Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

Крикет спросила:

– А у дома есть двор?

– Да, большой.

– А собака там есть?

– Вы сможете завести любую собаку, какую захотите.

– Когда?

– Как только окажетесь там.

Убирая в карман телефон, который Венди вернула ему, он сказал:

– Мисс Шарп, срочнее не бывает. Вас могут вычислить по телефону. Вас могут уничтожить прямо здесь – прямо сейчас, вместе с дочерью и со мной – если, скажем, ваше имя поднялось наверх списка. Не знаю, как вы, а я сегодня умирать не хочу.

Венди сорвала сумочку с лавки и вынула телефон.

– Уничтожить – как?

– Я не вправе сказать.

Если бы они хотели её смерти, за ней бы не пришли так. Слишком уж сложной была его история – и именно эта сложность, казалось, подтверждала её правдивость.

– Что мне делать с телефоном?

– Оставьте на лавке. Один из моих людей разобьёт его молотком.

– Это совершенно ебанутый бред, – сказала Венди.

– Абсолютно, – согласился он.

Она всё ещё колебалась, не решаясь отпустить телефон, и тогда он спросил:

– Венди, вы когда-нибудь слышали про Карла Юнга? Или слово «синхроничность»?

– Нет.

– Теории Юнга во многом перекликаются с тем, что наука – квантовая механика – открывает о природе реальности.

– Прямо помогли, – сказала Венди, всё ещё сжимая телефон.

– Невероятные совпадения случаются чаще, чем мы думаем. Они вплетены в ткань мира. Следствие может предшествовать причине.

– Я официантка, вообще-то. Десерт не подают раньше основного.

Он улыбнулся.

– Однажды знаменитая британская актриса Беатрис Лилли играла на сцене в Онтарио, в Канаде, в спектакле Ноэла Кауарда «Этот год благодати», и вся труппа стояла в ряд сбоку от неё. Она пела «Британия правит волнами» – и по ошибке начала второй куплет второй раз подряд, прежде чем перейти к третьему. Она поняла, что делает, но была вынуждена продолжать. Труппа застыла на месте и не вышла в центр сцены – и в этот самый момент самый большой и тяжёлый дуговой прожектор сорвался сверху и рухнул именно туда, где они должны были стоять. Они избежали тяжёлых травм – возможно, даже смерти.

Венди почувствовала, как по коже бегут мурашки.

– Вы меня пугаете.

– Прямо противоположно тому, чего я добиваюсь. Этот случай можно считать просто совпадением – или знаком того, что мисс Лилли суждено прожить долгую и счастливую жизнь. Она умерла через шестьдесят лет – в девяносто четыре. А теперь вспомните дом в Джорджии, который, как я сказал, ждёт вас. По чистой случайности, Венди, номер дома – восемь-один-один: месяц и день рождения Крикет. А номер улицы совпадает с годом её рождения. Как думаете, это может что-то значить? Позитивная синхроничность?

– Вы слегка… странный.

– Да, я в курсе.

– Но в хорошем смысле, – сказала Венди и положила свой iPhone на лавку, как он просил. Она и Крикет ушли вместе с ним.

13

В Санта-Фе, пока кастрюля на галлон, полная душистого овощного супа, остывала на сушилке рядом с раковиной, Джоанна Чейз задвинула противень с лазаньей в духовку. Маленький салат она уже сделала – тот охлаждался в холодильнике. Теперь она налила себе бокал каберне и прошлась по дому, снова дивясь тому, что бессознательно воссоздала и декор – само ощущение – дома в «Шелесте ив».

В её спальне, над кроватью, массивная деревянная полка, которую называли repisa, держала керамику пуэбло, а также резные bultos святого Антония Падуанского, святой Либрады и святого Рафаила. Железо-латунная кровать была застелена покрывалом музейного уровня – белым, с простой вышивкой цветочного мотива, – созданным в 1990-х годах знаменитой ткачихой Терезой Арчуэлетой-Сейгел.

За эти годы Джоанна встречалась с несколькими мужчинами, но делила эту постель лишь с двумя. Ни одни отношения не продержались. Сейчас слишком многие образованные мужчины лепили себя под то, как им казалось, как хотят видеть их современные женщины, будто всем женщинам нужно в точности одно и то же; и, лепя себя так, превращались в эмоциональных и интеллектуальных марионеток; хуже всего – они верили в собственную искренность. На деле они подстраивались под диктат сравнительно небольшой кучки публицистов и инфлюенсеров, которым нужно было не равноправие, а контроль. Джоанна находила таких мужчин скучными, слабыми и ненадёжными. Её отец был из тех, чьи слова и поступки соответствовали тому, что самые мизандрические престижные журналы велели мужчине думать и делать, – и мужчину такого сорта она не хотела. Она любила отца, но что-то в нём казалось заученным – даже рассчитанным, – так что ещё ребёнком она не была до конца уверена, настоящая ли его ласка или продуманная и отрепетированная.

С верхней полки в глубине гардеробной Джоанна достала пластиковый контейнер размером с четыре обувные коробки. Она отнесла его и недопитый бокал вина на кухню, поставила на стол, опустилась на стул и сняла с контейнера крышку на защёлках.

Фотографии были из тех времён, когда семейные снимки делали камерами, а не смартфонами. Коробка была на три четверти заполнена отпечатками. Джоанна думала, что когда-то их было больше, но, возможно, ошибалась. Она не заглядывала сюда годами. Снимки лежали россыпью, без всякого порядка, и она начала раскладывать их по темам и – насколько могла определить – по датам.

Среди снимков было несколько её деда, которого она почти не помнила, – седого мужчины с усами моржом. Её отец и мать. Сама Джоанна. Разные работники ранчо. Множество лошадей. Тётя Кэт – с того единственного раза, когда она приезжала. Вот Эктор Альварес, управляющий ранчо, служивший при деде, когда «Шелест ив» был скотоводческим хозяйством, а затем – при Отце, когда акцент сместился на разведение квотерхорсов для скачек и породистых чистокровных верховых, достойных выставок. Эктор один и вместе с женой, Анналисой. Анналиса одна – и иногда с Джоанной или с матерью Джоанны. Фотографии Джоанны и её матери в купальниках – на берегу озера Сапфир, – или закутанных для катания на санях в день метели. Дни рождения и праздники у рождественской ёлки. Сотни снимков. Джоанна потратила полтора часа, чтобы изучить их, вспомнить мгновения, которые они запечатлели, и разложить их по стопкам – и в конце концов не нашла ни одной фотографии Джимми Два Глаза.

14

Эшер забрал у Офелии Пул наручные часы, потому что сказал: время для неё уже вышло, а значит, часы ей ни к чему.

Примерно за час до заката Оптайм вернулся за ней. Эшер Оптайм. Он показал ей водительские права, чтобы она знала: названное им имя – действительно его имя, и сделала вывод: он не стал бы раскрывать его, если бы не был уверен, что у неё нет ни единого шанса сбежать.

Этот самооскоплённый псих её пугал, но не мог запугать до беспомощности. Он не понимал, почему она не дрожит перед ним, но не мог знать и другого: она годами ждала его появления и жила ради дня, когда он наконец объявится.

Оставив свой стул на веранде и дожёвывая одно из печений, которые он достал раньше из запасов, когда на него накатила травяная тяга, он сказал:

– Ну что, уже в штаны напрудила?

– Не я, – сказала она. – А ты?

Нависая над Офелией и придавая своему бледному лицу столь зловеще-значительный вид, какой только мог выжать из себя, будучи вусмерть обдолбанным, он сказал:

– Я сопровожу тебя в некрополь. «Нигде так не убеждаешься в тщете человеческих надежд, как там».

– Что за осёл, – насмешливо бросила она. – Кто так говорит?

– Сэмюэл Джонсон. Хотя он писал о библиотеках, а не о кладбищах. Кажется, это был Джонсон, а не Шекспир. Впрочем, неважно – это всё равно сказал кто-то, чей IQ втрое выше твоего.

Он пососал зубы, выковыривая застрявшую крошку печенья.

– Посмотрим, как долго ты продержишься за надежду, когда я запру тебя там вместе с гниющими мертвецами.

– Если дашь мне поссать, надежды мне хватит с запасом – ровно до того момента, как я тебя прикончу.

Офелия позволяла себе разговаривать с ним так потому, что у неё было три преимущества перед этим социопатичным ползучим типом. Во-первых, она прочла то, что уже было написано в его идиотском манифесте, и понимала: им движет раздутое эго и бредовые фантазии. Во-вторых, она была гораздо умнее, чем он думал, – с житейской смекалкой и уличным чутьём, совершенно недоступными его породе. И наконец, он был смехотворен: дурак, лишённый способности к честному самонаблюдению, которое могло бы спасти его от собственной тупости. Ей всего-то и нужно – поиграть с ним психологически и удержаться в живых, пока он не сделает идиотский шаг, который его и убьёт.

По крайней мере, так она снова и снова говорила себе – настойчиво, упрямо. Несмотря на чудовищную интенсивность оптаймовой одержимости и едва сдерживаемую свирепость, Офелия отказывалась допускать даже тень тени сомнения.

– А ты? – спросила она. – Ты всё ещё ссышь как мужик, или свой писюн тоже отрезал?

Его удушённая ярость выдавалась тиками и мелкими судорогами лица. Глаза были как раскалённые фитили, набухшие газовым светом. Шипение фонаря словно исходило от него самого – будто он и был тем великим змеем, что живёт на дне мировой ямы, «пока не проснётся от голода и, водя головой вправо и влево, готовится к своему часу пожирать». Она подумывала процитировать эти строки вслух, но сомневалась, что он узнает источник – Т. С. Элиота, – и была уверена: смысла он всё равно не поймёт.

Когда он вынул из кармана куртки выкидной нож, ей показалось, что она всё-таки перешла черту и надавила слишком сильно. Однако нож понадобился ему лишь затем, чтобы перерезать пластиковую стяжку, стягивавшую ей запястья.

Он положил лезвие на стол так, чтобы она могла дотянуться, но одновременно вытащил пистолет из кобуры на бедре и дал ей возможность посмотреть в дуло.

– Освободи лодыжки, но только не делай ничего тупого.

Разрезав стяжки, сковывавшие ноги, она вернула нож на стол, и Оптайм тут же забрал его обратно.

Он отпер ключом навесной замок, державший цепь у неё на шее, – и от неё она тоже была свободна.

Из уважения к пистолету она не вставала со стула, пока он не приказал подняться.

Он повёл её через зал салуна, через заднюю дверь – к нужнику с двумя отверстиями в гладком дощатом сиденье. Он восстановил эту маленькую постройку, почти развалившуюся от времени. В прошлом веке этот сортир обслуживал посетителей салуна, а теперь – Оптайма и его пленников.

Раньше, когда он сопровождал Офелию к нужнику, он позволял ей закрыть дверь. На этот раз острая кромка его подавляемой ярости проявилась в том, что он лишил её даже этой малой приватности.

В летнюю жару там воняло. В яме под сиденьем копошились жуки, а жирные пауки терпеливо сидели в затейливых гобеленах липкой паутины – везде, где стены сходились с потолком.

Полумрак внутри дал бы ей хоть немного скромности – если бы Оптайм не встал сбоку от распахнутой двери, наблюдая за ней, и не позволил солнечному лучу пролиться внутрь, выставив её на свет прямо в процессе.

Она отказалась смущаться. Вместо этого она сделала его объектом насмешки.

– Теперь, когда у тебя либидо как у дохлого червя, это так ты развлекаешься – подглядываешь, как женщины писают?

Подсвеченный сзади, с лицом, утонувшим в тени, и глазами чёрными, как пустые глазницы Смерти с косой, он не ответил. Его молчание было зловещим, и Офелия решила больше ничего не говорить.

Когда она закончила, он вывел её на улицу и повёл дальше – с пистолетом в руке – к маленькой каменной церкви на краю заброшенного городка.

Солнце, медленно опускаясь к огромным западным горам, несколько минут купало город-призрак в медовой роскоши, от которой кое-какие обветренные здания казались позолоченными. Теперь же поздний день мрачнел кроваво-оранжевым сиянием, жутким, как ведьмины огни. Немногие уцелевшие окна набирали этот цвет и таращились на улицу, как глаза хэллоуинских тыкв.

У церкви к широкому крыльцу вели три каменные ступени. Там Оптайм велел Офелии встать на колени. Она послушалась.

Держа пистолет в правой руке, с холодным срезом ствола, вдавленным ей в затылок, он левой вставил ключ в установленный им замок. Он открыл дверь.

– Ползи внутрь на четвереньках.

Она знала: здесь он её не убьёт – ещё нет. Не убьёт, пока не сломает её и не сможет написать в манифесте, что она признала ложное обещание надежды. Сначала ему нужна смерть духа – и лишь потом смерть тела. Его злая вера была построением безумия; однако в ней были принципы, которыми он оправдывал свои поступки. Офелия верила: он будет держаться этих принципов и вести себя предсказуемо.

Ей приходилось надеяться, что он исповедует своё сумасшедшее видение с верой истинного фанатика. Другого выбора у неё не было.

Она выползла из оранжевого света в церковь – тёмную, как гроб с закрытой крышкой.

Оптайм поднял что-то с пола прямо у порога. Это был Tac Light, и Офелия отвернулась от ослепительного луча, когда он направил свет ей в лицо.

– Вставай.

Она поднялась и огляделась: это было скорее грубое подобие часовни, чем церковь. Пять скамей слева и пять справа от центрального – и единственного – прохода. Крышу держали три балки-затяжки, королевские стойки и стропила.

– Садись.

Светом он указал на первую скамью слева.

Четыре окна были ни высокими, ни широкими. Их заложили кирпичом изнутри. Эта свежая кладка была работой Оптайма – он описывал её в своём манифесте. Кирпичи были практичны: превращали здание и в мавзолей, и в тюрьму; но у них была и символическая цель – стать барьером, чтобы надежда никогда не смогла войти в эту заброшенную церковь.

Офелии не нужно было объяснять источник слабого гнилостного запаха, но Оптайм сказал:

– Я закончу манифест и отдам его миру, когда в подвале будет семьдесят семь мёртвых. Семеро из них – дети, каждому семь лет или меньше.

В своих писаниях он ещё не объяснил, почему остановился на этом числе жертв и почему семеро должны быть детьми. Возможно, он и сам не знал. И даже если бы мог объяснить свою мрачную математику, объяснение вряд ли оказалось бы осмысленным.

– Если хочешь узнать свою судьбу без малейших сомнений, – сказал он, – открой дверь в подвал и вдохни поглубже. Почувствуй запах своего будущего во всю силу.

Она промолчала.

– Я запру тебя здесь без еды и воды. Но когда тебе станет совсем невмоготу, внизу найдётся, чем подкрепиться. Дождевая вода протекает и скапливается там лужами, а похлёбка, что тебя ждёт, куда питательнее того, что пришлось есть партии Доннера, когда их, двести лет назад, зажало глубоким снегом в Сьерра-Неваде и у них не осталось ничего, кроме жилистого мяса их мёртвых спутников.

Она сказала:

– Ты больной ублюдок.

– Так это выглядит для всякого настолько же непросветлённого, как ты. Я оставлю Tac Light – чтобы ты осмотрела свои апартаменты и убедилась: нет ни малейшей надежды на побег. Ты захочешь спуститься к мертвецам, чтобы удостовериться: из подвала нет выхода. Жаль, у тебя нет болотных сапог – так экскурсия была бы менее грязной.

Он положил Tac Light на пол, направив луч к алтарной части церкви.

Она боялась – но была готова. Она ждала этого годами. Теперь её цель была рядом.

Она повернулась на скамье и смотрела, как он уходит – в огненном свете надвигающегося заката.

– Когда будешь готова признать, что надежда – для дураков, что ты всего лишь ещё одно животное, рождённое, чтобы умереть, – просто кричи, – окликнул он её. – Рано или поздно я тебя услышу.

Он закрыл дверь.

В нечестивой тишине она услышала мягкий скрежет ключа в замочной скважине. Тяжёлый засов сел в ответную планку жёстким, холодным клац.

15

Поскольку лето принесло дожди, полого поднимающиеся луга были зелёными, а не золотыми, и один мягкий вал перекатывался в другой. Изящные вздутия и ложбины этого пышного, почти чувственного пейзажа казались почти эротичными, радовали и ум, и сердце – и всё же одинокая безбрежность временами внушала Уайатту Райдеру тревогу, мимолётное ощущение опасной оторванности от мира.

Миля за милей он видел слишком мало примет, которые привязали бы эти места ко второму десятилетию двадцать первого века. Будь его Range Rover машиной времени, он вполне мог бы решить, что едет где-нибудь в пятидесятых – а то и раньше.

На окружной дороге, а потом уже на частной земле, изредка попадались уродливые вышки сотовой связи – они разрушали чары незапамятных времён. Каждая была оплачена Лиамом О’Хара. Его бездонные карманы позволяли ему получать лучший сигнал даже тогда, когда он выбирался подальше от всего в глушь, – каприз, который, впрочем, шёл на пользу и редким жителям этой части округа.

Частная двухполосная дорога, ведущая к «Шелесту ив», когда-то была гравийной, но Лиам заплатил, чтобы её заасфальтировали. В полутора милях от общественного шоссе по обе стороны начали тянуться огороженные луга – и в них не было ни одной лошади, хотя когда-то здесь бегали и паслись табуны.

Между покатыми лугами и предгорьями лежало широкое плато. Слева стояли живописные конюшни – белая вагонка, крыши из красной черепицы, – рядом домик смотрителя; всё пустовало. Справа, за полосой ив, служивших ветрозащитой, раскинулось озеро Сапфир – на закатном солнце оно казалось скорее золотым, чем синим: свет ложился на рябь под таким углом, что вода мерцала, переливаясь.

Красивый, приземистый одноэтажный дом из местного камня, отодвинутый от берега и стоящий чуть выше озера, был крыт тёмным сланцем; большие окна ловили виды, а по фасаду тянулась глубокая веранда. За домом, на возвышенностях, поднимались тёмные, первобытные хвойные леса, но акров пять вокруг жилища были отданы под широкие газоны и многочисленные группы ив.

Перед рядом из четырёх гаражных ворот стоял пикап Ford F-150. Уайатт поставил Range Rover рядом.

Поднимаясь по трём каменным ступеням на веранду с тиковым настилом, Уайатт увидел, как с одной из качалок из гнутого дерева встаёт долговязый мужчина в сапогах, джинсах и джинсовой рубашке. Солнце и ветер выветрили его лицо до выражения стойкой, почти образцовой нравственной крепости – хоть сейчас ставь героем любого вестерна Луиса Ламура.

– Мистер Райдер, верно? – спросил он.

Они пожали друг другу руки.

– Рад познакомиться, мистер Поттер. Лиам О’Хара сказал: что бы мне ни понадобилось, вы это обеспечите.

– Если вам нужен джинн в лампе, сэр, подозреваю, лампу я, может, и раздобуду.

Вэнс Поттер, управляющий «Шелестом ив» и соседними владениями, которые приобрёл Лиам, здесь не жил: вместе с женой он обитал в городке Баклтон, милях в девяти к югу. Он нанимал подрядчиков и местных рабочих, чтобы всё поддерживалось в безупречном порядке.

– По правде говоря, – сказал Уайатт, выудив из бумажника визитку и протягивая её Поттеру, – мне нужна только тишина и уединение на несколько дней. Даже будь у вас джинн в лампе, я бы от трёх желаний отказался. Я знаю, чем это всегда кончается.

– Ничего, что добыто одним лишь желанием, не стоит того, чтобы этим владеть, – согласился Поттер. – Значит, идея такая: приехали сюда, в Великую Пустоту, расслабиться?

То, как он это спросил, и лукавый блеск в его серых глазах подсказывали: он, похоже, привык относиться к официальным версиям именно как к версиям – то есть к историям.

Уайатт не мог представить, что ему потребуется от Поттера что-то, кроме ключей и короткой экскурсии по дому, – но держаться с человеком следовало по-хорошему, а значит, с самого начала говорить честно.

– Вообще-то я частный детектив.

Похоже, признание его порадовало: Поттер улыбнулся.

– Погуглил вас, чтоб понять, что к чему. Интернет полон вранья, но там пишут: вам тридцать девять, и вы сыщик – в лучшем смысле этого слова – с двадцати одного. Как я понял, первое, что вы сделали, получив лицензию частного детектива, – это так прижали родителей расследованием, что им жизнь мёдом не показалась, и вывели на чистую воду их делишки: они обирали стариков, выманивая у них все накопления.

Уайатт сказал:

– Как острее змеиного зуба иметь неблагодарного ребёнка.

Поттер покачал головой.

– Я-то, если про себя говорить, предпочту праведного ребёнка – и, если мне и правда положена благодарность, я её, наверное, получу. Не стану спрашивать, что вы тут расследуете, но если это я, так вы тогда идёте напролом, как пёс на кость.

– Это не вы. Но даже если бы вы – я бы вам не сказал.

Поттер рассмеялся.

– А я почти жалею, что не я. С вами, кажется, было бы интересно рядом ошиваться.

Дом был большой – тысяч семь квадратных футов, – но он, в общем, сам себя объяснял. Кладовую, холодильник и ванные комнаты оставили укомплектованными после визита семьи О’Хара на прошлой неделе. Ничего больше не требовалось. Осмотр занял десять минут.

Поттер сказал:

– Наш мистер О’Хара собирается тут всё обновить – механику, отделку, – но только после того, как пару раз приедет и поймёт, что именно нужно. А по мне – дом и так чертовски славный.

Уайатт проводил управляющего до пикапа.

– Раз вы за этим местом присматриваете, с вами тут случалось что-нибудь… необычное?

Поттер остановился, положив руку на водительскую дверь.

– Слово «необычное» – оно ведь очень широкое.

После короткой паузы Уайатт сменил формулировку:

– А если вместо «необычное» сказать странное?

Этот человек не был из тех, кто выдаёт мысли незащищённой мимикой. Он долго смотрел Уайатту в глаза, прежде чем ответить:

– Не видел я, чтоб бигфут по лугу припустил, и не видел летающей тарелки, что спускается с самой луны. Но иногда… – Он повернул голову, оглядывая озеро, землю, конюшни. Когда продолжил, в голосе появилась суровая торжественность. – Может, потому что у места дурная история – трагедии, понимаете, – и когда я их вспоминаю, это раззадоривает воображение. Но иногда…

Поттер умолк.

– Иногда? – поднажал Уайатт.

Пожав плечами, смотритель будто отмахнулся от того, что собирался сказать, и заговорил уже легче:

– Да ну… иногда, когда я тут работаю один, мне кажется, за мной наблюдают. Так убедительно, что на загривке волоски дыбом встают. Но какое место – такое большое и такое пустынное – не заставит мужика время от времени так себя почувствовать?

Интуиция подсказывала Уайатту: Поттер что-то недоговорил – и дальнейшие расспросы всё равно не заставят его это выложить.

Они пожали друг другу руки, и управляющий уехал.

Когда пикап Ford скрылся из виду, Уайатт Райдер позволил взгляду бродить куда угодно: по тихим конюшням, по редеющей чёрной ленте асфальта, от одной группы ив к другой… Тени тянулись на восток, словно жаждали соединиться с надвигающейся ночью; умирающий день разливал по земле красноту, и по воде бегала рябь огня – в том озере, где когда-то умерла женщина.