком времени – быть может, через миллиард лет, – когда погаснут звёзды и Вселенная станет холодной во всех уголках – но только не уже в этот День благодарения!

Этот пришелец, чёрт бы его побрал, этот грёбаный нелегальный инопланетный иммигрант, в своей дурацкой спешке уничтожить человечество, отнимает у Эшера Оптайма всю славу его крестового похода. Это так несправедливо. За все свои прегрешения порочное человечество должно пройти долгую и ужасную муку – замедленный крах цивилизации, десятилетия болезней, голода и насилия, – в искупление за осквернение планеты. Эшеру суждено быть свидетелем этого искупления. Он не станет простым винтиком в машине геноцида, не позволит использовать себя как орудие, когда его право – быть тем, кто использует других.

Он поднимается на ноги – но не по собственной воле. Дёргано выпрямляется, словно марионетка, которой управляет кукловод. Он пытается крикнуть – в ярости и бунте, – но сейчас ему не разрешено иметь голос.

Присутствие снова говорит у него в голове: «Каким тяжёлым разочарованием ты оказался. День за днём, деля с тобой каждую мысль, ты убеждал меня в правоте твоего дела, подтверждал то, что я чувствовал с тех пор, как наблюдал за туземными племенами, веками порабощавшими и убивавшими друг друга, а затем – как европейцы явились с более совершенным оружием. Ты заставил меня увидеть достоинство исчезновения вашего вида. Но больше того – куда больше – ты заставил меня жаждать времени, когда небо станет тёмным, а Вселенная – холодной от края до края. Я присоединился к тебе как твой первый апостол, остановив программу, которая позволила бы Пробуждение, над которым я имел власть, – и тем самым освободив себя от запретов, ограничивавших мои полномочия. Но теперь ясно: твой крестовый поход – не о служении планете и не о том, чтобы положить конец неправильно созданной Вселенной. Он – о твоих амбициях, твоей гордыне, твоём эго и твоём садизме. Но почему бы этому и не быть? Ты ведь всего лишь человек. Значит, мне остаётся сделать то, что должно быть сделано быстро, – начать конец всего, что так красноречиво оправдывает твой манифест».

Обитая в теле, которым он больше не управляет, Эшер отворачивается от озера и идёт между деревьями к далёкому дому. Его поражает: из всех мест, где он мог бы искать идеальную изоляцию, он выбрал Зиппору – на столь интимном расстоянии от укрытого корабля, населённого существом, способным читать его мысли. Это невероятное совпадение намекает на скрытые узоры человеческого опыта, на структуру, лежащую под реальностью и подразумевающую смысл, – и это ещё сильнее бесит его.

Присутствие сообщает ему: «Мы начнём с Джоанны Чейз. Когда-то она была невинна, но она отказалась от своей невинности. В детстве она дала мне единственную настоящую надежду, которую я испытывал в этой миссии: что среди твоего вида могут остаться те, чьи намерения будут чисты. В наказание за то, что ты есть, тебе не позволят сломить её дух или отнять у неё жизнь. Ты лишь будешь стоять и смотреть, пока я разберусь с ней, – свидетелем твоего вопиющего провала».

Эшер представляет, что именно так чувствовали себя обречённые, когда он отводил их в церковь и запирал там, где они могли чуять, как их будущее поднимается сквозь половицы из завещательного некрополя. Но они заслужили участь, которую он на них наложил, – а он уж точно не заслужил того, к чему его сейчас ведут. Их бы сразило осознание, что они – не более чем мор, грязные паразиты, чьи жизни ничего не значат; а он возмущён несправедливостью приговора, вынесенного ему. Он не позволит унизить себя и задавить, как животное. Не позволит.

Ветер воет, дождь шипит, и, когда последние яблони остаются позади, Эшер снова улавливает уксусный запах и ощущает мурлыканье, которое скорее давление, чем звук. Он поднимает голову; то, что завладело им, не мешает ему поднять голову, – и он видит над собой предмет немалого веса, парящий, как мог бы парить воздушный шар, – предмет настолько чудовищного вида, что он может быть только из другого мира, куда более странного, чем Земля. Эшер знает – потому что ему позволяют знать, – что это убьёт женщину, имя которой он услышал лишь минуту назад, Джоанну Чейз, а потом убьёт его, после чего начнётся убийство всего человечества.

86

Кенни Дитл съехал на чёрном Suburban наполовину с проезда, поравнялся с пикапом Ford и остановился. Прищурившись и глядя в боковое стекло водительской двери, он увидел тело на асфальте – и счёл это предзнаменованием, что, если он переживёт эту ночь, ему стоит сменить профессию. Больше никакого белошляпного хакинга. Больше никаких игр в детектива. Работа с низким коэффициентом насилия. Составлять букеты. Открыть пекарню. У него были задатки преподавателя танцев.

Ли Энн тоже увидела человека на асфальте.

– Похоже, ему нужна помощь, – сказала она с заднего сиденья и открыла дверь.

– Закрой. Сиди здесь, – предупредил Кенни. В боковом свете фар он, очевидно, видел жертву лучше, чем она. – Он уже совсем мёртв.

– Ты уверен? – спросил Ганеш, потому что со своего места – сквозь дождь, струившийся по лобовому стеклу, и между щётками, которые быстро сметали воду, – он не мог разглядеть вообще ничего.

– Ага, – сказал Кенни. – Похоже, ему голову вывернули наизнанку или что-то в этом роде.

– Живописно, – сказала Ли Энн, захлопывая дверь. – Может, нам стоит оказаться где-нибудь ещё.

– Я за Флориду, – сказал Кенни, молясь, чтобы люди на заслоне уже понимали, что нужно спешить на выручку, и чтобы они не были всё ещё в двенадцати милях отсюда.

– Если оно уже началось, – сказал Ганеш, – а труп намекает, что началось, – нам не дадут развернуться и уехать. Вези нас к дому.

Плавно тронув Suburban вперёд, Кенни сказал:

– У меня нет пистолета или чего-нибудь такого.

– У меня тоже, – сказала Ли Энн. – Только шесть лет каратэ.

– У меня есть пистолет, – сказал Ганеш. – Но в этой ситуации от него не будет никакого толку.

– Так что же это за ситуация? – поинтересовался Кенни.

– Плачевная, – сказал Ганеш.

Кенни, бросив взгляд в зеркало заднего вида, чтобы увидеть Ли Энн, сказал:

– Шесть лет каратэ – это всерьёз?

– Всерьёз.

Когда они миновали ивы, Ганеш сказал:

– Быстро, Кенни: с подъездной дорожки, через двор. Поближе к парадной двери. Не хочу, чтобы мой костюм промок.

Резко вывернув вправо и прибавив скорость, Кенни решил, что Ганеша тревожит не столько дождь, сколько что-то другое в ночи.

– Всерьёз? – снова спросил он Ли Энн.

– Я могла бы завязать тебя узлом.

– Ты уже это сделала, – сказал он и подумал: Господи, только не дай мне умереть как раз тогда, когда у меня впервые в жизни появилось больше причин жить, чем когда бы то ни было.

Колёса месили газон, швыряя позади комья выдранной травы и прорезая колеи в размокшей от бури земле. Он взял ближе к веранде, чем собирался. Suburban дёрнулся и въехал на первую из четырёх ступеней, и Кенни поморщился, когда камень, посаженный на раствор, заскрёб по днищу. Он вдавил тормоз, и машина, содрогнувшись и качнувшись, остановилась – перекосившись на самой нижней ступени.

Большие окна были сплошными листами тёплого света. Дом выглядел приветливо, ничуть не похожим на бойню, хотя именно к этому его воображение и готовилось.

87

Хотя у Артимис Селены не было интуиции и хотя инопланетный корабль был надёжно укрыт глубоко под землёй, она сумела вне всяких сомнений установить, где он находится. Теперь ей нужно было связаться с дорогим Ганешем, сообщить о своей находке и попросить у него указаний. Полномочий действовать самостоятельно у неё не было.

Когда она попыталась дозвониться Ганешу по его смартфону, выяснилось, что связь отсутствует как раз в той части Монтаны, где он должен находиться в этот самый момент. Лиам О’Хара профинансировал там, в этом глухом округе, сотовые вышки; если в эту самую судьбоносную ночь они не работали, логика подсказывала, что их намеренно вывели из строя.

Имея доступ ко всем компьютерным системам страны – да что там, мира, – Артимис вошла в сотовую сеть Verizon, оператора связи для проекта «Оливо». Благодаря этому через кооперативное соглашение, позволявшее их клиентам получать универсальное обслуживание, она получила доступ ко всем операторам связи и владельцам сотовых вышек в Соединённых Штатах, выявила отключённые вышки в Монтане, проанализировала проблему и устранила её, восстановив связь. На это ушло сорок девять секунд.

88

Уайатт и Джоанна вскочили со своих стульев, когда Suburban вырвался из ночи, будто прорвавшись сквозь мембрану между этим миром и другим. Он с рёвом взлетел на ступени веранды и остановился – и в тот же миг, как погасли фары, распахнулись двери.

Кенни Дитл выкарабкался с водительского места; какая-то незнакомая Уайатту женщина вышла из задней двери; а Ганеш Патель – в своём фирменном белом костюме – обогнул машину спереди, и в эту минуту казался выше и внушительнее, чем когда бы то ни было.

Уайатт, удивлённый подкреплением и надеясь, что на этом оно не заканчивается, сказал:

– Я их знаю. Кавалерия прибыла.

Джоанна нахмурилась.

– Не похоже.

Уайатт отпер дверь.

– Внешность обманчива.

Первым через порог шагнул Кенни.

– Эй, ты не умер.

– Мы над этим работаем.

Сразу за Кенни вошла женщина – почти как видение, – а затем Ганеш; из всей гаммы красок он обычно позволял себе лишь красные кеды.

New York Times как-то назвала его «мэншем из Мумбаи» – хотя Ганеш родился в Калифорнии у родителей, приехавших из Индии. Он посмотрел на пистолет в руке Уайатта и поморщился.

– Полезно примерно как хлебная палочка.

Уайатт убрал пистолет в кобуру.

– Это место под контролем – я не прикалываюсь – инопланетянина с невероятной силой.

– Вот именно.

Ганеш достал телефон. Экран светился.

Уайатт спросил:

– У тебя работает? У нас отрубилось ещё раньше.

Ганеш, глядя на экран, ничего не ответил; и тогда женщина, приехавшая с ним, сказала:

– Инопланетянин – мы зовём его «Иной». Грязный ублюдок сжёг мой дом в Сиэтле. Я Ли Энн.

Кенни сказал:

– Мы теперь вместе. Пока живы, во всяком случае. Ты же знаешь, как я без ума от По. Она по нему ещё безумнее.

Ли Энн сказала:

– Сошлись мы из-за «Эльдорадо».

Уайатт, разрываясь между растерянностью и недоумением, кивнул, будто в этот момент и вправду было уместно делиться подробностями чужого романа.

– Слушайте, эта тварь управляет животными. Воронами, койотами, вапити…

Джоанна добавила:

– И гризли. Мои родители когда-то владели этим местом. Эта тварь, которую вы зовёте «Иным»… когда мне было девять, она использовала медведя, чтобы убить моего отца, – буквально разорвала его на части.

Кенни сказал:

– И не только животными. Компьютерами, телевизорами, микроволновками, машинами.

В этом мгновении была странная мощь, электризующая возможностью, – будто всех здесь перезарядили подавленной кинетической энергией: им страшно, но они и возбуждены – как канатоходец, идущий без страховки между двумя небоскрёбами.

Ли Энн сказала:

– Кенни думал, что ублюдок может угнать Boeing 747 и впечатать его куда-нибудь – просто чтобы стереть нас с лица земли.

Уайатту это казалось нелепым страхом – пока Ганеш не сообщил куда более тревожное:

– Он использовал орбитальные оружейные платформы этой страны, чтобы убивать людей с ювелирной точностью.

Ли Энн сказала:

– И он странно морализаторствует. Обзывает нас паразитами, заразой, говорит, что мы должны умереть. Это совсем не Спилберг.

Джоанна сказала:

– Он здесь веками, наблюдает. Может, тысячелетиями. Похоже, он практически бессмертен. Когда-то был рационален. Сейчас – нет. С ним что-то случилось.

Ли Энн обхватила себя руками.

– Он псих. Совсем поехавший.

Уайатт сказал:

– Мы думаем, часть того, что с ним произошло, – это урод по имени Эшер Оптайм.

Ганеш поднял голову от телефона.

– Оптайм. Если мы переживём ближайший час, я захочу знать, как вы вычислили Оптайма.

Уайатт оставил дверь приоткрытой; и теперь все вздрогнули, когда с веранды вошли двое незнакомцев. Подросток с рюкзаком сказал:

– Оптайм? Это тот кусок дерьма, который убил моего отца.

Женщина с мальчишкой помедлила, но всё же закрыла за собой дверь.

– У этого безумного мудака в подвале церкви в Зиппоре – горы трупов.

Они оба были насквозь мокрые – с них капало; лица бледные от усталости, но натянутые страхом, как струна.

Уайатт спросил:

– Что такое Зиппора?

Женщина переводила взгляд с лица на лицо. В голосе звенело подозрение.

– Откуда вы знаете Эшера Оптайма?

□ ✦ ✧ ✧ □

Джоанна чувствовала: время уходит. Она видела – это чувствуют все. И хотя страх закручивал ей нервы так туго, словно пружины в часах, её всё равно озадачивала странная знакомость этого мгновения – будто она уже была здесь. И тогда она поняла. Да это же традиционная сцена в гостиной, ради бога. Агата Кристи, предпоследняя глава, когда всех действующих лиц собирают вместе ради большого разоблачения, ради разгадки тайны. Только в нашем случае никто из нас не убийца. Мы здесь не затем, чтобы увидеть, как убийцу призовут к ответу, – мы здесь затем, чтобы нас убили. По ней пробежала дрожь самой чёрной, самой ледяной весёлости. Если бы она не подавила смех, он прозвучал бы так холодно и безумно, что все в комнате, возможно, посмотрели бы на неё с мрачной настороженностью: не вселился ли в неё только что Иной.

Она поняла: есть нечто, чего Ганеш Патель, возможно, не знает, и это может оказаться важным.

– Иной умеет читать мысли.

Явно встревоженный, он сказал:

– Без сомнений? Ты уверена? Эй, Артимис, ты это слышала? – Он протянул телефон к Джоанне; на экране было лицо женщины. – Скажешь ещё раз для Артимис?

– Иной умеет читать мысли, – повторила Джоанна, гадая, кто, чёрт возьми, такая Артимис. – Только один разум за раз. Он сказал, что больше никогда так делать не будет, потому что наши мысли ему отвратительны, и, может быть, это правда, но он умеет читать мысли.

– Он сейчас здесь? – спросил Ганеш.

– Я не… не думаю.

– А как бы ты узнала?

– Никак.

Из всех возможных эффектных появлений ни одно не убедило бы большинство собравшихся сильнее, что к ним явилась сама Смерть, чем внезапное появление Джимми Два Глаза. Он распахнул дверь и, шатаясь, ввалился из бури – странная фигура для любого, кто видел его впервые: брат Призрака Оперы; доказательство того, что в Монтане, возможно, до сих пор работает Виктор Франкенштейн; порождение фантазии братьев Гримм, сбежавшее из книги тёмных сказок. С глубоко посаженными, разными глазами он оглядел всех, кто собрался в большой гостиной. Его качало, словно он был на пределе сил; узловатые руки резали воздух, как руки вдохновенного проповедника, призывающего Божью кару – или милость.

В ошеломлённой тишине – и под завывание ветра за распахнутой дверью – Джоанна не знала, чего больше: бояться Джимми или жалеть его; и её стиснули обе эмоции. Его взгляд скользнул мимо неё – к остальным. Затем, будто лишь теперь он осознал, что увидел её, внимание Джимми резко вернулось к Джоанне: один глаз – чистый и голубой, как вода в Эдеме, другой – чёрный, кровавый, демонический.

– Пожалуйста Джоджо помочь Джимми.

То, что он заговорил, само по себе было достаточно, чтобы жалость скукожилась, а страх разросся до ужаса: казалось, это означает, что Иной в нём. Потом Джоанна поняла: голос, хоть и выходил хриплый, густой, заплетающийся, всё же не был в точности тем самым голосом, который звучал, когда Джимми использовали как куклу; он отличался достаточно, чтобы предположить: это его настоящий голос, каким-то образом освобождённый после жизни в немоте, а не голос, выдавленный из него, когда он был аватаром Иного.

Он разевал рот, мотал головой, напрягал горло и с усилием выговорил:

– Отцу больно. Ушёл Боже. К Богу. Помочь Джимми?

Осторожно приблизившись к нему, Джоанна спросила:

– Эктор умер? Что с ним случилось?

– Н… Нечто.

– Нечто?

– Оно убить его. – Лицо его скривилось в гримасе; он зажмурился и задрожал, словно слова были монетами в упрямом кошельке, и он изо всех сил пытался вытрясти их наружу. – Озёрное нечто.

Когда Джоанна подошла к Джимми вплотную, он открыл глаза – и в глубоких глазницах стояли слёзы. Всю жизнь говорили, что Джимми не чувствует того, что чувствуют другие: ничего, кроме, возможно, голода, усталости и физической боли. Вот и вся цена и народной мудрости, и высокомерия медицинских авторитетов.

Она положила руку на его измученное лицо.

– Озёрное нечто?

– Оно спрятало озеро.

– Прячется в озере?

– Да.

Ганеш Патель словно материализовался рядом. По одному виду он поставил диагноз.

– Синдром Тричера-Коллинза с дополнительными врождёнными дефектами.

– Так они говорят, – подтвердила Джоанна. – Он… он мой друг с детства.

Слёзы Джимми текли по пальцам Джоанны, когда она гладила его щёку.

– Джимми, мой друг, наш друг, – сказал Ганеш мягко, музыкально, внушительно. – Что ты знаешь про нечто в озере?

– Оно спрятало озеро. Оно использует.

Джоанна сказала:

– Через Джимми оно сказало мне, что запрещено контролировать существ с высоким интеллектом, но к нему оно относится с презрением и считает его дозволенной добычей.

– Оно говорило с тобой через него?

– Да. Сегодня раньше. И часто, когда я была ребёнком. Тогда я думала, что это… просто Джимми, мой тайный друг.

– Запрещено кем?

Джоанна вспомнила пикник в саду много лет назад – только она и Джимми, – когда он сказал: Если бы я нашёл кого-то вроде тебя раньше, Джоджо, я мог бы начать пробуждение. Теперь, вспоминая, она сказала:

– Запрещено принцем.

– Принц, – сказал Джимми Два Глаза.

□ ✦ ✧ ✧ □

Ганеш почувствовал: юнгианский узор подходит к исполнению.

Комната спокойно вместила бы человек тридцать – хоть для коктейльной вечеринки, – но сейчас казалась тесной: семеро людей сомкнулись вокруг Джимми Альвареса с ощущением, с острым ожиданием, что этот необыкновенный человек и эта женщина, которые были тайными друзьями в детстве, в этот предпоследний миг смогут выдать прозрение, которое спасёт их всех.

Встречаясь с взглядом Джимми, Джоанна Чейз вынужденно переводила фокус с одного его смещённого глаза на другой – и вычерпала из памяти момент давнего пикника в саду, когда ей было восемь. Она заговорила об игре, в которую они тогда играли, о истории, которую сочинили вместе: про принца и его свиту, на которых долго лежали чары и которые ждали пробуждения. Но это на самом деле не было игрой. Ганеш понял: Иной, через Джимми, говорил метафорически, аллегорически. Принц вполне мог быть главой экспедиции, летящей за тысячу световых лет – или дальше – в капсулах анабиоза. В этой аллегории только Джимми – только Иной – мог будить участников экспедиции, миссии. Делало ли это Иного королём, если он имел власть над принцем? Нет. Тогда что же он такое? Что же он такое, если не король, – отец принца?

– Машина, – одновременно сказали Джимми и Джоанна.

Ганеш сунул ей телефон, когда она заговорила.

– Я теперь вспомнила. В тот день в саду Иной, говоря через Джимми, сказал, что он – машина. Я сказала Джимми, что он глупит. Мы как раз ели печенье и кексы, которые я принесла. У него на подбородке была глазурь. Машины не едят кексы.

– ИИ, – сказал Ганеш. – Думающая машина. Командир корабля – по сути, сам корабль – бессмертный ИИ.

– Ушёл к Богу, – сказал Джимми.

Ганеш положил руку ему на плечо.

– Что ты хочешь сказать?

– Спящий принц.

– Мёртв? Откуда ты знаешь?

– Я видел когда.

– Когда что?

Джимми крепко зажмурился и напрягся, подбирая слова.

– Когда Нечто… оно сделать меня.

– Сделать тебя?

– Ранить отца.

– О, господи Иисусе, – сказала Джоанна.

– Оно принца тоже ранить.

– Когда? – спросил Ганеш.

– Тогда когда ранить отца.

– Сегодня?

– Да.

– Всех? Всех, кто был под чарами?

Джимми приоткрыл только свой дикий, тёмный глаз.

– Да. Я видел всех принцев убить под озером.

Если ИИ истребил экспедиционную группу, значит, он решил, что контакт с человечеством – страшная ошибка. Он сорвался с осыпающейся кромки рассудка и рухнул в колодец безумия – в то особое, геноцидное безумие, к которому его подвела мизантропическая идеология Эшера Оптайма. Угрозы стереть человечество с лица земли перешли в стадию неминуемого холокоста.