Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

53

В левой руке Эшер Оптайм держит дробовик 12-го калибра, когда-то принадлежавший доктору Стивену Филдингу; ствол задран в небо. Правой рукой он делает селфи на небольшую цифровую камеру, которой документирует своё путешествие для потомков. Он стоит рядом со щитом у въезда в заброшенный городок, на котором ещё различимо выцветшее слово «ЗИППОРА».

Поздний послеобеденный свет драматичен, и Эшер исключительно фотогеничен; следовательно, этот снимок станет превосходным дополнением к фотоархиву, который будет приложен к его манифесту, способному изменить мир. Он, возможно, никогда бы и не взялся за этот эпический труд, не будь он по-настоящему красив. Люди до такой степени поверхностны, что отдаются великому делу целиком только тогда, когда вождь – внушительная, романтическая фигура. Ведомый мужчиной самой обыкновенной наружности, этот крестовый поход непременно провалился бы; но у него есть лицо, глаза, волосы, стать, звериная грация того, кому суждено победить.

Символика того, что он стоит здесь с дробовиком историка, глубоко повлияет на просветлённых апостолов, которые в итоге пойдут за ним в его миссии. Он – революционер, какого ещё не было, ибо восстаёт не просто против политической системы или правящего класса, а против всего человечества – и не только против человечества, но против всей человеческой истории. Убить одного историка – важный шаг к тому, чтобы перебить их всех. Ксанфус Толлер – прекрасный наставник, но как революционер он недостаточен, потому что его устроит, если на истребление человечества уйдёт сто лет – двести, да хоть больше. Эшер намерен вдохновить пылкие легионы более нетерпеливых и агрессивных истинно верующих. Существует множество инструментов, с помощью которых преданные делу агенты всеобщего геноцида могут добиться своей цели: пандемии, заражение продовольственных цепочек, нервно-паралитический газ…

Он убирает камеру в карман, отходит от щита и наводит дробовик на название городка. Оружие заряжено пулями, не картечью. Отдача едва не сбивает его с ног; приклад бьёт в плечо, а выстрел гулко разносится по деревьям, словно рёв семиглавого дракона, возвещающего Армагеддон. Часть щита и так отсутствует. В ушах звенит – он выжимает второй выстрел. Не осталось ни одной буквы, кроме Z.

Он вскидывает дробовик и достаёт камеру, чтобы сделать ещё одно селфи на фоне щита. Ему кажется значимым, что после стрельбы уцелела только Z. Z – это математический символ, обозначающий неизвестную величину. Пока что, когда манифест Эшера ещё не завершён, его не признают тем монументальным деятелем, которым он станет. Для остального мира он пока – неизвестная величина, но ненадолго.

Когда его манифест будет обнародован и его завещательный некрополь докажет праведность его решимости, у него появятся пылкие последователи, но появятся и враги – осквернители Земли, намеренные остановить его. В какой-то момент ему, возможно, придётся уйти в подполье. Если однажды ему понадобится nom de guerre, то что-то столь же суровое, как Z, – в самый раз для вождя величайшей и последней революции: рубленое имя, похожее на резаный штрих, имя, в котором слышатся сила и тайна.

Теперь в патроннике дробовика – патрон, а в трёхзарядном магазине – ещё один. У мёртвого историка в рюкзаке было три запасных патрона. Эшер заряжает в магазин два.

Ему следовало привезти такое оружие в Зиппору ещё тогда, когда он впервые решил писать свой манифест. Пистолет служил ему верой и правдой; но мощь дробовика – особое упоение.

Из двух пленников в церкви, скорее всего, первым потеряет надежду Колсон – потому что он молод и измучен горем, а Офелия – та ещё крепкая стерва. Если дух мальчишки умрёт в отчаянии, подготовив его к смерти тела, то, возможно, и Офелия впадёт в безнадёжность, если ей придётся смотреть, как юный Колсон получает пулю из этого дробовика в лицо в упор.

54

Выбравшись из церкви, Колсон увидел, как река извивается серебряной змеёй бесконечной длины. Они с отцом вышли к этому городку, следуя вдоль её русла. Его тянуло к воде – броситься в быстрый поток, удержаться на поверхности и позволить течению унести его вниз по реке и прочь – куда угодно; куда именно не важно, лишь бы там не было Эшера Оптайма. Колсону было стыдно этого желания, но оно было почти неодолимым; он мог бы поддаться ему, если бы Офелия Пул не схватила его за руку.

– Надо осмотреть это место, – прошептала она, – найти, где он. Или, может, ключи от Land Rover лежат внутри.

– Их там не будет.

– Они должны быть где-то.

Свет терял цену, переходя от золота к меди, и обманывал глаз почти так же, как длинные тени. Колсон следовал за Офелией, торопясь перебежками от одного укрытия к другому: река справа, спины зданий слева, – к Land Rover, который стоял возле салуна.

Шаг за шагом Колсон чувствовал на себе взгляд. Ему чудилось – или он и впрямь ощущал, – что у зеленоглазого наблюдателя палец уже лёг на спусковой крючок пистолета.

В крепнущем ветре мёртвый городок дребезжал, скрипел, стонал, шептался и бормотал, подражая жизни, так что можно было поверить: далёкий грохот падающих кирпичей, когда он раздался, мог и не привлечь внимания Оптайма.

Land Rover оказался заперт.

У задней стены салуна окна были заколочены. В одну растрескавшуюся, выветренную дверную створку вставили новую коробку – с современными петлями и нажимной ручкой.

Колсону не хотелось, чтобы Офелия её открывала. Но если она и не была бесстрашной, то по крайней мере была смелой. Она потянула за ручку: дверь не была заперта – и она открыла её.

За порогом лежала тьма – такая густая, словно там хранилась грядущая ночь и ждала часа выйти наружу. Поскольку Колсон и Офелия стояли на фоне угасающего дня, со стороны Оптайма должна была последовать немедленная реакция, если бы он поджидал внутри.

Офелия прикрыла Tac Light ладонью и включила его. Осторожно переступила порог. Колсон пошёл следом, закрыл за собой дверь и шагнул в заднюю комнату, где, очевидно, маньяк держал припасы. С первого взгляда – ничего, что могло бы им пригодиться.

Дверной проём без двери вёл в ещё одну тьму – туда, где когда-то был общий зал салуна.

Подходя к проёму, Офелия прошептала:

– Его здесь нет. Светился бы газовый фонарь.

Колсон подумал: будь она уверена, что Оптайм ушёл, она бы не шептала. И всё же он держался у неё за спиной.

Бар по-прежнему был на месте – тот самый, из-за которого Эзра Энок Филдинг разливал пиво P. H. Best и более крепкий алкоголь, пока в другом конце комнаты пьяные игроки жульничали друг у друга в покере и порой кончали тем, что их убивали выстрелом. Во время эпидемии оспы здание реквизировали под лазарет. Колсон мог бы решить, что ощущение угрозы, залившее помещение, ему просто мерещится, но подозревал: оно реально. Здесь умерло много людей – либо от насилия, либо от болезни. Если духи мёртвых способны держаться за место – в этом он не был уверен, – то этот дом мог быть населён не одной парой озлобленных призраков, которые, явись они, имели бы жуткие огнестрельные раны или были бы покрыты оспенной сыпью из гнойных пузырей.

На грубо сколоченном козловом столе стоял газовый фонарь – сейчас не горевший. Рюкзаки Колсона и его отца висели на ремнях на спинках двух стульев, а значительная часть содержимого была разложена по дощатой столешнице. В этом контексте, выхваченном прикрытым лучом Tac Light, знакомые вещи выглядели чужими, даже загадочными – почти как артефакты инопланетной цивилизации.

Хотя они и обследовали это место, ожидая жестокой встречи, выстрел из дробовика всё равно их напугал: оба вскрикнули и резко развернулись к парадной двери. Грохот донёсся откуда-то из Зиппоры – но не с большого расстояния.

– Это ружьё моего папы. Я много раз был с ним, когда он тренировался с ним.

Когда следом прогремел второй выстрел, Офелия сказала:

– В кого, чёрт возьми, палит этот урод?

– Может, в того, кто выстрелит в ответ.

Снова направив луч фонаря на множество вещей, разбросанных по столу, она сказала:

– Так где же тот GPS-мессенджер, о котором ты говорил? Как он выглядит? Мы правда можем позвать на помощь?

55

К концу поездки в GTO Ли Энн удивлялась, что вообще жива, – но ещё больше удивлялась тому, что испытывает вполне приятное, почти радостное предвкушение.

Ещё вчера её жизнь была гладкой, без острых углов, – и ей нравилось, когда всё гладко. Кенни казался парнем, который ценит гладкость во всём; он скользил по жизни так, словно был зачарован, – поэтому она и легла с ним в постель. Она давно искала родственную душу в этой самой гладкости, но мужчины Сиэтла и окрестностей попадались колючие: переработанные, на нервах, раздражённые тем, что высокие технологии до сих пор не превратили порочных граждан этого мира в благоразумных полубогов.

И хотя в уме и сердце Кенни, пожалуй, было больше гладкости, чем нет, он прокатил её по ухабам, и дальше всё обещало стать ещё ухабистее. Жизнь с внезапными резкими поворотами, с подъёмами, за которыми следуют стремительные падения, имела свою притягательность – как американские горки, – хотя она предпочла бы, чтобы её дом не сгорел дотла.

Перспектива сменить гладкое плавание на штормовое море пугала меньше, если рядом были люди, которые, казалось, умеют вести корабль по таким странным течениям. Пока что Кенни справлялся неплохо, и Ли Энн начинала думать, что в кризис она и сама сумеет держать руку на руле; а Ганеш Патель произвёл на неё впечатление капитана, который и на мостике во время урагана пятой категории останется спокойным.

С трёхкратным гением они встретились не в прибрежных офисах Patel Intel в Де-Мойне, штат Вашингтон, на восточном берегу залива Пьюджет-Саунд, а в терминале частной авиации международного аэропорта Сиэтл-Такома.

Когда они приехали, на перроне уже стоял готовый к вылету, заправленный Gulfstream V. Так быстро его не могли подготовить. У Ганеша по плану был перелёт на медицинскую конференцию в Сан-Диего. Его легендарный гений дружбы подтвердился тем, что он немедленно отменил ту поездку, оформив новый план полёта и пассажирский манифест. Вместо Сан-Диего он летел с ними в Хелену, штат Монтана, а оттуда – на машине в «Шелест ив», где, как говорили, его друг Уайатт Райдер попал в какую-то беду.

Ганеш ждал у подножия трапа, словно был не владельцем самолёта, а всего лишь стюардом, который устроит их поудобнее и будет обслуживать в полёте. Ему было тридцать пять: чёрные волосы, чёрные глаза; весь в белом, кроме красных кед. В сгущающихся сумерках пасмурного дня – высокий, стройный, с безупречной осанкой – он был как восклицательный знак, только человеческий и подчёркнуто выразительный.

Обняв Кенни, Ганеш взял одну из рук Ли Энн в обе свои.

– Дорогая мисс Брюс, я договорился в Хелене с хорошим магазином одежды: он останется открытым допоздна, чтобы вы успели купить всё, что вам нужно, прежде чем мы поедем оттуда в «Шелест ив». Ужин – в самолёте; для начала, если захотите, мартини, а потом – отличное каберне. Надеюсь, вы не веган?

– Нет, – сказала она и знала: какая бы буря ни собиралась над тем далёким ранчо, путь туда будет гладким, как поездка на гондоле по защищённому каналу.

56

Сделав ещё несколько селфи на фоне щита, простреленного выстрелами из дробовика, Эшер Оптайм получает один кадр – на нём он выглядит таким же красивым и внушительным, каким, как он знает, и является на самом деле. Этот героический образ подойдёт для плакатов и гигантских портретов на боках высотных зданий в тот день, когда просветлённые элиты всего мира – те, кто сознаёт себя чумой, – будут чтить его как легендарного революционера по имени Z.

Под биполярным небом – мрачным из-за грозовых туч на севере и праздничным, залитым золотисто-оранжевым светом на юге, – он возвращается на грубую колею, служащую главной улицей заброшенной Зиппоры. Вокруг него встающие трухой строения стонут, воют и дребезжат в крепчающем ветре; их погребальные саваны бледной пыли рвутся и разлетаются на налетающих порывах. В этом жутком свете тени зданий словно дрожат – будто вот-вот оторвутся и улетят прочь, навеки лишив строения способности отбрасывать на землю свои искажённые силуэты.

Эшер предвкушает одинокий ужин из простой еды, щедрую порцию скотча и несколько часов работы, за которые он занесёт на страницы своего дневника дальнейший анализ человеческой порочности и неопровержимые доводы в пользу истребления вида.

Перед бывшим салуном он стоит и смотрит на небо, пока постепенно умирает свет, и размышляет, проживёт ли достаточно долго, чтобы стать последним человеком на Земле, и как он узнает, что и впрямь остался последним. Он размышляет и о том, каким должен быть идеальный способ закончить жизнь последнему человеку – каким методом, каким инструментом, – чтобы почтить и подчеркнуть священность происходящего. Самораспятие слишком трудно и непрактично, когда у тебя всего две руки. Прикусить ствол дробовика – слишком грубо для события столь важного для судьбы планеты. Повеситься – жалко; перерезать себе вены – тоже. За человеческую историю миллионы депрессивных людей вешались и резали себя в печальных, одиноких обстоятельствах; но Эшер Оптайм будет умирать за свои принципы и с великой радостью. Он полагает, что мог бы прибегнуть к виски и запить себя до смерти – это было бы уместно символично, учитывая самодовольную и беспечную природу человечества. Однако процесс наверняка будет сопровождаться яростной рвотой, и он не желает оставить после себя уродливый, пропитанный блевотиной труп. Говорят, опозоренные самураи вспарывали себе живот в ритуале великой торжественности, но Эшер ведёт себя с честью, а не с бесчестьем, осуществляя необходимый геноцид человеческой орды. Монахи, протестовавшие против чего бы то ни было, против чего обычно протестуют монахи, как известно, нередко сжигали себя заживо; это было бы достаточно драматичным и романтическим концом – если бы он мог раздобыть рецепт на мощное обезболивающее и достаточно галлюциногенов, чтобы выдержать пламя, почти не осознавая его. Ну что ж, у него полно времени, чтобы об этом подумать. Годы и годы. Мир не исцелится от болезни человечества за считаные дни или недели.

Он хотел бы хотя бы мельком увидеть звёзды и пустоту между ними, но грозовые тучи накатывают с каждой минутой всё быстрее. Дневное небо накроет пеленой прежде, чем погаснет свет, прежде, чем откроется истинное небо холодной бесконечности.

Обхлёстанный ветром, щурясь от внезапного, ещё более мощного взрыва пыли и трухи, он поворачивает к салуну.

57

На козловом столе не оказалось ни GPS-мессенджера, ни ножа Боуи, который носил с собой Стивен Филдинг.

Встревоженная выстрелами из дробовика, Офелия оставила Tac Light Колсону, чтобы он мог проверить все отделения в рюкзаках, а сама подошла к единственному переднему окну, которое не было заколочено. Стёкла помутнели, исцарапанные полутора веками непогоды, но ей хватало обзора, чтобы убедиться: улица пуста. Тени собирались лужами, порывы ветра гнали по городку пену пыли, и день стремительно отступал. Даже прежде, чем хлынет дождь, набегающие тучи приглушат сумерки и ускорят приход ночи. Через считаные минуты видимость могла упасть настолько, что она не заметит Оптайма, пока тот не окажется почти у ступеней веранды салуна.

– Ты нашёл нож Боуи? – спросила она.

– Нет, – сказал Колсон.

– GPS?

– Пока нет.

Оружия у неё, кроме гвоздя, который она выдрала из деревянного пола в церкви, не было; в правой руке она держала швейцарский армейский нож мальчишки – выдвинув затупившееся копьё-лезвие – и пыталась убедить себя, что при удачном стечении обстоятельств этого может хватить.

Если Оптайм – её судьба, если и вправду её пощадили тогда, когда погибла Октавия, чтобы она положила конец ужасам, которые творит этот безумец, – тогда судьба, или Бог, или что-то ещё должны были бы лучше вооружить её для нынешней задачи. Она верила: у мира есть смысл, он создан с целью; но тяжёлый опыт научил её и другому – нет никакого сценария, по которому разворачивается драма чьей-то жизни. Она и все прочие – актёры сложной импровизации с огромным, но непостижимым назначением; каждый пишет историю по своим желаниям, и каждый – во власти остальных. Она была благодарна за жизнь и давно смирилась с этой жёсткой правдой; но теперь, в отчаянный миг, её всё равно захлестнула злость – злость от того, что ей отпущены лишь швейцарский армейский нож и чёртов гвоздь.

– Колсон?

– Всё ещё ищу.

– Может, он зайдёт с заднего входа, – сказала она.

– Ага. И тогда мы трупы.

Офелия ещё не успела решить, через какой вход убийца вероятнее всего появится, как он возник на продуваемой ветром улице – дробовик двенадцатого калибра висел у него на левом плече. Он остановился, запрокинул голову и уставился в небо, словно его заворожило какое-то зрелище; раненый день проливал на поднятое лицо последние кровавые отблески.

Отступив на шаг от затуманенного временем стекла, она осмелилась сказать лишь сценическим шёпотом:

– Он здесь.

– Уходим, – сказал Колсон.

Оптайм всё так же стоял, глядя в небо, будто не замечал визжащего ветра, и на мгновение Офелии почудилось: она в безопасности лишь до тех пор, пока держит его в поле зрения; стоит ей отвернуться – и его уже не будет на улице, он может оказаться где угодно, повсюду, даже в задней комнате, поджидая, чтобы срезать их. Суеверный страх длился секунду-другую, прежде чем она отвернулась от окна и пересекла комнату к Колсону, который стоял в дверном проёме без двери, прикрывая пальцами линзу Tac Light так, что наружу вырывался только тонкий луч.

Следуя за мальчишкой из передней комнаты к двери, через которую они вошли, мимо штабелей запасов, она увидела: он несёт рюкзак. Снаружи она осторожно прикрыла дверь за ними и поспешила следом, пока он бежал по высокой траве к реке.

Добежав до берега, повернув на юг и продолжая двигаться, она сказала:

– Что ты делаешь? Куда ты идёшь?

– Мы с папой шли на север вдоль реки. Чуть дальше есть место, где можно перебраться на ту сторону.

– На ту – это куда? Прятаться в лесу?

– Я напихал кое-что в этот рюкзак.

– GPS?

– Нет. И нож Боуи тоже не нашёл. Карты маршрутов, компас, полдюжины энергетических батончиков. Мы сумеем выйти к помощи.

– Скоро стемнеет.

Он показал Tac Light, который успел выключить.

– У нас есть это – пока не сядут батарейки.

– Я не гёрл-скаут.

– А я не бой-скаут, но я знаю, как это делается.

Они вышли к месту переправы. Берег плавно спускался к полке у самой кромки воды. Дальше тянулся ряд плоских камней, лежавших достаточно близко друг к другу, чтобы по ним можно было пройти. Между камнями мчалась, пенясь, вода; но ярдах в ста ниже по течению струи становились спокойнее, и река лениво катилась дальше. Если она поскользнётся и упадёт, возможно, её не унесёт беспомощно вниз по реке – тонуть. Противоположный берег был футов в восемьдесят, а то и в сто.

Скорее чтобы успокоить себя, чем сообщить что-то Колсону, она сказала:

– Я умею плавать.

– Хорошо. Но ты не упадёшь. Раз плюнуть.

Он закинул рюкзак на плечо и подтянул ремень.

– Просто иди за мной и старайся делать как я. Всё будет нормально.

Первое звено этого природного моста лежало близко к берегу, и он легко шагнул с суши на камень.

Сердце так колотилось, что по краям зрения всё пульсировало; Офелия обернулась, чтобы взглянуть назад, на Зиппору. Надвигающаяся буря уже забрала две трети неба, а солнце скользнуло за горизонт. В редеющем свете мёртвый городок словно рос вверх, будто был наполовину утоплен в могиле и теперь какая-то злокачественная сила воскрешает его; темнеющие стены поднимались, как крепостные валы логова, где выводятся чудовища. Эшера Оптайма нигде не было видно.

– Давай, – позвал Колсон со второго камня, и она шагнула на первый.

58

Когда Эктор Альварес вкатил старенький пикап Studebaker на посыпанную гравием подъездную дорожку, Джоанна Чейз стояла позади Range Rover: ветер трепал волосы, руки были скрещены на груди. Уайатт сразу понял – случилось что-то ужасное. По её позе читались напряжение, мука, страх.

Она улыбнулась Эктору, обняла его и сказала, что прекрасно пообщалась с Джимми, что ей жаль, что она не приезжала раньше, что теперь больше не будет пропадать. Старик, похоже, поверил в её искренность, но Уайатт не верил ни единому слову. Джоанна обняла Эктора ещё раз и поцеловала в щёку.

За домом ротор ветряка крутился так быстро, что лопасти слились в один размытый диск, и ветер выл, будто живое существо, которое эти лезвия кромсало в клочья. Джоанна отвернулась от Эктора как раз в тот момент, когда три краснохвостых ястреба – они должны были прятаться от надвигающейся бури, дневные хищники, которые не охотятся в такой поздний час, – низко пронеслись над ними. Птиц, обычно изящных в полёте, швыряло в турбулентном воздухе, пока они не взмыли к ветряку. Одна за другой они врезались во вращающиеся лопасти, разлетаясь взрывами перьев, крови и костей.

Эктор уставился на это жуткое зрелище.

– Матерь Божья, что это такое?

– Раньше такого не бывало? – спросил Уайатт.

Эктор покачал головой.

– Ястреб – ни разу. Может, изредка какая-нибудь другая птица, так, одна время от времени, но не три. И чтоб прямо нарочно влетали – такого не видел. И надеюсь больше не увидеть.

Открывая переднюю пассажирскую дверь Range Rover, Джоанна взглянула на Уайатта так, словно говорила: Уматываем отсюда к чёрту.

Он сел за руль и завёл двигатель.

– Когда мы возвращались, четыре оленя перегородили обе полосы, и их не удавалось прогнать даже выстрелами. Я решил, что это он.

Джоанна сцепила руки на коленях, но Уайатт уже заметил, как они дрожат. Она побледнела и явно боялась, однако в лице стояла ярость – то ли гнев, то ли решимость, а может, и то и другое.

– Джоанна?

– Он хочет моей смерти, – сказала она. – Эти ястребы были не просто так – предупреждение. Нет, обещание.

– Джимми? Джимми хочет твоей смерти? Но ты же сказала…

– Не Джимми. Он никогда не был Джимми. Он использовал Джимми тогда, как использует животных и сейчас. Для него Джимми – всего лишь ещё одно животное: слабый ум, которым легко управлять, с голосовым аппаратом, позволяющим говорить, – чтобы он мог разговаривать со мной. Мой тайный друг никогда не был Джимми – и другом он мне никогда по-настоящему не был.

– Он? Использовал Джимми? О ком мы вообще говорим?

– Я не знаю, кто он, что он такое. Я не знаю ничего из того, что, как мне казалось, я знала о своём детстве. Он говорит, что отец убил мать из-за денег: ударил её по голове веслом и держал под водой, пока она не утонула. И это, чёрт возьми, звучит правдой, потому что кем бы он ни был, он не лжец. Мой тайный друг, – она произнесла это слово с ироническим оттенком, – мой заботливый друг был, так сказать, свидетелем убийства. Потом он использовал гризли, чтобы казнить моего отца: вспороть ему брюхо, разорвать на части и сожрать. «Справедливое возмездие, безличное пришествие рока праведного закона» – так он это назвал. Он мнит себя существом высшей добродетели, с некой великой моральной целью, над всеми нами; говорит, что всегда поступал правильно; говорит, что по самой своей природе он просто должен поступать правильно. Даже двадцать четыре года назад он, должно быть, был мегаломаньяком, но теперь он куда хуже, Уайатт. Он бешено осуждает всех, параноик, кипит ненавистью – такой, какой, я не верю, что он испытывал, когда я была маленькой. И он так могуществен – ты даже не представляешь. Могуществен и скрытен, его местонахождение непостижимо.