Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

80

Ветер был грубый и быстрый – толкал Джимми, и дождь теперь был холодный, и темнота тянулась так, будто больше никогда уже не будет света – вообще.

Когда он нашёл место, где дорога уходила к Джоджо, он понял это потому, что белые линии кончились. Никаких линий – прерывистых или сплошных, – просто дорога, чёрная и твёрдая под ногами, не такая широкая, как прежние.

Он был уже близко.

– Джоджо помоги Джимми, – сказал он, тренируя слова. – Пожалуйста Джоджо помоги Джимми.

Ему показалось, что он услышал что-то – не ветер и не дождь, – и он остановился и повернулся кругом, вспомнив, как отец никогда не выпускал его одного ночью, даже просто посидеть во дворе. Не ночь могла причинить ему вред. Ночь – это просто день без света. Но Отец говорил: ночью есть такие вещи, которых не увидишь, пока они не вцепятся в тебя зубами, и тогда уже Чертовски Слишком Поздно. Днём тоже много чего может причинить вред, если ты увидишь это слишком поздно – Чертовски Слишком Поздно. Джимми снова повернулся кругом, но там ничего не было.

Он посмотрел в сторону озера. Если что-то и шло, чтобы вцепиться в него зубами, то оно шло оттуда, с озера. Озеро было чёрным. Луна не плыла в небе, и луна не плыла в озере.

Прежде чем что-нибудь успело вцепиться в него зубами, он снова пошёл. Вверх, к деревьям. К дому. В доме были огни, и Джоджо снова дома.

81

Уайатт и Джоанна торопливо обошли дом, проверяя, что каждая дверь и каждое окно, которое можно открыть, заперты. Если нечто не от мира сего охотится за ними – нечто, способное управлять такими крупными и сильными животными, как лоси и медведи гризли, – замки их не спасут. Эти меры предосторожности ничего им не давали, но они всё равно их принимали, подчиняясь человеческому побуждению в кризис хоть что-нибудь делать.

Хотя Лиам О’Хара оплатил установку вышек сотовой связи, чтобы они обслуживали эту часть округа, и хотя на крыше дома стояла большая спутниковая тарелка с обзором всего неба, телефоны больше не работали. Компьютеры тоже.

С выведенными из строя машинами выбраться из «Шелеста ив» можно было только пешком. Это было фактом – но не вариантом. Уайатт ни на йоту не верил, что им удастся уйти с территории живыми. Да хотя бы дойти до конца переднего двора.

В бесчисленных книгах и фильмах человечество уже как минимум сто пятьдесят лет ждало инопланетян: одних – прозрачных в намерениях, других – непроницаемых; одних – доброжелательных, других – зловещих; одних – столь разумных и мудрых, что почти божественных; других – всего лишь низкоинтеллектуальных хищников, более свирепых и лучше бронированных, чем всё, что породила Земля, дрейфующих в межзвёздном пространстве в виде неуничтожимых семян или яиц, пока они не осядут в месте, где смогут расцвести. Если тысячи лет эта земля была домом для умеющего читать мысли пришельца, потрясённого способностью человечества к злу, и если затем он подпал под чары геноцидального Эшера Оптайма, скатившись к глубокой психотической ненависти к людям, то на кону могла быть не только жизнь Уайатта и Джоанны, но и судьба всего человечества.

Сейчас Уайатт Райдер чувствовал себя таким же беспомощным, как в двенадцать лет – когда он наконец до конца понял, кто его родители и как они обольщают, обманывают и нередко запугивают своих жертв: в основном стариков, пенсионеров, у которых отнимали всё, что было, а в нескольких случаях – и саму жизнь. Он тогда столкнул мать и отца лбами, потребовал, чтобы они остановились. Им ведь не нужны были деньги. Они украли больше, чем могли когда-либо потратить. Но они не останавливались, потому что делали это не только ради денег; они делали это ради кайфа, который это давало, ради ощущения, что они умнее тех, кого разоряют и унижают, ради восторга, когда приходилось организовать несчастный случай для одного из своих голубей, который ставил их перед выбором: либо возмещение, либо заявление в полицию. Когда юный Уайатт сказал, что подаст на них – как наивно, как ужасно по-детски это звучало теперь в памяти: «Мне придётся на вас настучать», – его отец, Чарли, здоровенный мужик, схватил сына за руку, протащил через дом и швырнул вниз по лестнице в подвал. Он влетел следом за Уайаттом, громыхая: «Своих не сдаёшь, а сдашь – вот что получишь, вот что ты заслужил, тупой засранец». Нотация и побои продолжались довольно долго. Всё это время мать Уайатта, Ингрид, сидела на ступеньках с бокалом белого вина в руке – будто смотрела драму по телевизору. После этого более двух недель, пока сходили синяки, пока заживали рассечённая губа и бесчисленные ссадины, Уайатта держали взаперти в подвале: спал он на надувном матрасе, а мылся как мог – у хозяйственной раковины для стирки. Мать приносила ему завтрак, обед и ужин – в первые дни только мягкую пищу, – и вместе с едой он получал холодные, торжественные наставления о своём месте в семье, которое она называла «операцией». Мы тебя никогда не хотели, Уайатт. Для таких, как мы, ребёнок – это гиря на ноге. Или может ею стать. Мы собирались сделать аборт, выскрести тебя из меня и дальше жить как жили. Но потом подумали: а вдруг ребёнок добавит нам авторитета у мишеней. Понимаешь? Кто бы заподозрил, что славная молодая парочка с миленьким карапузом – из тех, кто обчищает людей до нитки? А если бы не сработало – всегда можно было бы устроить семейную трагедию. Но, чёрт возьми, как же сработало! Ты был милый – прям как рождественская открытка, и эти старпёры, у которых никогда не было своих детей, никогда не было внуков, они тебя обожали. Мы вытягиваем из них всё до последнего, а они покупают тебе игрушки, сидят с тобой бесплатно. Ты был тем внуком, которого у них никогда не было, и тебе даже объяснять не надо было, как разыгрывать этих дураков. Ты прирождённый. Но ты растёшь, пацан. Год за годом ты всё меньше нужен операции. Ты мог бы снова стать ценным, если бы покалечился в аварии – может, ослеп. Слепой мальчик обеспечил бы нам до хрена сочувствия от мишеней. Понял меня? Если хочешь так – мы можем. А если нет, будет вот так. Ты будешь хорошим маминым мальчиком до восемнадцати. Потом мы дадим тебе, может, десять тысяч баксов – и ты пойдёшь своей дорогой, куда тебе вздумается, придумаешь себе свою аферу. Ты думаешь, ты паинька, но ты ничем от нас не отличаешься. Ты, сука, прирождённый, пацан. К восемнадцати ты это поймёшь. Чёрт, да ты и сейчас это знаешь. А если вдруг засомневаешься, папаша всегда сможет выбить из тебя эти сомнения. Ему это не в лом. Он будет рад сделать всё, что нужно, чтобы вправить тебе мозги – и держать тебя с мозгами. Следующие шесть лет Уайатт чувствовал себя беспомощным, хотя и цеплялся за убеждение, что однажды у него будет достаточно уверенности, опыта и доказательств, чтобы упечь их за решётку – тем самым искупив вину за то, что сперва помогал им неосознанно, а потом – скрепя сердце. Он не чувствовал себя беспомощным с того дня, когда присяжные вынесли вердикт. До сегодняшней ночи. Нечто, говорившее с Джоанной через Джимми Альвареса, нечто, предупредившее Уайатта в лодочном сарае и теперь отрезавшее их от мира, – чем бы оно ни было, оно являлось воплощением абсолютного контролирующего, садистского родителя.

Убедившись, что двери и окна заперты, Джоанна настояла, чтобы они обыскали дом в поисках пистолетов, дробовиков, винтовок. Лиам О’Хара был человеком деталей, человеком «учти все риски», так что, возможно, он припрятал оружие в некоторых комнатах, понимая, что ближайший пункт шерифа – в нескольких милях. К её разочарованию и ужасу, огнестрела они не нашли.

Уайатт понимал: для Джоанны этот день похож на тот день, когда его отец швырнул его вниз по лестнице в подвал. Столкновение с Джимми в доме Альваресов перевернуло всё, во что она верила. Отец оказался убийцей, мать – жертвой. Тайный друг её детства был не тем, за кого себя выдавал; магия, делавшая их связь такой особенной, теперь раскрылась как не магия вовсе, а работа нечеловеческой и, судя по всему, зловещей технологии. Сейчас она чувствовала себя беспомощной, как, возможно, в день смерти матери, в день гибели отца, в день, когда её вырвали из «Шелеста ив» и отправили жить в Санта-Фе.

Взрослые мы не намного менее беспомощны, чем дети, думал Уайатт, хотя умеем работать и платить по счетам. Бугимен никуда не делся: он всё ещё там – то, что под кроватью; то, что похуже в шкафу спальни ночью; то, что ещё хуже в подвале, на чердаке; только теперь у него имена вроде Рак, Инсульт, Аневризма и Неизвестное. Ты делаешь вид, что контролируешь жизнь, что оставил позади детскую беспомощность. А потом всё летит к чертям – и ты оказываешься в моменте вроде этого, когда уже не можешь не признать правду: твой контроль над собственной жизнью ограничен. Ты не абсолютный хозяин своей судьбы. Неохотно признавая беспомощность, действуя на грани паники, ты выглядишь преследуемым, сорванным, хрупким, как хрусталь, – как сейчас выглядит Джоанна; и, без сомнения, так же выгляжу и я.

У них был пистолет Уайатта, но Джоанна хотела собрать вещи, которые помогут организовать ещё одну линию обороны, начиная с ведра и бензина из внедорожника в гараже. Однако они не смогли найти ни одного куска шланга, которым можно было бы откачать бензин. Вместо этого они взяли из бара Лиама бутылки водки, бренди и прочего горючего спиртного и собрали на кухне полдюжины полотенец для посуды. Набрав всё это, она перерыла кухонные ящики, пока не нашла две длинные деревянные ложки и деревянную мешалку, которые могли послужить рукоятями факелов. В другом ящике Уайатт обнаружил бутановые спички с длинной гибкой стальной шеей. Полотенца разрезали, полосы завязали узлами на деревянных рукоятях – словно имело смысл надеяться, что разъярённого медведя нельзя будет контролировать скрытому хозяину животных, если его шерсть горит. Но, возможно, это и имело смысл – по логике обречённых.

Оставшись с этой женщиной наедине в удалённом «Шелесте ив», под тенью потусторонней угрозы, которая промораживала костный мозг не хуже худших детских фантазий, Уайатт подумал, что её юность была сформирована ложью не меньше, чем его – другой ложью. В результате оба они выросли одинокими и эмоционально потерянными. И сейчас, пытаясь заглушить чувство беспомощности действиями, которые, возможно, столь же бессмысленны, сколь отчаянны, он осмелился подумать: а вдруг их привела сюда цепочка невероятных совпадений, чтобы они – вместе – наконец положили конец своему одиночеству? Если синхроничность – не просто совпадение, если она свидетельствует о смысле, то, может быть, им суждено пережить эту ночь.

О да – и слоны летают, Микки Маус вечно счастлив с Минни, Дональд Дак всегда будет с Дейзи, а принц никогда не ошибётся и непременно найдёт ногу, которой впору хрустальная туфелька.

В гостиной они придвинули два кресла к стене и сели лицом к большим окнам гостиной. Ничто не могло подкрасться к ним со спины. За окном была тьма – и все ночные твари.

Он положил пистолет на подушку рядом с бедром.

Рядом с её креслом стояло пластиковое ведро, куда она вылила две бутылки спиртного. Другие бутылки лежали под рукой – на случай, если пройдёт достаточно времени и станет ясно, что часть спирта успела выветриться. У ведра лежали три факела – пока что сухие, – а Джоанна держала одну из бутановых спичек.

Самодельные факелы и кулинарная природа горючего придавали их приготовлениям гротескную – если не вовсе абсурдную – ноту. Уайатт чувствовал бы себя увереннее, имей они бензин; но даже если бы они сумели его добыть, в тесном помещении бензин мог оказаться слишком взрывоопасным. Несколько раз в ресторанах ему доводилось есть вишню фламбе, и пламя там выглядело впечатляюще. Один из этих факелов мог гореть достаточно яростно, чтобы поджечь шкуру медведя гризли. Отчаянные обстоятельства требуют принимать даже гротескные меры, если это всё, что у тебя есть.

– Оно сказало, что ему четыре тысячи лет, – вспомнила Джоанна. – Сказало, что веками наблюдало, как индейские племена порабощают друг друга, воюют друг с другом, убивают друг друга.

– Рабство существует с тех пор, как людей стало достаточно, чтобы образовать разные общины, – сказал Уайатт, – достаточно, чтобы перестать думать «мы против природы» и начать думать «мы против них».

– Потом пришли европейцы и делали почти то же самое. Так сколько же этот пришелец здесь, Уайатт? Как минимум несколько веков. Тысячу лет? Две тысячи? Три? Тебе не кажется, что смысл путешествия в сотни световых лет – установить контакт? Почему он всё это время скрывался?

– Может, когда он прибыл, мы показались ему слишком примитивными, чтобы с нами вступать в контакт. Может, его протоколы требовали изучать нас, как антрополог, пока мы… не созреем.

– Ну да. Только мы стали высокотехнологичной цивилизацией уже давно. И ещё одно – он один?

Уайатт покачал головой.

– Вряд ли. Будь у нас технология пересечь галактику, мы бы не послали экспедицию из одного.

– Но когда он использует Джимми, когда говорит со мной, ощущение такое, будто других нет – только он один. Хотя…

– Что?

– Сегодня вечером, в саду, я вспомнила один странный разговор с Джимми – точнее, с тем нечто, которое тогда использовало Джимми, – когда мне было восемь лет. Он сказал что-то о пробуждении… о принце и его свите, которых заколдовали и которые ждут, когда их разбудят. Он сказал, что только у него есть сила разбудить их.

Уайатт почувствовал, как у него на затылке кожа пошла гофрой. Ладони вдруг стали липкими, и он вытер их о брюки.

За большими окнами подсветка участка разгоняла тьму ровно настолько, чтобы он видел сцепления хлёсткого дождя и ивовых листьев, которые неслись по газону, как очертания странных зверей – будто сквозь внезапно истончившуюся завесу между этим миром и ещё более враждебным.

82

Раскачиваемые ветром сосны осыпали тропу мёртвой мокрой хвоей – скользкой под ногами. Порой они сбрасывали и крупные шишки, которые с грохотом катились по оленьей тропе. Когда одна из таких шишек ударила Офелию по затылку, она вскрикнула, споткнулась и чуть не упала, уверенная, что гризли вернулся, навис у неё за спиной и только что полоснул лапой. Медведя они не видели уже какое-то время. Казалось, он ушёл – словно бы сопровождал их лишь до той поры, пока не убедился, что они выбрали именно эту тропу, а не другую, – и сама эта мысль была странной и тревожной.

Ещё одна тревожная мысль пришла Офелии примерно с полчаса назад, и она обсасывала её, как одну-единственную шероховатую песчинку на нити гладких чёток беспокойства. Теперь Колсон остановился и сказал, что лес почти кончился; он щёлкнул Tac Light и быстро повёл лучом по кругу, чтобы проверить, где они, и убедиться, что медведь больше не прячется где-то рядом. Когда мальчик погасил свет, Офелия положила ему руку на плечо и поделилась новым сомнением.

– Может, это ошибка.

– Я знаю, где мы, – заверил он её, когда буря высветила ночь над верхушками деревьев. Фигуры света и тени, словно крылатые, пронеслись вниз сквозь переплетённые сосновые лапы – как светлые духи, терзающие падших ангелов, – и по лесу прокатился приговор грома, уходя дальше, в открытые земли. – Я выучил карты троп ещё до того, как мы с папой уехали из дома. За последними деревьями – луг под уклон к озеру Сапфир. Мы пойдём на запад вдоль южного берега. Земля частная, ранчо «Шелест ив», но туристам разрешено проходить через территорию. В конце концов там будет дом над озером, дом ранчо. Мы не промахнёмся. Там найдётся кто-нибудь, кто нам поможет.

– Если мы туда доберёмся живыми. Колсон, мы ушли из салуна в Зиппоре как раз тогда, когда Оптайм появился на улице.

– Да, солнце садилось.

– Если он вошёл туда сразу после того, как мы ушли… как быстро он мог понять, что не хватает рюкзака, карт троп, компаса, протеиновых батончиков?

– Очевидно, он не понял сразу – иначе помчался бы за нами по горячим следам и сделал бы пару выстрелов наудачу.

– Даже если увидел бы нас, когда мы были вне досягаемости?

– Нет, если стрелять было бы не бессмысленно. Но я оглянулся перед тем, как мы начали переправу через реку, и ещё раз – когда мы оказались на другом берегу. Его там не было.

– Мы не оглядывались во время переправы. Мы были слишком заняты – держали равновесие на камнях. Пока мы были заперты в церкви, он перерыл содержимое рюкзаков. Всё было разложено на столе в салуне, разбросано. А если он посмотрел карты троп? Даже если не посмотрел – может, он настолько хорошо знает эти места, что и так понимает, куда мы скорее всего пойдём, где ближе всего найти помощь, – на ранчо «Шелест ив».

Очередные откровенные небесные вспышки и дрожащие тени деревьев пробежали по ним. Даже в этом непрерывно меняющемся калейдоскопе света и тьмы лицо Колсона говорило: он на исходе – и физически, и душевно. Офелия знала: она сама выглядит не лучше. Она была вымотана, промокла, замёрзла. Ныли бёдра; в икрах горела более острая боль; казалось, суставы голеностопов вот-вот рассыплются, кость трётся о кость. Но она слишком долго жила, пытаясь найти цель, – и теперь цель у неё была: убить Оптайма или добиться того, чтобы он остаток жизни провёл в тюрьме. И она не собиралась провалиться ни из-за недостатка выносливости, ни из-за того, что не продумает всё до конца и сама шагнёт в ловушку.

– Колсон, если этот сукин сын поджидает где-то вдоль берега озера – сколько времени займёт, если мы туда не пойдём? Если останемся в лесу, прямо у кромки, и обойдём так, чтобы выйти к дому ранчо сзади, а не спереди?

– Не знаю. Зависит от местности, от подлеска. Может, полчаса вместо десяти минут – если идти вдоль озера. Но у тебя уже почти ничего не осталось, я вижу. И ботинки у тебя, наверное, разваливаются.

– Не думай обо мне. У меня есть злость. Ярость протащит меня через всю ночь, если понадобится.

– Если ты свалишься, – сказал он, – у меня уже не хватит сил нести тебя. Мне придётся тебя оставить. Одну. И я не думаю, что медведь мог идти за нами так далеко, а потом просто уйти. Он где-то там.

Она не хотела говорить то, что сказала дальше, но всё равно сказала:

– Значит, я останусь одна – и он придёт за мной. Это лучше, чем если он убьёт нас обоих, потому что тогда не останется никого, кто вытащит твоего папу из того кошмара под церковью.

– Господи, Офелия.

– Прости.

– Нет, ты права. Дело не только в том, что мы должны остановить Оптайма. Дело в папе… в том, где он. И в остальных там – кто бы они ни были. Их нельзя так оставить, никого. Я совсем выжат, я не соображал. Мы не можем рисковать. Ладно. Обойдём. Устоим на ногах. Дойдём. Оба.

Она обняла его.

– Мой брат – это я.

– Моя сестра – это я.

С тех пор как Офелия стала достаточно взрослой, чтобы видеть мир таким, какой он есть, она знала: он соскальзывает от истины и света, год за годом всё дальше. Но она никогда не сдастся и не поедет вниз вместе с ним. Истина важна; всегда – стремление к свету. Пока в мире есть такие люди, как Колсон, в нём есть свет – и шанс, что это скольжение удастся остановить, а может быть, даже повернуть вспять.

83

Небо нависало чёрным, и земля была чёрной. Когда молния царапала ночь, Кенни Дитлу казалось, что тьма после вспышки становится ещё гуще прежней. В свете фар дождь на асфальте шипел и дымился, словно это была кислота.

Ганеш Патель говорил об Ином и о возможных событиях, что ждут их этой промокшей ночью, словно они мчатся навстречу великому приключению, – спилберговской встрече с чудом; но это просто Ганеш оставался Ганешем. Если бы его выбросили из самолёта без парашюта, падая вниз, он бы придумал с полдюжины способов, как может выжить; задолго до удара о землю он бы уже вычислил, какое из шести чудесных спасений имеет наилучшие шансы.

Кенни был не так оптимистичен, как Ганеш; его занимало другое – открытие, что Иной убивает людей изобретательно. Учитывая, что оно уже пыталось убить его и Ли Энн, были все основания полагать, что оно попытается снова. Возможно, Уайатта Райдера оно уже убило: Ганеш не мог дозвониться до детектива на ранчо «Шелест ив». Откуда бы ни явился Иной, явно не с планеты, где текут реки мёда и растут деревья с шоколадными каплями вместо плодов, где колибри зависают в воздухе и клювами каждое утро завязывают дамам ленточки в волосах, а мыши, наряженные лакеями, полируют серебро. Само собой, Кенни вспомнил старого друга – Макса Гёрна: тот взломал компьютер наркокартеля и попытался шантажом выкупить у них их же записи, а в итоге его расчленили, уложили в металлический багажник и отправили матери в Топику. И теперь Кенни боялся, что, приняв поручение от Уайатта, сам себя огёрнил.

– Прежде, – сказал Ганеш, – как только оно идентифицировало вас как врага, мы бы спрятали вас в чём-то вроде программы защиты свидетелей, но сейчас это уже бессмысленно. На это нет времени. Удивительная череда синхроничностей, которая привела нас к этому мгновению, подсказывает: мы приближаемся к развязке противоборства юнгианских сил, и они в значительной мере сформируют будущее.

Он поднял обе руки и потряс кистями, словно сейчас выкрикнет аллилуйя, но вместо этого, с неподдельным восторгом, сказал:

– Сегодня ночью на Земле нет места увлекательнее, чем ранчо «Шелест ив». Я готов левитировать!

– В детстве ты, должно быть, был неугомонным наказанием, – сказала Ли Энн.

– Моя мать спасалась йогой, – сказал Ганеш, – а отец прибегал к «Прозаку».

Примерно в двенадцати милях от «Шелеста ив» Кенни вывел Suburban из поворота и убрал ногу с педали газа, когда сквозь завесу дождя увидел впереди огни и машины. Люди в непромокаемых плащах. Заслон. Два больших грузовика и три машины поменьше выглядели как военная техника.

Ганеш не удивился.

– Периметр уже выставлен. Эту машину будут ждать.

Остановив Suburban, Кенни увидел: те, кто держал заслон, были вооружены штурмовыми винтовками.

Ганеш опустил стекло со своей стороны. Один из охранников заглянул внутрь, и Ганеш поднял, по-видимому, удостоверение с фотографией – то самое, что подтверждало его полномочия и допуск.

– Сэр, – сказал охранник, отступил в сторону и махнул им проезжать.

Подняв стекло, Ганеш сказал:

– Так вот: когда это дело будет сделано и мир не кончится, вы останетесь на ранчо на сорок восемь часов. Всем придётся пережить дебрифинг. Нам понадобится предельно подробный отчёт обо всех событиях, что привели нас сюда, – для исторического архива. Уверяю, это не станет для вас испытанием. «Шелест ив» – очень комфортное убежище, и уже позаботились о таком кулинарном обслуживании, что наше пребывание там будет настоящим праздником.

Проезжая между поставленными под углом грузовиками, которые сжимали поток до одной полосы, и продолжая путь к месту назначения, Кенни сказал:

– Если мы всё-таки, пройдя через это, выживем…

– Когда, – поправил Ганеш.

– …я больше не буду переживать ни из-за ядерной войны, ни из-за глобального потепления, ни из-за полного экономического краха. Если психопатический, богоподобный пришелец не сумеет нас прикончить, то уже ничто не сумеет.

Ли Энн сказала:

– Когда. Когда психопатический, богоподобный пришелец не сумеет нас прикончить.