Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

37

К полудню, когда утро незаметно перетекает в день, косые солнечные лучи придают городу-призраку объём – иллюзию живости. Тень Эшера Оптайма возвращается и постепенно вытягивается, пока он снимает с доктора Стива Филдинга рюкзак, опустошает карманы историка и уносит всё это в салун.

Хотя он предпочитает убивать пленников в церкви – так проще сбросить мёртвых по лестнице в подвал, – Эшер готов перевезти труп через весь город, затратив минимум усилий. Из салуна он вытаскивает крепкую платформенную тележку из формованного пластика – на колёсах, с четырёхфутовой рукоятью. Платформа у неё шесть футов в длину и три в ширину. Он укладывает на неё историка и закрепляет груз двумя резиновыми стяжками, которые цепляются за кольца по периметру тележки.

Несколько недель назад ему пришло в голову, что может возникнуть случай: у него будет один пленник или несколько, запертых в церкви, их ужас созревает – превращается в тот самый крах надежды, который он хочет увидеть перед тем, как казнить их, – и вдруг у него окажется на руках свежий труп. Тогда доставить такой свёрток в завещательный некрополь под церковью станет логистической задачей. Он, разумеется, её решил.

Ему приятно сознавать, насколько он предусмотрителен и практичен в подготовке к этой миссии. Если бы он продолжил семейную традицию, то стал бы хирургом редкой педантичности – хотя спасать человеческие жизни есть зло, на которое он не способен.

Пока Эшер тянет свой неуклюжий катафалк по изрытой промоинами, утрамбованной глине единственной улицы Зиппоры, над головой кружат вороны, пронзительно каркая, словно поют заупокойную по усопшему, – хотя их крики на деле торжествуют падаль. Они не настолько дерзки, чтобы осесть на движущемся трупе и бросить вызов Эшеру, – да он и не стал бы их отгонять. Как преданный ученик Ксанфуса Толлера и доблестный солдат Движения восстановления, Эшер в мире со всеми многочисленными сознательными существами планеты – животными, растениями, минералами, – кроме собственного вида. Ему даже приятно думать, что после смерти падальщики будут пировать его плотью; но он должен быть осторожен – нельзя умирать среди каннибалов и, будучи съеденным, поддержать человеческую жизнь.

С западной стороны церкви, как и с восточной, у самого уровня земли есть одно оконце, обслуживающее подвал. Когда-то эти стёкла приносили свет в это низкое пространство. Стекло давным-давно выбито, а недавно Эшер заменил его дюймовой фанерой, привинченной снаружи.

Две защёлки удерживают откидную створку в раме. Он отщёлкивает их и отводит створку в сторону. Проём три фута шириной и двадцать дюймов высотой – достаточно, чтобы принять большинство трупов, хотя через него нельзя было бы втащить в его коллекцию очень тучного человека.

Эшер отстёгивает стяжки и скатывает труп с тележки. С усилием, от которого лоб покрывается тонкой испариной, он пропихивает покойного историка в окно – словно проталкивает через щель почтового ящика толстый, мягко набитый конверт.

Мёртвое тело с плеском падает в застоявшуюся ливнёвую воду в церковном подвале – там примерно два фута глубины. Там он будет разлагаться среди прочих, которые плавают в этих тёмных, зловонных водах, как бывшие пассажиры, свалившиеся за борт гондолы Смерти во время переправы через реку Стикс.

Эшер вдыхает миазмы, поднимающиеся из открытого окна. Хотя многие сочли бы это зловонием, он смакует его как доказательство прогресса на пути к воплощению философии, которую так блистательно излагает на страницах своего исторического манифеста. Это аромат, не вонь; сладкий парфюм, который накроет мир на время его перехода от человеческого владычества к человеческому отсутствию.

38

Офелия Пул прижалась к Колсону Филдингу в потоке бледного света у того места, где крыша пристроенной ризницы сходилась с задней стеной церкви, когда какой-то звук заставил её насторожиться: не возвращается ли безумец, Оптайм. Она вышла из ризницы в тёмный храм, и в катакомбах под дощатым полом что-то плеснуло. Взбаламученная вода плескалась о каменные стены подвала, и в воображении у неё возникли жуткие картины – будто по своему унылому пруду мечутся омерзительные пловцы, ищут выход из этой мрачной топи. Что-то глухо ударило в дальнюю стену здания. Потом раздалось ещё несколько, потише, звуков. Вода успокоилась, и тишина снова опустилась на церковь.

Когда стало ясно, что их тюремщик пока не собирается наведаться, она вернулась к мальчику. Нахмурив брови, словно отчаянно что-то просчитывая, Колсон уставился на полоску неба, видимую через узкую щель в крыше. Милый ребёнок с взъерошенными тёмными волосами. Офелия хотела бы, чтобы он был повыше, покрепче, чтобы в нём чувствовалась уличная хватка. Ей было жаль его за то, что он уже пережил, но она была благодарна, что теперь ей не придётся одной встречать то, что могло их ждать.

Её поражало, что он умеет проглотить горе, не плачет, не застревает на смерти отца, а вместо этого держится за надежду на побег и за жажду мести. В нём будто была врождённая крепость, которую, возможно, он только сейчас в себе открывал.

– Там не так уж высоко, – сказал он. – Футов двенадцать, может. Если бы ты смогла встать мне на плечи…

– Я не гимнастка, – сказала она. – А ты?

– Нет. Зато у меня есть вот это.

Из кармана джинсов он достал швейцарский армейский нож.

– Как тебе удалось его сохранить?

– Этот сукин сын заставил меня вывернуть карманы, а я, типа… типа умолял его не убивать меня. Его прям заводило, как я боюсь, – он пялился мне в глаза, за руками даже толком не следил. Он не просто убийца, этот тип, он какой-то долбаный извращенец. Не знаю, что именно, но он… ещё тот.

Чтобы не напугать мальчика ещё сильнее, Офелия не стала говорить ему, что Оптайм – настолько фанатик, что сам себя оскопил.

– Если бы я смог туда забраться, я бы, может, ножом подработал по краям дырки, – сказал Колсон, снова глядя на щель между крышей ризницы и крышей церкви. – Тут всякие инструменты: и пилочка по дереву, и штопор, и всё такое.

И тут, спускаясь от самого полудня, солнце начало выстраиваться по линии щели в крыше. Падающий внутрь свет стал куда ярче, и на них лёг косой луч без помех – золотой и тёплый; в ослепительном столбе лениво кружили пылинки. Казалось бы, прямое копьё солнечного света должно было вселить в Офелию надежду; однако оно, наоборот, словно насмехалось над ней ложным обещанием свободы, и отверстие наверху казалось всё меньше и дальше.

39

Женщины находили Кенни Дитла привлекательным и с ним было весело; они считали, что его работа хакера-белошляпника крутая, дерзкая и с перчиком, так что он редко проводил ночи один. Девушка, с которой он познакомился накануне вечером, Ли Энн Брюс, сама была чертовски крута за клавиатурой: могла вскрыть любую систему, поставить в ней бэкдор на будущее и внедрить руткит такой изящной конструкции, что сумела бы повторить фокус Клода Рейнса и оставаться невидимой даже для лучших команд ИТ-безопасности, которые подозревали бы её присутствие. Кенни она нравилась, и, возможно, он бы научился её любить, но его нервировал её эксгибиционизм. На неё было приятно смотреть, а в постели она превращалась в пир для глаз, в шведский стол богатых визуальных десертов; одна ночь с ней грозила ему либидозным диабетом. Но стоило ей выбраться из одежды, как Ли Энн будто забывала, как эту одежду надевать. Она готовила завтрак голая, читала газету голая, мыла посуду голая. Даже после душа она расхаживала, не натянув на себя и пары носков. Лофт в бывшем складе был «индастриал-шик»: много унылого открытого пространства, комнаты перетекают одна в другую без стен – и надо признать, она всё это согревала. Но лучше всего он работал, когда интереснее экрана его HP вокруг не было ничего. Сидя за основным компьютером, он то и дело ловил, как она нависает над левым плечом, над правым, и хотя таких идеальных грудей он не видел никогда, в конце концов поймал себя на мысли: Не они опять. Кенни не был ханжой, но и сатиром не был; у него было дело для Уайатта Райдера, и когда он работал – чёрт возьми – он работал. Наконец, раздражённый, он снова затащил её в постель, надеясь, что энергичные полчаса между простынями поставят в дневных эротических занятиях восклицательный знак и подтолкнут её всё же одеться. После этого Кенни оделся, а Ли Энн уселась за его запасной компьютер – леди Годива на офисном кресле вместо коня.

Устроившись рядом с ней за своим основным рабочим местом, Кенни сказал:

– Тебе бы одеться?

– А? Зачем?

– Тебе не холодно?

– Нет, детка, мне жарко.

Пока она включала компьютер, он сказал:

– Чтоб ты знала: у меня больше нет.

– Чего нет?

– Ничего. На сегодня. Ты меня выжала досуха.

– У меня тут одно маленькое дельце, а лучше всего я работаю голая.

– Это отвлекает.

Она ухмыльнулась.

– Видишь? Всё-таки ещё есть.

С минуту он смотрел, как её длиннопалые руки бегают по клавиатуре с грацией концертной пианистки, вынимающей музыку из Steinway..

– Какое ещё дельце?

– Не забивай свою хорошенькую головку, – сказала Ли Энн. – Ни один сетевой коп, который когда-либо родился, меня до источника не вычислит. Ничего из того, что я делаю, не приведёт к тебе жару.

– Да, но я-то стопроцентно белый хакер.

Не отрывая взгляда от экрана, она сказала:

– А с чего ты взял, что я – нет?

– Я просто подозрительный тип.

– Я праведная, бойфренд. Ты это уже должен был понять.

– С чего бы мне это понимать?

Не глядя на него, она сказала:

– Когда ты был самым уязвимым, я тебе член не отрезала.

– Это ты иногда делаешь?

– Не я. Но в нашем долбаном мире такое бывает. Приводишь домой милую девушку, а она оказывается Ганнибалом Лектером с сиськами.

После задумчивой паузы он сказал:

– Ты уникальная.

– Все уникальны, бойфренд. А теперь – разве у тебя нет работы?

Он и должен был ожидать, что этот роман окажется так или иначе – или во многих смыслах – необычным, учитывая, какую роль в их встрече сыграли случай и совпадение. Вчера вечером он собирался пойти в клуб «Cranked» с тремя друзьями – Брайаном, Рафаэлем и Мэйнардом. Но Брайану, младшему менеджеру в Google, пришлось срочно лететь на экстренное корпоративное совещание. Рафаэль свалился с простудой. А Мэйнард после месяцев попыток в последнюю минуту получил свидание с Шаниз – в это не мог поверить никто, включая Мэйнарда и Шаниз. Почувствовав себя брошенным, Кенни воспользовался Uber – чтобы можно было безответственно пить и не расплачиваться за это последствиями. Молодой водитель, Жорж, оказался бодрым, категоричным и убедительным. Жорж объявил, что «Cranked» – самый отстойный клуб в городе, и настоял, что отвезёт Кенни в место под названием «Эльдорадо». Название могло бы показаться Кенни безвкусным и очень ancien régime, чем-то из эпохи Синатры, если бы не то, что в подростковом возрасте он фанатично любил поэзию Эдгара Аллана По. На заднем сиденье Honda Жоржа он продекламировал первые строки «Эльдорадо» – о доблестном рыцаре, который «Долго он странствовал / Песню напевая / В поисках Эльдорадо». Жорж счёл это уступкой, и вскоре Кенни оказался у стойки в «Эльдорадо», в трёх табуретах от Ли Энн, которая ждала свидание – Кёртиса, опаздывавшего уже на двадцать минут. Пока бармен наливал Negra Modelo в запотевший бокал, Кенни вслух произнёс строки По: «Тень, – сказал он, – / где же оно, / это Эльдорадо?» Оказалось, Ли Энн – поклонница По; она сказала: «За Горами / Луны / Вниз, в Долину Тени». Устало – видно, не впервые – бармен закончил: «Скачи, смело скачи, – / ответила тень, – / коль ищешь Эльдорадо!» Через десять минут Кенни и Ли Энн сидели на соседних табуретах, когда Кёртис позвонил ей и сказал, что разбирается с полицией: его дом обнесли, разгромили, вынесли всё ценное, включая любимого чёрного кота Плуто. Он попросил Ли Энн понять его, и она заверила, что нисколько не обижена и надеется, что Плуто найдётся.

Завершив разговор, она сказала Кенни:

– Синхроничность.

– В полной мере, – согласился он.

– Нам надо поужинать вместе, – сказала она.

– Неплохое начало, – сказал он.

А теперь, оставив её заниматься какой-то наготой-натворённой-пакостью за его вторым компьютером, Кенни вернулся к проблеме дома Лиама О’Хары в Монтане. Если кто-то добыл доступ через спутниковую тарелку, влез в домашний компьютер, построил хитрый бэкдор и теперь управлял всей электроникой в доме, этот человек почти наверняка оставил цифровые отпечатки – след, по которому такой кибер-ищейка, как Кенни Дитл, способен пройти по сети до адреса в реальном мире.

Получив от Уайатта Райдера данные телеком-аккаунта, Кенни быстро снова вошёл в систему в Монтане. Прежние владельцы ранчо, Рой и Виола Корнблут, частично перетащили это место в двадцать первый век: переложили проводку, чтобы установить «умный дом», который следил за всеми механическими системами и обеспечивал высокий уровень защиты имущества – дома, домика управляющего, конюшен, – куда выше, чем обычно бывает в такой сельской глуши. У Кенни были коды и пароли, и вскоре он уже просматривал архивные данные на управляющем компьютере, особенно внимательно – систему аудио-видео, которая, по словам Уайатта, утром самопроизвольно активировалась в гостевой спальне и, похоже, была захвачена каким-то хакером, использовавшим её для угроз.

Кенни не мог за пять минут найти след и вывести его на виновника; но злодею хватило пяти минут, чтобы навалиться на Кенни. Экран внезапно погас, и из колонок прозвучал голос:

– Мор и паразиты. Вы – зараза, гниль, терминальный рак.

Нахмурившись, Ли Энн сказала, глядя на экран Кенни:

– Это ты как сделал?

– Не я. Меня заблокировали. Клавиатура зависла.

– Звучало как ты.

Он уже собирался возразить, когда из колонок зашипели новые оскорбления:

– Вы оскверняете этот некогда великолепный мир. Вы – моча и яд.

На этот раз Кенни узнал собственный голос. Он сказал:

– Что тут происходит, кто ты вообще такой?

Иной сказал:

– Возможно, я спаситель мира.

– Если говорить вообще, – сказала Ли Энн, – настоящие спасители мира офигенно уверены в том, что они спасители. Они не страхуются словом «возможно».

Иной замолчал.

То ли из презрения, то ли проверяя, не наблюдают ли за ними через камеры компьютеров, Ли Энн показала ему средний палец.

Подражатель заговорил её голосом:

– Ты – грязь, и тебя надо смыть.

Хотя Кенни понимал, что спорить с этим Хакером Тысячи Голосов глупо, он сказал:

– А твоя мама знает, что ты заходишь в сеть, чтобы раздавать угрозы, пока дрочишь?

– Не опускайся до его уровня, – посоветовала Ли Энн.

– Его? Может, это она.

– Нет. Это он. Его выдаёт комплекс спасителя. Если бы это была маниакальная женщина, она бы поехала на теме Гайи или объявила бы себя богиней, называла бы себя, скажем, ведьминской королевой.

Иной сказал:

– Мир – прекрасный свадебный торт, кишащий тараканами вроде вас. Вы должны вымереть, самоликвидироваться.

– Видишь? – сказала Ли Энн. – Тараканы и свадебный торт. Такая жалкая метафора и ожидается от неуравновешенного самовлюблённого мужика. Неуравновешенная самовлюблённая баба была бы изобретательнее.

– Если верно, что вы обязаны убить себя, все вы, жадное племя, – сказал Иной, – тогда убейте себя… или вас убьют.

Оба компьютера издали один и тот же сигнал бедствия – буп – и экраны погасли.

Когда Кенни нажал кнопку питания, ничего не произошло.

Ряд подвесных светильников в индустриальном стиле – с перевёрнутыми чашами-плафонами – освещал пространство. Светодиодные лампы затрещали и погасли.

Когда большая комната провалилась в тени, которые ряд маленьких высоких окон не мог разогнать, его насторожил звонок.

Он не успел взять телефон, как соединение установилось без его согласия. Мужской голос был низкий, хриплый и до жути тревожный – как у чего-то, что коррумпированный священник мог бы вызвать в начертанную мелом пентаграмму во время чёрной мессы:

– Большое тёмное небо. Ужасное небо. Я психически в тёмном месте. Я потерялся. Я опасен для себя и для других.

Линия оборвалась.

Откатившись на кресле от второго компьютера и встав, Ли Энн сказала:

– Наверное, мне лучше одеться.

Пока она босиком прошлёпала прочь за одеждой, Кенни поднял телефон и вызвал список последних вызовов. Никакой записи о звонке, который он только что получил, не было.

Он поднялся и стоял, разглядывая телефон в руке, пока высокий звук на кухне не привлёк его внимание.

Квартира, хоть и огромная, была студией: каждая «комната» открывалась в каждую другую, кроме ванной. Он прошёл мимо растрёпанной кровати, где Ли Энн одевалась, и шагнул в примыкающее пространство кухни и столовой зоны.

Вой усилился до визга. Звук шёл из микроволновки. Через окошко Кенни увидел, как стеклянная тарелка вращается всё быстрее – и ещё быстрее.

Он не снимал эту квартиру – он владел ею и превратил в «умный дом». Почти всем в ней можно было управлять с телефона. И, возможно, теперь – с чьего-то ещё.

Телевизор, подвешенный к потолку и обслуживавший столовую зону, включился и принялся бесконечно щёлкать каналы: изображения мелькали так быстро, что глаз не успевал уловить смысл.

Микроволновка начала дребезжать, ударяясь о шкаф, куда была встроена, а металлические стенки внутри, казалось – и по виду, и по звуку, – выгибались и складывались. Что не имело смысла. Приборы, подключённые к интернету, можно было удалённо включать и отключать, но нельзя заставить их работать за пределами конструкции и довести до разрушения.

Он подошёл к холодильнику и выдвинул нижний морозильный ящик. Из-за прочего содержимого он достал полгаллонную упаковку шоколадно-миндального мороженого и куда более скромную пачку рыбных палочек в панировке.

Калейдоскопический монтаж продолжал мелькать на экране. Вдруг из телевизора рванул звук – оглушительная какофония постоянно сменяющейся музыки и по одному-двум слов от бесчисленных голосов, сливавшихся в бессвязный лепет.

Пока Кенни укладывал мороженое и рыбные палочки в магазинную сумку, появилась Ли Энн – сияющая даже полностью одетая. Она закричала:

– Какого хрена?!

Он схватил её за руку и поволок из кухни – через столовую зону, через открытую гостиную. Он услышал, как в микроволновке лопнуло закалённое стекло.

Когда они добрались до двери, пожарные спринклеры сорвали восковые пломбы, и вода хлынула каскадом. В каждой квартире этого переоборудованного склада были спринклеры, но срабатывать они должны были только тогда, когда жара расплавит пломбы.

В общественном коридоре третьего этажа Кенни засомневался, стоит ли пользоваться лифтом – потенциальной ловушкой, – и повёл Ли Энн к лестнице. Они промчались вниз, в подвал, где у него стоял Lincoln Nautilus.

Когда они пересекали этот безоконный уровень к внедорожнику, верхние люминесцентные панели мигнули и погасли, а ещё один ряд спринклеров обрушил на них ледяной душ. Света, падавшего с улицы по въездному пандусу, хватало, чтобы добраться до Nautilus; но к моменту, когда они забрались внутрь, оба промокли до нитки.

Кенни поставил сумку с продуктами Ли Энн на колени, завёл двигатель, включил дворники и выехал сквозь внутренний дождь по пандусу наружу – в безоблачный день.

Она сказала:

– Что это вообще было?

– Работа, за которую я взялся.

– Какая работа?

– Ранчо в Монтане. Частное ранчо для отдыха одного ультрабогача.

– Какого ультрабогача? – спросила она, когда он выключил дворники.

– Лиама О’Хары. Ты, наверное, о нём не слышала.

– Не держи меня за украшение на руке. Конечно, слышала. Я просто всегда думала, что он из белых миллиардеров.

– Может, так и есть. Это был не он – там, в квартире. Какой-то интернетовский корсар захватил всю технику на ранчо О’Хары. Меня наняли, чтобы найти след этого ублюдка и вывести его на источник.

– Но он нашёл тебя первым.

– Мгновенно. Будто он бог хакеров.

– И что это было за мор и паразиты, за грязь, которую надо смыть?

– Похоже, он не просто мастер-черношляпник, но ещё и буйный псих.

После паузы она сказала:

– Отвези меня домой.

– Я как раз это и делаю. Где ты живёшь?

Она назвала адрес – Кенни его знал. Три квартала от клуба, где они познакомились, в обжитом районе изящных старых домов, где не существовало такого понятия, как «выгодная недвижимость».

– Ты живёшь с родителями?

– Это мой дом. И нет, я не родилась с деньгами. Я сделала кучу чертовски успешных приложений.

– Тебе сколько… двадцать пять?

– Двадцать семь. Я начала, когда мне было восемнадцать.

– Начала что?

– Начала зарабатывать по-взрослому.

Кенни взглянул на неё. Волосы Ли Энн прилипли к голове, с кончика носа капала вода.

– Ты похожа на русалку.

– Это что значит?

– Это значит, ты мокрая, но красивая.

– Одно у тебя точно не получается – делать комплименты. Слушай, ты мне очень нравишься. Я не прыгаю в постель с парнем при первой встрече. С девяноста восемью процентами парней, с которыми я встречалась, я вообще не ложусь в постель. И даже не хожу на больше чем два свидания. Ты не обычный изумрудногородский придурок. Ты умный и милый. Но мне не нужна большая драма в жизни. У меня всё гладко, и я люблю, когда всё гладко.

За полмили до её дома Кенни пришлось прижаться к обочине: мимо с рёвом промчались две пожарные машины и «скорая», а сирены и клаксоны визжали так, как визжит любая фраза в самой уродливой из атональных модернистских симфоний.

Ещё через три минуты, свернув на её улицу, они увидели: её дом был в огне. Более того, слова в огне были слишком слабым описанием. Здание ярилось пламенем, клокотало огнём, а ближайшие деревья стали факелами. Пожарные яростно атаковали пожар, но исход уже был предрешён: останутся лишь пепел и руины.

Хотя Кенни знал о Ли Энн Брюс меньше, чем ему хотелось бы, он знал достаточно, чтобы не удивиться тому, что она не заплакала и не прокляла свою судьбу, не побледнела от шока. Вместо этого она смотрела сквозь лобовое стекло стальным взглядом и сказала:

– Это уж точно не совпадение.

– Хотел бы, чтобы было совпадением, – сказал Кенни: он чувствовал себя отчасти виноватым в этой катастрофе.

– Это тот урод, который назвал нас тараканами.

– Когда ты вышла в сеть с моего запасного компьютера, он, должно быть, получил твой идентификатор.

– И через несколько минут он каким-то образом поджигает мой дом? Это что за долбаный гений у нас там?

– Зло, – сказал Кенни. – Он гений зла.

– Увози нас отсюда.

– Но твой дом горит.

– Я не мазохистка. Мне необязательно смотреть. Для этого гения зла и психа всё просто: если ты ему враг, значит, и я тоже. Поехали отсюда, пока он не устроил так, чтобы «Боинг-747» рухнул нам на головы.

– Он не может этого сделать. Никто не может.

– Просто увози нас отсюда.

Ветер переменился, и палисады дыма, поднимавшиеся от дома, внезапно обрушились – как обрушиваться начал и сам дом, серые облака лавиной хлынули на улицу.

Развернувшись и уезжая, Кенни начал понимать, что ещё не осознал всей полноты угрозы, с которой они столкнулись. И ещё – что «на одну ночь» никогда не бывает просто «на одну ночь»; всегда есть вероятность, что завязался узел, который связал две жизни неразрывно. Назови это судьбой или синхроничностью.