Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

44

В темноте ровное, неотступное царапанье лезвия напоминало Колсону Филдингу истории, где людей хоронили заживо и им приходилось когтями выгрызать себе путь из гроба, пока они окончательно не слетали с катушек от клаустрофобии. Усилием воли он отогнал эти картины. Ему нужно было держаться за мысль о хорошем. Царапанье – это звук свободы, звук мести. Пока что он был уже не в горе – он был по ту сторону горя, глубоко в злости, сосредоточенный на побеге и выживании.

Он и Офелия согласились: тратить время на попытки добраться до щели там, где крыша ризницы сходилась с задней стеной церкви, бессмысленно. Единственный способ подняться туда – вытащить из нефа скамьи, как-то нагромоздить их и полезть вверх, а для этого нужна была сила Невероятного Халка, да и шея бы наверняка сломалась. Даже если бы он сумел туда взобраться, крыша могла оказаться недостаточно прогнившей, чтобы расширить отверстие. Они подозревали, что этот урод Оптайм не латал крышу именно потому, что хотел, чтобы их дразнила эта щель, чтобы они изматывались, томясь по ней и пытаясь до неё добраться. Он был не просто убийцей-психом: он был ещё и садистом, которому хотелось увидеть, как они страдают – сначала морально и душевно, а потом уже физически, когда их начнут корёжить жажда и голод.

Другим наилучшим вариантом оставалось одно из окон, заложенных кирпичом. Прочитав манифест Оптайма, Офелия знала: урод закончил два крупных университета, имел степень доктора медицины, но так и не практиковал, а потом ушёл жить в тот жуткий коммунный притон, которым управлял Ксанфус Толлер – псих, который время от времени всплывал в новостях, и кое-кто из медиа даже относился к нему всерьёз. Зная, кто такой Оптайм, они понимали и кем он не был – уж точно не каменщиком. Дед Колсона по материнской линии, отец его мамы, был подрядчиком и строил дома. Колсон побывал на достаточном количестве стройплощадок, чтобы понимать, как выглядит аккуратно сложенная кирпичная стена или стена из бетонных блоков. Раствор у Оптайма был намазан кое-как и местами уже крошился. Он, скорее всего, и не подозревал, что при закладке окон – примерно шесть футов в ширину и восемь в высоту – нужно использовать металлические стяжки или анкеры. Когда Колсон поддевал раствор копьём своего швейцарского армейского ножа, он выгребал его легче, чем ожидал, – возможно, потому что Оптайм взял неподходящий песок: в нём было слишком много мелкой фракции, и сцепление получалось слабым.

Из множества инструментов ножа пригодились крепкое копьё и маленькое лезвие. Если бы они сломались или затупились, оставались лезвия миниатюрных ножниц, штопор, обычная отвертка и крестовая, пила по дереву, пила по металлу и шило – всё это могло пригодиться. Пока Офелия пересказывала ему манифест, он работал, пока пальцы не сводило судорогой, затем передавал нож ей и брал фонарик, который включал лишь на секунды – ровно настолько, чтобы она увидела, где продолжать выковыривать раствор.

– Это вообще может сработать? – высказала мысль она, продолжая начатое им в пыльной темноте.

– Первый кирпич должен быть самым трудным, – сказал он. – Потом пойдёт всё легче и легче. Если мы вытащим весь нижний ряд и если он не ставил никаких металлических связей или других усилений швов, тогда, думаю, всё, что выше, можно будет обрушить.

К тому времени, когда у неё тоже начало сводить пальцы и работа снова перешла к Колсону, она успела рассказать ему про свою сестру Октавию, погибшую в автокатастрофе, из которой Офелия выбралась почти невредимой.

– Я ждала, чтобы понять, почему меня пощадили. Теперь знаю. Я здесь, чтобы его убрать.

– Убрать? А не лучше ли попробовать добраться до GPS-мессенджера в папином рюкзаке и вызвать Центр экстренного реагирования в Техасе, чтобы они приехали сюда?

Её голос в темноте звучал куда напряжённее, чем при свете: в нём появилась острая грань, которая могла бы напугать Колсона, встреться он с ней при других обстоятельствах.

– Ты издеваешься? Ты же чувствуешь, чем тянет сквозь половицы, малыш?

– Да. Чую.

– Его чёртов некрополь, гниёт у нас под ногами. Свидетельство его величия. У нас будет один шанс застать эту мразь врасплох – один, и то если шанс вообще есть. Ты это понимаешь?

– Ну… наверное.

– «Наверное»?

– Да. Ладно. Понимаю. Я тоже его ненавижу.

– Выберемся отсюда – и я прикончу эту мразь. Потом сможем позвонить в Центр экстренного реагирования в Техасе.

– И как ты собираешься его убить?

Царапанье лезвия. Сухой, сыпучий звук – крошки раствора сыпались на пол.

Наконец она сказала:

– Допустим, мы выберемся отсюда – к тому времени уже стемнеет. Ты уйдёшь в ближайший лес и спрячешься. Я возьму нож – если от него к тому времени вообще что-нибудь останется. Может, смогу достать его, пока он спит.

Колсон сказал:

– Это не тот нож, чтобы кого-то убивать. Даже если он в идеальном состоянии, лезвия слишком короткие.

– Сработает, если перережу сонную артерию. Или если он будет спать – тогда ткну в глаз, отберу у него пистолет и прикончу из него.

– Ты что, Джейн Хоук, что ли?

– А кто такая Джейн Хоук?

– Такая крутая одиночка – агент ФБР – в романах, которые любит моя мама. Но даже если бы ты была Джейн Хоук, всё равно не выйдет так, как ты говоришь. Никогда.

– Тогда найду другой способ. А ты просто спрячься в лесу – и я найду другой способ.

От их копания кирпич, похоже, разболтался. Он усерднее поддел его и сказал:

– Я никогда не встречал такой девчонки, как ты.

– Я уже не просто девчонка, Колсон. Я почти могу поверить, что ею никогда и не была.

– Да, ты взрослая. Я понял. Но я не могу просто спрятаться в лесу и оставить всё тебе.

– Я не позволю тебе делать ничего другого.

– Ты назвала меня малышом. Я видел, как он… как он убил моего папу. Я больше не малыш.

– Милый, тебе тринадцать. Ты же сказал – тринадцать?

– Ну да, но теперь я – мужчина в своей семье. Только не говори, что это звучит глупо.

Ему было стыдно слышать, как чуть дрогнул голос.

– Даже не вздумай мне так сказать.

После паузы она сказала:

– Я не позволю тебе помогать мне убивать человека. Я не вложу тебе в голову такую память на всю оставшуюся жизнь.

– Я не буду просто прятаться в лесу, – упрямо сказал он.

45

Спустя долгое время после Эдема, когда каждая тень символизирует неизбежную смерть существа, которое её отбрасывает, когда хаос каскадами обрушивается на наши падшие дни, некогда совершенная Природа остаётся прекрасной даже в своём несовершенстве – хоть и разделяет с человечеством вкус к извращённости, в которой отражается жестокость того, кто её развратил. Она насмехается над своими жертвами уродствами – иногда телесными, иногда умственными. Тех, кого она проклинает, она, кажется, мучает лишь затем, чтобы сеять отчаяние в мире, отчаянно нуждающемся в надежде.

Ещё прошлой ночью Джоанне снился Джимми Два Глаза – сон, наполовину слепленный из воспоминаний; но она не была готова к тому, какое впечатление произведёт на неё его облик здесь, в бодрствующей реальности. Невинным ребёнком в волшебной среде «Шелеста ив» она считала мир своей площадкой. Тогда она ещё не осознавала существования зла – и потому не боялась ничего, даже странного до степени подлинной, глубокой чуждости. И если мальчик из сна действительно был Джимми – таким, каким он выглядел в детстве, – он был гротескным, но не пугающим; однако двадцать четыре года сточили сладость его сломанного лица и вырезали из него чудовищную маску.

Он обмяк в большом мягком кресле, сгорбившись так, что его перекошенная голова подавалась вперёд. Выдающийся нос вырос крючком – как у ведьмы из сказки. Глаза сильнее, чем в детстве, утонули под надбровьем. Уставившись на свои небольшие ладони, лежавшие на коленях тыльной стороной вверх, он безостановочно, без слов, что-то бормотал.

Джоанна остановилась в нескольких шагах от него, не решаясь подойти, но собственная нерешительность устыдила её – особенно потому, что Эктор мог уловить её тревогу. Время оказалось к Джимми не милосерднее, чем Природа; но он наверняка оставался той же безобидной душой, какой был всегда. У него не было способности к злу, не было причины причинять ей вред.

Перед креслом стояла мягкая скамеечка для ног. Джоанна села на неё и сказала:

– Джимми? Это я. Джоанна. Джоджо. Ты помнишь?

Он словно не замечал её: подбородок прижат к груди – и он продолжал бормотать себе под нос, как тролль, вспоминающий деяния, совершённые в тёмных, мокрых пещерах.

Она наклонилась вперёд, сперва неуверенно протянула руку, а потом уже решительно взяла одну из его ладоней – тёплую, сухую, безвольную.

– Мне приснился сон про тебя, Джимми. Сначала медведь, потом два оленя провели меня через поля и лес – прямо к тебе, в яблоневый сад. Во сне ты попросил меня прийти, помочь тебе, и вот я здесь.

Он перестал бормотать, но головы не поднял.

Сжав его ладонь между обеими своими, она сказала:

– Все эти животные… Когда я была девочкой, это было так волшебно. Ты казался волшебным.

Наконец он оторвал подбородок от груди. Из глубины под надбровьем из неправильной кости показались глаза: левый – ясный, голубой, правый – тёмный, налитый кровью и посаженный выше другого. Хотя в детстве его взгляд, по-видимому, её никогда не тревожил, сейчас она едва не отшатнулась. Сердце забилось сильнее, чаще. Если она позволит этому внезапному страху проявиться, то оскорбит Эктора – а то и самого Джимми; и она подавила его, мягко сжала его руку, словно успокаивая своего тайного друга и подтверждая: её привязанность никуда не делась.

Не поворачивая головы, он украдкой бросил взгляд на отца, на Уайатта Райдера – и снова вперился в Джоанну. Его вялая ладонь напряглась и сжала одну из её рук.

Она поняла это так: Джимми хочет говорить без свидетелей – только она и он.

– У меня здесь всё в порядке, – сказала она Уайатту. – Нам с Джимми есть что вспомнить.

Потом она повернулась к Эктору:

– Когда мы приехали, Уайатт всё восхищался вашим пикапом Studebaker. Думаю, он с радостью на него посмотрит.

– Красавица, – сказал Уайатт.

Эктор широко улыбнулся.

– Я увидел её на подъездной дорожке у дома, где была распродажа, сорок лет назад. Ей нужна была помощь. Всю механику я сделал сам, потом разобрал её и отправил детали на покраску – чтобы прокрасили все уголки, трещины, тыльные стороны.

Когда мужчины вышли из комнаты и через дом удалились, Джоанна снова сосредоточилась на Джимми. Из-за того, что глаза у него были посажены неровно, трудно было поймать оба ствола его взгляда. Поэтому – и не только поэтому – она смотрела в тот глаз, что был ясным, голубым и жутковатым, как стеклянный глаз у куклы.

Мужские голоса становились всё тише. Входная дверь глухо хлопнула.

В наступившей тишине, здесь, в глубине дома, тик-тик-тик ротора ветряка напомнил Джоанне штырьки на колесе фортуны в казино, которые постукивают, проходя мимо указателя, решающего судьбу ставки игрока.

Она ждала, чтобы Джимми заговорил первым. Он молчал, поэтому она сказала:

– Во сне ты говорил, что ты в тёмном месте… потерялся.

Он не ответил. Зрачок его голубого глаза был распахнут, стараясь впитать тот жалкий свет, который давала лампа в затемнённой комнате. Казалось, это был не просто зрачок, но и чёрная дыра – с напряжённым гравитационным полем схлопнувшейся звезды, – в которую её могло затянуть беспомощно, пока она не обнаружит себя вылетевшей из этой вселенной в другую, куда более странную.

Ей не понравилась дрожь в собственном голосе, когда она сказала:

– Во сне ты сказал: «Пожалуйста, приди и помоги мне». И теперь я здесь.

Внутри её обхватывающих двух ладоней его рука сжалась в кулак, но он по-прежнему не произнёс ни слова.

– Тот звонок, который я получила… голос был женский. Она назвала меня Джоджо и сказала, что её закручивает в Бедлам. Сказала: «Пожалуйста, приди и помоги мне». Ты её знаешь, Джимми?

Он перестал моргать: глаза стояли неподвижно и раскрыто – как у мертвеца, хотя он дышал.

– Во сне, когда мы были в яблоневом саду, ты ещё сказал: «Ужасное большое тёмное небо». Та женщина по телефону сказала те же слова – и это не был сон.

Ветер налёг на стены дома. От крепнущего порыва деревянные лопасти ветряка вытянули тонкий, одинокий звук, а ротор защёлкал быстрее прежнего.

Джоанна сменила тактику.

– Тогда, много лет назад, Джимми, чтобы порадовать меня, ты каким-то образом управлял всеми существами природы: птицами, белками, кроликами, оленями, койотами, волками, медведями. Ты какой-то… я не знаю… какой-то савант, экстрасенс – что-то такое. Несколько особых лет моё детство было сказкой. Я была правящей принцессой всего живого в лесу и на полях – но это было по-настоящему.

Его бледный язык облизнул тонкие губы невероятно широкого рта – но слов не принёс.

– Это было по-настоящему, – повторила она. – Но меня заставили подавить все воспоминания об этом. Это ты забрал у меня эти воспоминания?

Снаружи завёлся двигатель. Пикап Studebaker.

– Это ты вернул мне память, чтобы я сюда вернулась?

Он ничего не сказал.

– Вапити – это был ты. Ты послал вапити встретить меня. Это безумие, но это должен был быть ты.

Звук мотора стал удаляться. Похоже, они поехали прокатиться. Может быть, Эктор дал Уайатту порулить.

Джоанна наклонилась к Джимми ближе.

– Mi hermano. Querido hermano. Пожалуйста, поговори со мной сейчас – как говорил, когда мы были такими маленькими.

Он резко выдёрнул кулак из её сцепленных ладоней – и наконец заговорил тем гортанным голосом, почти звериным рыком, который она слышала во сне:

– Ты изменилась, Джоджо. Ты не та.

По спине у неё пробежал холодок – наполовину восторг, наполовину тревога; изумление, обвенчанное со страхом: она слышала его не во сне. По загривку выступили мурашки. Она поняла его слова как мягкую жалобу: она так долго его бросала.

– Я бы приехала к тебе, если бы знала, что ты здесь, но до сна прошлой ночью я ничего не помнила о нас. Ты должен понимать: я не помнила.

Слёзы вдруг набухли у него в глазах и покатились по щекам.

– Ты не та, – повторил он.

– Я старше – как и ты, милый.

Он покачал головой, и яростное чувство так перекрутило его неправильно собранное лицо, что оно стало ещё более странным.

– Ты не та, совсем не та.

Его широкий рот раскрылся трещиной – полумесяцем кривых зубов, – и он прошипел обвинение:

– Невинность, невинность, ты утратила свою невинность!

Ошеломлённая его страстью, она поднялась со скамеечки.

– Я выросла, Джимми. Вот и всё. Я всё та же – всё та же Джоджо.

В сумочке зазвонил мобильный.

Джимми, наклонившись вперёд в кресле, закричал – скорее от муки, чем от злости, хотя и без примеси злости не обошлось:

– Ответь!

Руки дрожали, когда она выудила телефон из сумочки. Номер не определился. Она приняла вызов – и узнала голос той женщины, что звонила ей в Санта-Фе больше одного раза.

– Ты утратила свою невинность, – сказала звонившая. – Ты полна моральной сумятицы, странных убеждений, страхов и расчёта. Как ты можешь спасти меня, если ты не можешь спасти саму себя?

Может быть, потому что она снова была в Монтане, только что приехала с ранчо «Шелест ив», – узнавание личности говорившей больше от неё не ускользало. В Нью-Мексико, далеко от земли её детства, она могла отрицать, что это голос её матери, но теперь – не могла.

Голос её матери – но не сама мать.

Мать была мертва.

Вопрос отдавался в её сознании – Как ты можешь спасти меня, если ты не можешь спасти саму себя? – и породил невероятное подозрение.

Голос был материнским, но каким-то образом звонившим был Джимми Два Глаза.

В дни после смерти матери, в часы за полночь, когда Джоанна одна смотрела семейные записи в доме на ранчо «Шелест ив», видео вдруг застыло – на экране остановилось её лицо, – и мать произнесла слова, которых в этой домашней съёмке никогда прежде не было: Скоро ты уедешь, Джоджо – уедешь взрослеть в другом месте. Может быть, через много лет я протяну к тебе руку и попрошу вернуться домой.

Это было не посещение духа. Это тоже, должно быть, сделал Джимми.

Она оборвала вызов и уронила телефон обратно в сумочку, потрясённая ощущением: безумие последних недель – лишь предчувствие большего безумия, которое ещё впереди.

Джоанна нависла над Джимми, смотрела вниз – на его мокрое от слёз лицо, в его бездонные глаза – и потребовала:

– Это был ты, да? Каким-то образом – ты. Моя мама утонула. Её нет почти всю мою жизнь. Она не вернулась. Это был каким-то образом ты. Скажи мне правду.

Хотя лицо у него блестело, глаза больше не наливались слезами, и горе – если это было горе – уступило место тому, что походило на горькую обиду. Его обмякшее, бесформенное тело напряглось, складываясь в тревожную конфигурацию кривых костей и измученных мышц. Он вцепился в подлокотники, выпрямился так, насколько мог, и поднял голову – словно бросая вызов.

Его хриплый голос стал ещё хрипше; слова были как твёрдая древесина, а голос – как пила, отпиливающая их одно от другого.

– Правда? Тебе нужна правда? Ну так ты её получишь. Правда в том, что смерть твоей матери не была несчастным случаем. Её убили. Убили. Убил… твой отец.

46

Когда-то хакер чёрной шляпы, теперь – белой, Кенни Дитл в кризис был готов стать серым. Если в мире есть люди, которые с удовольствием распилят тебе голову бензопилой – от макушки до подбородка, – то стабильность лишь иллюзия, а прочный мир – мечта дураков. Да, зло – иррациональный выбор, потому что, даже если в краткосрочной перспективе оно и срабатывает, в долгосрочной – никогда. И да, злые люди привыкли обманывать, но не всякий обман – зло. Иногда это техника выживания.

Чёрный как ночь Pontiac GTO Judge 1970 года, который Кенни держал в просторном боксе на гигантской базе хранения с безграмотным названием «Storage R Us», был зарегистрирован в штате на некоего Джеймисона Юджина Норвалда – человека, которого не существовало, – с адресом в Спокане, который на деле был всего лишь почтовым приёмником. Это стало возможным потому, что Кенни умел войти с чёрного хода в компьютер Департамента лицензирования и подложить ложные данные так, что даже самые талантливые спецы по ИТ-безопасности не смогли бы их вычислить. Общества, кажущиеся упорядоченными и рациональными, способны быстро сойти с ума – достаточно вспомнить Германию 1930-х, – или быть разрушенными коррумпированными клептократами вроде Чавеса и Мадуро в Венесуэле, или быть втянутыми в воронку иррациональности утопическими идеологами – одними религиозными, другими атеистическими. Поэтому всегда полезно иметь колёса, о принадлежности которых тебе никто не знает, спрятанные там, где враги не подумают их искать, – на случай, если придётся быстро сматываться.

У Pontiac GTO было множество достоинств. Двигатель V8 объёмом 455 кубических дюймов, выдающий 325 лошадиных сил. Плавная трансмиссия – с реакцией как у стартующего зайца. Стройная, хищная красота.

А главное – купе сошло с конвейера в Детройте задолго до того, как GPS-навигация стала стандартной комплектацией. Его нельзя было отследить по спутнику – ни ФБР, ни АНБ, ни ЦРУ, ни полиции штата, ни Федеральной торговой комиссии, ни Федеральной комиссии по связи, ни Агентству по охране окружающей среды, ни Почтовой службе США – и ни одному одержимому властью хакеру, который по удалёнке то затопит твою квартиру, то спалит дом твоей любовницы.

– Круто, – сказала Ли Энн Брюс, проводя ладонью по гладкому боку машины. – Ретро и футуризм одновременно.

– Раз в неделю выгоняю её прокатиться, – сказал Кенни. – Держу бак полным, аккумулятор заряженным. В багажнике – два собранных чемодана. Остановимся где-нибудь, купим тебе пару джинсов и всё, что ещё понадобится.

Она уселась на переднее пассажирское сиденье с магазинной сумкой, Кенни завёл двигатель. Поставив сумку на пол между ног, она спросила:

– Куда мы едем?

Он потянулся мимо неё и открыл бардачок. Там лежали пачка Kleenex, маленький флакон Purell и жестянка мятных Altoids. Там же были два одноразовых телефона; один он протянул ей и закрыл бардачок.

– Он уже активирован. Я не потратил ни минуты.

– Хочешь, я кому-нибудь позвоню?

– Когда выедем на трассу.

Он выехал из бокса и уехал, даже не закрыв роллетную дверь. Администрация сама с этим разберётся и пришлёт ему уведомление – мол, всегда запирайте помещение. Он арендовал этот бокс на имя Оскара Френча – личность, собранную из имён его любимого производителя хот-догов и предпочитаемой марки горчицы, – а аренда была оплачена вперёд до конца года.

Кенни сказал:

– Достань из сумки рыбные палочки и открой коробку.

Когда она сделала, как сказано, из коробки ей в ладонь выскользнули три кредитки и три водительских удостоверения. На всех удостоверениях было его фото, но каждое – на другое имя; и ни один адрес не совпадал. К каждому удостоверению прилагалась своя кредитка.

– Дай мне пару Джеймисона Юджина Норвалда, – сказал Кенни. – Эти колёса принадлежат ему.

– Прямо-таки чистая белая шляпа, да?

– Это не про преступление. Это про выживание. Я техно-преппер.

Вернув четыре лишние карты обратно в коробку с рыбными палочками, она спросила:

– Куда мы едем?

– В глушь, в Монтану. У Лиама О’Хары там убежище. Ранчо «Шелест ив».

– Я никогда не была в Монтане.

– Я тоже.

Она сказала:

– Никогда не думала, что мне вообще придётся ехать в Монтану.

– Я тоже. Но если мы в дерьме по уши, то и Уайатт Райдер – тоже.

– Тот частный детектив, которого ты упоминал.

– Мне надо предупредить его об этом социопатическом убер-хакере, и я не думаю, что стоит делать это по телефону.

– Даже с одноразового телефона?

– Телефон Уайатта не одноразовый, а значит, псих, который спалил твой дом, наверняка уже сидит на линии – звонки, почта, сообщения. Он взял под контроль Nautilus и пытался нас убить. Он убьёт Уайатта, если сочтёт нужным. Я не бросаю друзей.

К северу и к западу голубое небо сдавалось торжественной приливной волне облаков. Они казались набухшими дождём. Добро пожаловать в Сиэтл.

Кенни ускорился, влетел на въездной пандус и впрыснул GTO в кровоток машин на межштатной автомагистрали I-5.

Ли Энн сказала:

– Почему мы едем на юг? Монтана же на востоке.

– Ага, миль эдак семьсот до «Шелеста ив». – Он продиктовал ей номер. – Спроси Ганеша. Скажи, что звонишь по поводу меня.

Пока она набирала номер, она спросила:

– Кто такой Ганеш?

– Ганеш Патель. Мой ведомый. Уайатт и я много на него работали. Мы с Ганешем во многом похожи. Он мне как брат – от другой матери.

– Ты водишь как псих, – сказала она, пока шёл вызов.

– Спасибо.

– Да сбавь ты скорость, ради бога!

– Нет. Нутром чую: времени почти не осталось.