Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

Часть четвёртая

Настоящий Джимми

Мы созданы, чтобы творить, и мы творим непрестанно – и сознательно, и бессознательно.

—Ганеш Патель

63

Джимми знал радость, и он знал грусть, и он знал то место посередине – когда он не радовался и не грустил, когда он просто был. Он не всегда понимал, от чего ему радостно или грустно: эти чувства просто случались с ним, и он ничего не мог сделать, чтобы радость пришла, когда её не было, или чтобы грусть ушла, когда она была.

Он знал страх, но нечасто – потому что не знал, чего надо бояться, пока это не происходило. А когда то, что произошло, уже заканчивалось, страх обычно уходил; не было причины, чтобы он оставался надолго.

Страх, который держался долго, был только один: страх, когда Нечто двигалось внутри него и делало с ним то, что хотело. Давным-давно, когда здесь жила маленькая девочка, Нечто входило в Джимми каждый день, входило и оставалось, оставалось и оставалось – и поэтому Джимми боялся почти всегда, даже несмотря на то, что маленькая девочка была хорошая.

Нечто было нехорошим.

Прошло время, и он почти забыл и маленькую девочку, и Нечто. Они были далеко-далеко, как в тумане. Проснувшись, он думал о них мало – чаще во сне. А потом, недавно, Нечто снова вошло в него и сделало то, что хотело, и девочка тоже вернулась – только она уже не была маленькой, просто девочка.

Нечто и раньше было нехорошим, даже давным-давно, но теперь оно стало холоднее, чем было тогда, холоднее и темнее, и ещё более нехорошим. Давным-давно Нечто не было злым к девочке, а теперь оно было злым к ней. Джимми знал, что такое «злой». Люди иногда были злыми к нему.

Нечто хотело причинить девочке боль. Джимми никогда не хотел причинить боль никому, но когда Нечто было внутри него, Джимми понимал, как это – хотеть причинить боль, потому что чувствовал чуть-чуть того, что чувствовало Нечто. Ему было страшно это чувствовать.

Он не знал, что Нечто заставит его сделать больно Отцу, – пока это не началось. Это длилось недолго, и это было хорошо, но была кровь, а кровь – это никогда не хорошо. Отец лежал на полу, не двигаясь, просто смотрел, и глаза у него были очень широко раскрыты.

Нечто было так зло, что Джимми стало дурно и показалось, будто его сейчас вырвет, – но не вырвало. Джимми почти никогда не злился, а когда злился, то всегда злился на себя. Иногда он злился на себя за то, что он глупый и не может перестать быть глупым.

Отец всё ещё лежал на полу и смотрел в ничто, которое Джимми не видел, смотрел в потолок, смотрел так, будто там ползёт какой-то жук, но там не было никакого жука. И тогда Нечто ушло и больше не было в Джимми.

Он стоял над Отцом и не знал, что делать. Он положил нож на столешницу. Он ждал. Отец не издавал никаких звуков, будто ему больно. Он вроде как отдыхал. Но глаза у него были открыты.

Джимми издал звук, из-за которого люди всегда спрашивали, что случилось, – но Отец не спросил. Джимми издал этот звук ещё раз. Отец молчал.

Просто подожди и посмотри. Иногда, когда ты не понимаешь, что происходит, лучшее, что можно сделать, – подождать. Тогда то, что происходит, перестанет происходить, и ты будешь знать, что делать. По крайней мере иногда ты будешь знать.

Он подошёл к столу и сел на стул, но ничего не произошло – он только проголодался. Он проголодался так сильно, что пошёл к холодному ящику, где держали еду.

Некоторые вещи, которые он ел, готовил Отец – Отец умел готовить хорошо, – а некоторые не надо было готовить. Джимми не умел готовить.

Поэтому сначала он взял баллончик, который, если нажать сверху как надо, выбрасывал холодный пушистый крем. Он сунул отверстие в рот и нажал как надо – и рот наполнился сладким холодным пушистым кремом. Это было вкусно. Он сделал так несколько раз, но этого было мало.

Там была ванночка шоколадного мороженого. Она была наполовину пустая, но мороженого всё равно было много. Он работал ложкой, и это было вкусно. Потом он съел хлеба. Хлеб был не такой вкусный, как мороженое, но теперь он был сыт.

Он пошёл посмотреть на Отца. Ничего не происходило.

Иногда люди уходили, и другие люди говорили, что они ушли к Богу. Бог был кто-то хороший, хотя Джимми не знал, кто. Там, где Бог, наверное, хорошо, потому что никто не возвращался обратно так, как девочка вернулась недавно.

Отец всё ещё был здесь, но, может, как-то так получилось, что он ушёл к Богу. От этого Джимми стало грустно. Он снова подошёл к столу, сел на стул – и пошли слёзы.

Слёзы длились недолго, потому что грусть превратилась в страх. Если Отец не вернётся, Джимми останется один. Он не знал, как быть одному.

Ему нужен был кто-то рядом – кто-то, кто умеет делать все те вещи, которые Джимми не умел. Кто-то, кто не будет злым к нему.

Давным-давно девочка никогда не была злой к нему. И недавно она тоже не была злой к нему. Она злилась на Нечто, которое было в нём, потому что Нечто было злым к ней.

Он подошёл к коробке, которая висела на стене. Отец пользовался ею, чтобы разговаривать с людьми далеко-далеко. Но Джимми не умел ею пользоваться. И он не мог говорить.

Нет, подожди. Он говорил, когда Нечто пользовалось им. Если бы он подумал как следует, как Нечто заставляло его говорить, может быть, он смог бы заставить говорить себя сам.

Он стоял у коробки на стене и думал очень сильно. Он всё равно не мог говорить. Но когда он думал так сильно, ему казалось, что когда Нечто было в нём, а потом уходило, он чуть-чуть менялся. Самую малость. Крошечку. Он помнил: так было и давным-давно, когда здесь жила девочка и Нечто входило в Джимми каждый день, и Джимми медленно менялся внутри, медленно начинал больше думать и больше чувствовать. Значит, хоть он никогда и не мог заставить себя говорить, может быть, Нечто научило его, как. Если бы только он мог вспомнить – как. Если бы только.

Через какое-то время он снова пошёл посмотреть на Отца.

Потом он подошёл к входной двери, открыл её и вышел на ветер. Вокруг была темнота, но темнота его не пугала. Его пугало одиночество. Он вышел на дорогу.

Свет вспыхнул из ниоткуда, и он поднял голову, и небо загрохотало. Он не боялся неба. Небо никогда не делало ему больно.

Он не знал, куда идёт. А потом – узнал.

64

Ветер шуршал в кронах, а крупные ветви поскрипывали, словно их сколотили кое-как, на слабых соединениях. На них сыпалась мёртвая хвоя и прочий лесной сор, и со всех сторон поднимался приятный запах прелых лесных плодов и подстилки.

Колсон пользовался Tac Light куда экономнее, чем хотелось бы Офелии, но она понимала, почему он старается пройти как можно дальше в темноте. Он лишь слегка опасался, что батарейки не выдержат, и ещё меньше его заботило, что луч может привлечь Оптайма. Он хотел сохранить ночное зрение до тех пор, пока они не выйдут на самую высокую часть тропы, где опора под ногами становится коварнее и где падение может обернуться катастрофой, где фонарь, скорее всего, окажется действительно необходим.

Несмотря на скудный остаточный свет, Офелия не была слепа. Привыкшие к темноте глаза будто бы обостряли прочие чувства, и она сохраняла достаточное ощущение пространства – интуитивно чувствовала в сумрачных рядах деревьев нечто вроде призрачного леса, растущего в какой-то земле за пределами смерти.

Колсон включал свет лишь на мгновение: быстро глянуть в карту троп, прочитать компас или осветить дорогу впереди, когда казалось, что они должны уже подбираться к ориентиру. Когда тропа разветвлялась, им помогали скальные выступы, неповторимые сочетания деревьев – если у тебя есть натренированный глаз, чтобы их читать, – поляны, у каждой свои приметы; попадались небольшие пирамидки из камней, оставленные прежними туристами, а также реже – и куда более мрачные – каменные курганы, которые уже полтора века и дольше отмечали могилы безымянных горцев; иногда на верхнем камне был высечен крест, но имени не было никогда.

Вдали от популярных маршрутов это была тропа не для толп, но Колсон, казалось, был уверен, что они смогут выбраться из леса на открытую местность, где идти будет куда легче. Именно по этой тропе его отец собирался вернуться в Баклтон, где они оставили внедорожник. Перед тем как они несколько дней назад отправились в путь, Колсон изучал карту до тех пор, пока не выучил её наизусть.

Поначалу, хоть ночь уже и наступила, идти было легко: среди в основном тсуг и кедров попадались отдельные сосны, тропа была широкой и не слишком крутой. Но с высотой хвойные начали доминировать и росли всё гуще. Время от времени низкие ветви приходилось отводить, выставляя перед лицом руку.

Колсон сказал, что у любого леса есть районы так же, как у любого городка, хотя Офелии всё вокруг казалось одной сплошной глушью с обескураживающим однообразием лабиринта. Колсон говорил, что чужакам вроде них полезно от района к району объявлять о своём присутствии, чтобы никакая пума или сварливый медведь не оказался застигнут врасплох. Неопытные туристы обычно считают, что самый умный способ избежать крупных хищников – пройти через дикую местность как можно тише. Но пумам и гризли неестественно выслеживать людей; напротив, инстинкт велит им бежать от таких незваных гостей. Однако если зверя напугать неожиданностью, он куда чаще становится агрессивным и нападает. Поэтому мальчик время от времени хлопал в ладони, а потом громко ухал, пугая жителей района, заставляя их поскорее убираться в укрытие.

Они поднимались по извилистой оленьей тропе к гребню, где деревья по обе стороны отступили, открыв низкое небо. В глубине облаков забилась первая молния, и гром зарычал.

Офелия не была уверена, что ей хватит выносливости и обуви на то, что их ждёт. У Колсона были походные ботинки, а у неё – только беговые кроссовки, которые плохо служили на неровной земле.

Мальчик сказал:

– Дальше пойдём по гребню. Подъёма больше не будет. Тебе и обуви куда меньше нагрузки. До того, как мы спустимся через последние деревья на открытую местность, меньше четырёх миль. Ты сможешь. Ты должна смочь. Ты же сама сказала: ты выжила в аварии, в которой погибла твоя сестра-близнец, чтобы прикончить Эшера Оптайма.

– Ну да, только мы от него бежим, а не приканчиваем.

– У нас на него достаточно, чтобы упрятать его навсегда.

– Мне не нужна тюрьма. Мне нужно, чтобы он был мёртв.

– Его казнят.

– Казнят? Когда – через десять лет? Апелляция за апелляцией. Может, через пятнадцать? Пока дураки всех мастей будут делать из него героя?

– Не будет так.

Только сейчас она поняла, насколько встреча с Оптаймом и то, что она пережила в церкви некрополя, расшатали её уверенность в том, что в этом тревожном мире вообще возможна справедливость.

– Так всегда и бывает, – сказала она.

Мальчик, казалось, за время подъёма из Зиппоры вытянулся, а рюкзак придавал ему весомости. Он стоял на продуваемом ветром гребне, как храбрая фигура из мифа – не страдающая от стихии, а будто чествуемая ею. Ещё один импульс молнии прошёл по облакам, не разветвляясь, и в этом призрачном свете Офелия увидела в очертании его челюсти решимость, а в глазах – праведную свирепость, совсем не мальчишескую.

– Твоя сестра – это ты, – напомнил он.

– Моя сестра – это я.

Этот парень был особенным. Через десять-двадцать лет он станет мужчиной, с которым будут считаться: сильным умом и прямым сердцем. И вдруг Офелия поняла: её бросили в этот хаос не только затем, чтобы оправдать то, что она выжила в аварии, убившей Октавию, но и затем, чтобы защитить мальчика – умереть за него, если дойдёт до этого. Тяжесть этого прозрения отозвалась дрожью. На одно мгновение ноги показались слишком слабыми, чтобы держать её, – а потом восторг цели, мощнее и надежды на искупление, и соблазна мести, дал ей силу, которой она прежде не знала.

– Моя сестра – это я, – повторила она.

Затем добавила:

– Мой брат – это я.

И она протянула к нему руку.

Он взял её за руку и сказал:

– Моя сестра – это я.

И тогда она поняла: изменился не только смысл их жизней – изменились и они. Они уже были не теми, кем были, когда сидели пленниками в Зиппоре.

65

Щедро рассчитанный всего на восемь пассажиров и экипаж, Gulfstream V Ганеша Пателя был так же удобен, как пятизвёздный гостиничный люкс, поднятый в небо. Во время перелёта в Хелену, штат Монтана, он с интересом слушал историю своих гостей, пока они ужинали. Кенни – которого Ганеш ласково называл «Дитлом» – и Ли Энн подверглись необычайному нападению со стороны их общего врага, хотя Ганеш ничего не говорил об этой загадочной личности. Их пережитое было чрезвычайно интересно – включая и то, что они, совершенно независимо, тоже называли его Иным. Для Ганеша было интересно всё. Его ничто не утомляло. Даже самые скучные люди завораживали его хотя бы тем, что двое скучных не бывают скучны одинаково. Разнообразие даже среди скучных было поразительным и свидетельствовало о бесконечной сложности всего сущего. Кенни и Ли Энн скучными не были; скорее наоборот. Ганеш задавал множество вопросов, буквально сотни, вытягивая детали их испытания, которые им самим казались неважными, но для Ганеша имели значение.

Они оказались в самом центре затяжной и стремительно разворачивающейся синхроничности – именно такой, какую он предсказал накануне во время встречи с Артимис Селеной. Но и об этом он тоже ничего не сказал, хотя и изумлялся тому, как всё складывается.

Он извинился и удалился в спальный отсек. По защищённому телефону он провёл зашифрованный разговор с вице-президентом Соединённых Штатов. Говорил он рядом с директором Министерства внутренней безопасности, который должен был связаться с другими ведомствами, вместе с Blue Sky Partners, финансировавшими проект «Оливо». Все ресурсы требовались на месте, в Монтане, начиная с незаметного периметра сдерживания.

Когда они приземлились в Хелене, у терминала частной авиации их ждал чёрный Suburban. Ганеш предпочёл бы белую машину – белый был его выбором во всех средствах передвижения, – но здесь марку и цвет выбирал не он. Его белый багаж и более пёстрые сумки Кенни перегрузили из самолёта в Suburban. Вместе с Ли Энн они отправились в экзотическую столицу Штата Сокровищ.

Из офисов Patel Intel, выходивших окнами на залив Пьюджет-Саунд, помощница Ганеша, Лулу, заранее подобрала магазин одежды, рассчитанный на молодых женщин со вкусом. Она договорилась с хозяйкой о плате за то, чтобы открыть магазин после закрытия – ради Ли Энн.

Ганеш стоял в сторонке и наблюдал, как Ли Энн рассматривает ассортимент, делает выбор и оценивает себя в полный рост в зеркале. Его впечатление о ней, сложившееся за перелёт из Сиэтла, подтвердилось: у неё был здоровый, уравновешенный образ себя; она была решительной и никогда не колебалась; в ней было природное обаяние Холли Голайтли, о котором она, похоже, не подозревала, но которое тянуло к ней людей. Уже через первые десять минут её получасового набега хозяйка магазина была в неё влюблена – так же, как и управляющая, тоже женщина.

То, как Ли Энн спрашивала у Кенни его мнение о джинсах, блузках, свитерах и куртках, и то, как он ей отвечал, напоминало Ганешу уютно женатую пару – вроде его родителей, которые ценили мнения друг друга даже в таких мелочах, как выбор одежды. Он подозревал, что ни один из них пока этого не понял, но они будут вместе долго.

Они были людьми-выживальщиками: встретились именно тогда, когда Кенни понадобилась напарница, чтобы ускользнуть от насильственных намерений Иного; в самой крайности они пришли к Ганешу – к человеку, который лучше всех мог понять, что произошло, и поверить их истории. Синхроничность.

Кенни расплатился за одежду стодолларовыми купюрами, вынутыми из полугаллонной коробки из-под мороженого. Ни хозяйка, ни управляющая ничуть не удивились, и это подтвердило для Ганеша: в какой-то мере все столицы штатов одинаковы – они по уши в наличных, связанных с коррупцией во власти.

Чтобы долгую дорогу к «Шелесту ив» проехать как можно быстрее, за руль сел Дитл. Кенни не уважал скоростные ограничения, и в данном случае ему и не требовалось их уважать – учитывая связи Ганеша. Ганеш ехал на переднем пассажирском сиденье, а Ли Энн сидела сзади, достав из сумочки маленькие ножницы и отрезая ярлыки с новой одежды.

Как Ганеш убедился и раньше, когда проводил время с Дитлом, разговор бодрил: от последнего фильма о супергероях – до модели «без границы» Хартла-Хокинга для Большого взрыва, который был началом Вселенной, если он вообще был началом Вселенной. Теперь Ганеш с восторгом заметил, что Ли Энн участвовала в каждом разговоре. Каким-то образом они переплыли от восьмисерийной криминальной драмы, которую сейчас крутили на Netflix, к двадцати универсальным константам, делающим возможным существование жизни – от планковских минимумов пространства и времени и до гравитационной константы тонкой структуры. А если жизнь существует на Земле, возможно, она существует и где-то ещё. Ганешу казалось странным, что они так легко, между делом, вышли на эту конкретную заумную тему именно в эту конкретную ночь; но, конечно, таков мир, если ты осмеливаешься видеть его ясно: место тайны, где необычайные совпадения встречаются куда чаще, чем кажется.

Они ехали во всё менее населённые места – в темноту, которую разгоняли лишь фары, а потом и молнии, когда небо внезапно обрушилось потоками.

66

В погоне за воспоминанием Джоанна провела Уайатта через ночь – от причала к яблоневому саду, где воющий ветер разбросал по земле ещё неспелые плоды.

Потёртая временем скамья из секвойи стояла там же, где стояла в её детстве, и там же, где она стояла и в сне прошлой ночи, так её потрясшем, что у Джоанны не осталось выбора, кроме как вернуться в «Шелест ив». Они с Джимми часто сидели на этой скамье. Здесь она иногда воображала себя принцессой, которую зловещие силы похитили из дворца и бросили в этом саду, а также воображала, что Джимми – её волшебный защитник, который вместе со всеми животными будет хранить её до тех пор, пока однажды рыцарь, разыскивающий её по приказу короля, не найдёт её как раз тогда, когда королевству понадобится королева.

Теперь, стоя за скамьёй и упираясь руками в спинку, она повысила голос, стараясь перекричать ветер.

– То, что пользовалось Джимми, подыгрывало моим фантазиям – более того, поощряло их. Зачем? Какова была его цель? Если бы мы понимали его цель, мы, возможно, смогли бы понять, что это такое на самом деле.

Уайатт стоял по другую сторону скамьи, тревожно прочёсывая взглядом бурлящую темень в поисках чего-нибудь более опасного, чем вапити.

Джоанна и не ждала от него ответа. Она говорила вслух – скорее себе, – пытаясь дотянуться до прошлого и вырвать из него подробности смутно припомненного момента с Джимми.

Летний день, ей восемь. Олень завёл её в лес, а гризли сопровождал в путешествии по нему; когда деревья закончились, олень появился снова и повёл её через луг к яблоневому саду, где её ждал Джимми.

Они провели вместе несколько часов, потому что она догадалась взять с собой небольшую корзинку для пикника: капкейки, печенье и банки Coca-Cola, обложенные холодными пакетами. Они говорили и говорили. Из всего сказанного лишь одна строка дразнила её память, когда несколько минут назад она стояла на причале рядом с Уайаттом: Если бы я нашёл такую, как ты, раньше, Джоджо, я, возможно, уже начал бы пробуждение. Теперь она пыталась вычерпать из утонувшей памяти разговор, который придал бы этим словам понятный смысл.

В глубине надвигающейся грозы снова и снова пульсировала укрытая молния – бледные вспышки трепетали среди яблонь, словно отблески с крыльев пролетающих ангелов. Деревья трясло. Листья сдирало с ветвей, и они дрожью пробегали по траве. Уайатт уговаривал её бросить это и вернуться в дом.

И тут, в мысленном взоре, она увидела яблоневый сад таким, каким он был в тот безветренный день: солнечный свет струился сквозь архитектуру яблонь, на земле плелось кружево золотых пятен и лиловых теней; на скамье между ней и Джимми стояла пустая корзинка для пикника. У Джимми на подбородке был крем от капкейка, и она собиралась стереть его, но сейчас её завораживало то, что он говорил. Возможно, это были не совсем те слова, что прозвучали тогда, а лишь их суть, переданная ненадёжной памятью.

□ ✦ ✧ ✧ □

Хриплый голос, который так развлекал её на протяжении четырёх лет детства:

– Если бы я нашёл такую, как ты, раньше, Джоджо, я, возможно, уже начал бы пробуждение.

– Кого пробуждение?

– Можно сказать, принца.

– Настоящего принца?

– Да. Он спит уже очень долго.

– Мне нравится эта история. Это хорошая история. Ты имеешь в виду – спит, как под чарами?

– Да.

– Как в «Спящей красавице», только он мальчик?

– Он и его свита.

– Его кто?

– Его приближённые, ближайшие слуги при его дворе.

– Они все спят?

– Да. Все зачарованы.

– Почему бы тебе их не разбудить?

– Если бы людей вроде тебя было больше, может, я бы и разбудил.

– Ты хочешь, чтобы я поцеловала их и разбудила?

– Поцелуй не нужен. Только у меня есть сила их разбудить.

– Когда ты это сделаешь?

– Может, никогда.

– Это как-то неправильно. Что это за история такая?

Джимми молчал.

– А в королевстве этого принца есть драконы?

– Я больше не хочу в это играть, – сказал он.

– Так ты король?

– С чего ты решила?

– Потому что у тебя есть власть над принцем.

– Я не король. Ты бы не поняла, что я такое.

– Я не дура, знаешь. Не говори, что я дура. Я бы поняла.

– Я же сказал: я больше не хочу в это играть.

– Ты начал историю. Раз начал историю – должен придумать ей конец. Такое правило.

□ ✦ ✧ ✧ □

Воспоминание рассыпалось, когда молния расколола небо – впервые вырвавшись из затворнических туч и полоснув ночь зазубренными клинками. Тени взметнулись, и показалось, будто яблони бешено дёргаются, пытаясь вырваться с корнем. Следом, почти сразу, грянул гром – такой силы, что земля дрогнула под ногами.

Пока Джоанна терялась в далёком летнем дне, вслушиваясь в когда-то забытый разговор, Уайатт обошёл скамью. Он схватил её за руку и крикнул так, будто впереди маячила угроза страшнее бури:

– Давай, быстрее, не оглядывайся!

И потянул её из сада – на широкую лужайку, к дому, бегом.

Несмотря на предостережение детектива, Джоанна всё же оглянулась, когда тьма снова на миг отступила перед пиротехникой грозы. Если Уайатт что-то увидел, теперь этого там не было. Позади не шевелилось ничего, кроме того, что гнал и терзал ветер, и занавесей дождя, которые на мгновение обратились серебряной крупой в вспышке молнии.