Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

71

В без сомнения тщетной попытке успокоить нервы, обуздать страх и прояснить голову настолько, чтобы думать, Джоанна захотела кофе, щедро приправленного виски. Уайатт охотно исполнил просьбу, плеснув и себе тоже. Она не могла сидеть; потягивая этот напиток, ей нужно было оставаться на ногах, словно в любую секунду придётся бежать от смертельной угрозы. Она ходила из комнаты в комнату, и Уайатт ходил вместе с ней.

Дом на ранчо, по образцу которого Джоанна бессознательно выстроила своё жилище в Санта-Фе, больше не казался ей очаровательным. Сливочные годы её детства теперь прогоркли. Те давние дни были озарены не волшебством, а омрачены необъяснимым колдовством. Это было место убийств и обмана, неведомых сил, которые, будь они познаны, могли бы открыть ужасы, о каких и не снилось.

Как читательнице и писательнице, ей нравились истории, где одна загадка разгадывается лишь затем, чтобы открыть другую, где неизвестное, став известным, всё равно остаётся хоть отчасти загадочным, невыразимым. В жизни ей такого не хотелось. Ей нужно было знать и, зная, сделать то, что положит конец сомнениям и страху.

В гостиной они стояли у окон, глядя, как дождь косо летит под крышей веранды, как капли, разбиваясь о деревянный пол, звенят, будто стекло, и забрызгивают нижнюю часть огромного стекла. Грозовой свет рвано вспыхивал над двором, и в каждом ярком рывке ей мерещилась большая, переваливающаяся фигура, вставшая на задние лапы, с фонарными глазами, вперенными в неё.

– Если оно придёт, – сказала она, – его ничто не удержит снаружи. Оно всё равно проникнет в дом. Ни одна дверь не удержит, никакая череда дверей.

Он понимал, что она говорит о медведе.

– У меня есть пистолет. Может, одного-двух выстрелов и не хватит, чтобы уложить его, но десять пуль сорок пятого калибра в упор он не выдержит.

Она испытывала к этому человеку симпатию и думала, что в кризис он окажется смелым и толковым. Но даже будь у него оружие помощнее, чем то, что у него было, с этим существом – чем бы оно ни оказалось – ему не справиться.

– Помнишь лосей? – спросила она.

– Да, конечно.

– Стада лосей. Подчинённые так, будто это одно целое. Что мешает ему спустить с холмов трёх гризли и разом направить их на дом? Представь этих громадин, проламывающихся из комнаты в комнату. Ты не успеешь выстрелить достаточно быстро, чтобы остановить их всех, даже хотя бы одного из них.

С выражением человека, у которого желудок прокис и выбросил в горло жгучую кислоту, Уайатт поставил недопитую кружку кофе с виски на ближайший столик.

– Оно же сказало, что людям вредить запрещено, разве нет?

– Если только нет праведной причины казнить нас. Чем бы оно ни было, возможно, когда-то оно и вправду было рациональным и, может, действительно придерживалось той этики, о которой говорило, но теперь оно нерационально. Оно безумно и считает, что мы все – человеческий вид – заслужили расплату.

– Когда Джимми назвал тебя очередным паразитом, он сказал, что ты – доказательство… доказательство того, что кто-то был прав. Какое имя он назвал?

– Эшер… как-то там. Кажется… Ондин или Оппенхайм.

Набирая код на телефоне, Уайатт сказал:

– Сейчас посмотрим, кто он такой.

Память подкинула ей другие слоги.

– Погоди. Оптайн или Оптайм. Это ближе. Не знаю, как там пишется.

– Вариантов-то не так много, – сказал он.

Он подошёл к стулу, сел и занялся телефоном.

Держа кружку с кофе обеими руками, Джоанна осталась у большого окна и смотрела, как грозовой свет мерцал в хлещущих ивах и, с ловкостью сценического фокусника, вытаскивал из карманов ночи медвежьи силуэты.

Через несколько минут Уайатт сказал:

– Нашёл его. И это плохо. Он член Движения восстановления, апостол Ксанфуса Толлера, только ещё более радикальный.

72

Казалось, медведь знает, куда направляются Колсон и Офелия. Он снова и снова исчезал глубже в лесу – будто потерял к ним интерес, – но затем оказывался в четверти мили дальше по тропе: то его выхватывал скользящий луч Tac Light, то он проявлялся куда эффектнее во вспышках, разрывающих небо.

Офелия всегда любовалась природой издалека. Хороший документальный фильм о дикой природе ей нравился неизмеримо больше, чем сама дикая природа. В медведях она не разбиралась и разбираться не хотела, но ей казалось, что этот медведь ведёт себя не так, как обычные. Стараясь держаться как можно ближе к Колсону – или идти почти след в след, – она поймала себя на безумном ощущении: медведь не собирается на них нападать, он всего лишь хочет напугать, держать их на взводе и отвлечь от чего-то другого. Она понимала, что приписывает гризли человеческие намерения, и понимала, что это глупо, но нутро подсказывало: медведь – хитрец, и с каждой минутой она верила в это всё сильнее.

Ей было паршиво: она промокла, продрогла, и хотя кеды ещё не разваливались по швам, казалось, вот-вот развалятся, так что она всё чаще спотыкалась. Она решила, что в итоге заработает пневмонию – не ту, что переносишь на ногах, а ту, которая заканчивается в реанимации, с трубкой в горле и аппаратом, дышащим за тебя. Ей хотелось только одного: выбраться из леса, выбраться из дождя, выбраться из этого кошмарного ночного ада. И всё же когда они дошли до того места на гребне, где тропа уходила вниз через лес к землям ранчо на западе, она остановила Колсона, притянула его к себе и, перекрикивая многоголосый рев бури, закричала:

– Медведя нет. Но он вернётся. Он не хочет нас сожрать. Он хочет нас отвлечь. Мы не должны ему этого позволить – надо держаться настороже.

Она думала, Колсон отнесётся к её теории про коварного медведя как к признаку того, что испытание свело её с ума, но он посмотрел на неё без тени снисходительности.

– Да, странно. Он ведёт себя не как медведь.

– В церкви были вороны, – сказала она, – ещё до того, как ты появился. В них было что-то чертовски странное. И этот медведь странный – точно в том же духе. Только не смейся, но, может, он здесь затем, чтобы отвлечь нас, чтобы мы влезли прямо в Оптайма и закончили в трупном супе под церковью. Не звучит логично, но я не сумасшедшая.

Он знал природу куда лучше, чем она. Про медведей он, наверное, знал больше, чем сами медведи знали о себе, потому что зубастые хищники – из тех вещей, которые тринадцатилетние мальчишки находят особенно увлекательными. И всё же он не стал оспаривать её слова, а, наоборот, включил в расчёт и ворон – словно вполне разумно предположить, что Оптайм это злой доктор Дулиттл, с которым животные вступают в сговор.

– Он должен был понять, что нас нет, через несколько минут после того, как мы оттуда выбрались. Он знает эти горы. Он знает, куда мы идём, потому что выбора у нас нет. Он уже должен был попытаться перехватить нас. Значит, может быть, он впереди и ждёт в засаде.

– Можешь не сомневаться.

– Ладно. Значит, держимся настороже.

Офелия так устала, что, прислонись она к дереву, могла бы заснуть, если бы рядом не было медведя. Она не чувствовала себя настороже, но она будет настороже – иначе она умрёт.

Или случится кое-что хуже: по какой-нибудь иронии судьбы они налетят на Оптайма, он убьёт Колсона, а ей удастся уйти. И тогда всё повторится, как с Октавией: Офелия будет жива, хотя должна была погибнуть вместе с Колсоном, и остаток жизни проведёт, ожидая ответа, почему её пощадили, – самозванка в этой жизни, каким-то образом обманувшая судьбу, чтобы остаться в мире.

73

Словно дурно сотворённое дитя бури, порождение грома и молний, рождённое в мир катаклизмом, он шёл сквозь визжащую стихию.

Джимми многого не хотел. Немного покоя. Место, где он был бы своим, и чтобы кто-нибудь улыбался ему по-доброму и всерьёз. Когда он улыбался, люди пугались, поэтому чаще всего он улыбался так, чтобы они не видели.

Чаще всего дни были большими, яркими и уходили далеко-далеко во все стороны, а ночи были ещё больше, более пустые и тёмные. Иногда ему казалось, что он маленький и невесомый, будто вот-вот сорвётся с места и уплывёт – в свет или во тьму, – пока не окажется далеко от всех, кого когда-то знал, в месте, которого никогда не видел, где ему уже никогда не быть своим.

Быть одному – плохо. Одиночество ранит. Он был один чаще, чем не был. Когда ты не умеешь говорить, люди с тобой не разговаривают, не знают, что тебе нравится слушать, и оставляют тебя в долгой одинокой тишине – если только это не отец, который говорил, пока не ушёл к Богу.

В буре было полно шума, всё тряслось, всё двигалось, и Джимми думал: такая погода не должна быть одинокой. Но она была. Весь этот шум, вся эта тряска, всё это движение ничего не значили. Это была очень одинокая погода.

Он держался белых линий – прерывистых и сплошных. Кроме линий, у него ничего не было. Погода пыталась сдуть его, смыть, выкричать прочь – в большую тёмную пустоту одиночества. Иногда он забывал про линии, терял их, потом вспоминал и снова находил. Он был мокрый, замёрзший, усталый, испуганный. Если слушать погоду, она унесёт тебя и ты исчезнешь навсегда, поэтому он не слушал. Вместо этого он говорил, чтобы слышать только себя.

– Джимми нужен друг, нужен друг, нужен друг. Она когда-то была другом Джимми.

Через какое-то время он услышал, что говорит вслух, и остановился посреди дороги. Он подумал: Нечто вошло в него, и ему стало страшно, но Нечто там не было. Он был пуст – без Нечто. Оно не использовало его, чтобы говорить. Это он говорил сам, но он замолчал – испугался.

Джимми никогда не понимал, почему Нечто может войти в него и использовать его, чтобы говорить, а потом он сам не может говорить. Нечто показывало ему, как, но он не мог заставить это случиться. Слишком трудно вспоминать слова, когда они нужны. И он не мог издать их звуки и сложить их в ряд – как линии на дороге, – чтобы они сказали то, что он хотел сказать. Нечто использовало его много лет, когда девочка была маленькой, использовало и сегодня тоже, и он знал, как его использовали, но всё равно – когда он хотел, слова не приходили.

До сих пор.

Весь страх и одиночество, и то, что Нечто снова использовало его – после стольких и стольких лет, – и то, что его заставили обижать девочку, когда он не хотел обижать, и то, что отец ушёл к Богу, а Джимми некуда было принадлежать, – всё это будто сломало что-то в нём, сломало что-то, что нужно было сломать, и слова хлынули.

– Джимми, – сказал он. – Друг. Джимми нужен.

Слова выходили не так гладко, как раньше. Ему приходилось выдавливать их. Он боялся: в нём всего несколько слов, и они уже кончились, и скоро не останется ни одного.

Небо падало, ветер дул, дождь мчался, деревья трясло, и, может, Джимми тоже нужно было двигаться, чтобы пришли слова. Когда слова пришли в первый раз, он двигался, и он снова пошёл, но слова не приходили, не приходили – а потом пришли, не потому что он двигался, а потому что он перестал так сильно стараться их сказать.

– Помогите. Помогите мне. Помогите, пожалуйста. Пожалуйста, помогите Джимми.

Он не знал, кто его слышит – если вообще кто-то. Может, его раненый и ушедший отец. Но ему казалось правильным сказать то, что он сказал, и казалось правильным сказать кому-нибудь «спасибо» – кому угодно.

И вот он дошёл до конца линий, туда, где одна дорога пересекала другую, и сначала он потерялся, но потом нашёл линии на новой дороге – и снова был на верном пути.

Несколько раз навстречу ему ехали огни, и он быстро сходил с дороги.

– Спрячьте меня, спрячьте меня, – сказал он, и его никто не увидел.

Джимми говорил с ветром, дождём и тьмой, говорил себя к «Шелесту ив» и к девочке, просил: пусть, когда он туда доберётся, у него всё ещё будут слова, просил: пусть Нечто больше никогда не войдёт в него и не будет использовать.

74

Уайатт с телефона разыскивал эссе Эшера Оптайма; последнее было опубликовано почти год назад. Он выбирал отрывки и читал вслух. Сначала Джоанна присела на край кресла, слушая. Но вскоре вскочила и принялась мерить комнату шагами – всё более взвинченная и напуганная; её тянуло к большим окнам и к вспыхивающим штормовым светом теням, которые оживали в ночи, словно со зловещими намерениями.

В детстве, когда нечто принимало облик Джимми Альвареса и называло себя тайным другом Джоанны, какими бы ни были его намерения, оно не было безумным. Теперь же, судя по столкновению, которое произошло у неё недавно в доме Альваресов, оно стало психопатичным – его разум отравила геноцидальная страсть Оптайма.

В последние несколько дней, когда нечто звонило Джоанне, оно говорило, что находится в тёмном месте – в тёмном душевном провале. Только ты можешь мне помочь, Джоджо. Может, ему и правда было четыре тысячи лет, как оно утверждало, – почти бессмертная форма жизни с другого мира. Веками наблюдая за событиями здесь, оно, возможно, изначально испытывало к людям антипатию – инстинктивную неприязнь, больше эмоциональную, чем разумную. Антипатия могла перерасти в отвращение, когда оно поняло, почему не выносит человечество. А потом, если ему попалась безумная философия Эшера Оптайма и оно поддалось его пропаганде, отвращение могло заболеть до убийственной ненависти.

Когда небо хлестало землю светом, а ивы секли её тенями, Джоанна внезапно прозрела, отвернулась от окна и перебила Уайатта, который читал очередной отрывок.

– Как ты думаешь, одних только эссе Оптайма достаточно, чтобы превратить кого-то в радикального проповедника уничтожения человечества – любыми средствами?

Уайатт поднял глаза от телефона.

– У нормального человека – нет. У тяжело неуравновешенного – да. Или у какой-нибудь потерянной души со слабой волей, которая ищет смысл, цель, хоть какую-то причину жить.

– Неуравновешенных и потерянных всегда хватает. Но ни один нормальный человек – слабый или нет – не станет массовым убийцей просто от чтения эссе. И уж тем более внеземной – высший разум, способный пересечь галактику.

– Не спорю.

– Для этого нужна была бы куда более… интимная и жёсткая связь.

– Ты о чём?

– Эшер Оптайм должен быть в пределах радиуса.

– Какого радиуса?

– Нечто сказало, что может управлять животными и читать мысли только в определённом радиусе от своего местоположения.

Ей было не по себе, пока спиной она стояла к окну, и Джоанна повернулась лицом к ночи. В стекле всплыла её бледная отражённая фигура – словно она уже мертва и её дух пришёл теперь преследовать место, где её убили.

Она сказала:

– Ксанфус Толлер нелеп. Он невежда. Но при этом харизматичен.

Уайатт кивнул.

– Иначе не было бы никакого Движения восстановления.

– Значит, и этот Оптайм может быть таким же. Нечто, этот пришелец, может читать его мысли, входить в его вывернутый внутренний мир. Если безумие Оптайма – уникальное и притягательное, если его сознание – тёмный карнавал, уродливый, но завораживающий и извращённо манящий…

– При достаточной харизме, – сказал Уайатт, – убийца-психопат сумеет убедить людей, что он праведный провидец, даже без того, чтобы затягивать их вглубь своего странного внутреннего мира. Гитлер, Сталин, Мао – и столько других. Когда людям кажется, что их жизнь лишена смысла, они ищут смысл даже у самых жутких шарлатанов.

– Но разве внеземной, обладающий сверхчеловеческим интеллектом, может быть захвачен харизмой, романтикой ненависти и насилия?

Уайатт поднялся на ноги; в стекле он тоже выглядел духом.

– На этой планете высокий интеллект не всегда идёт в паре со здравым смыслом.

– Тут не поспоришь. Но…

– И слишком часто он переплетён с высокомерием, с нарциссизмом. Сколько раз за последние полтора века мы видели, как правящий класс – многие из них очень умные – ведёт людей за собой в глупую погоню то за одной утопией, то за другой, а в итоге приводит их к разорению и отчаянию?

– Слишком часто.

– Так почему же на другом мире, у другого разумного вида, должно быть иначе? Каким бы чуждым ни было это нечто, у него может быть немало общего с нами. Например, ошибочность. Способность обманывать – и быть обманутым. То, что я сейчас прочёл у Оптайма, показывает: он умеет представить геноцид благородным походом. По крайней мере для некоторых пустых искателей.

Отвернувшись от отражения Уайатта к самому Уайатту, Джоанна сказала:

– Оптайм хочет, чтобы весь человеческий род уничтожили. Этого же хочет и нечто – апостол Оптайма. И оно начнёт отсюда. Мы покойники, если не уберёмся отсюда прямо сейчас.

Он не стал возражать.

– Но куда?

– За пределы этого радиуса – каким бы он ни был, – на случай, если оно лгало, когда сказало, что больше не будет читать нас, или если передумает. Туда, где наши мысли останутся при нас, где можно понять, что с ним делать.

– А если сделать с ним ничего нельзя?

Джоанна оглядела комнату. Дом почти не изменился за двадцать четыре года; когда-то он был убежищем и утешением, а теперь казался таким же чужим, будто стоял на другом мире, не на том, где она родилась.

– Ты чувствуешь его присутствие, Джоанна? Оно сейчас здесь?

– Не знаю. Кажется – нет. – Она схватила сумочку с кофейного столика. – Пойдём. Чемоданы оставим, всё оставим – только бы выбраться, и быстро.

В гараже одиноко стоял арендованный Explorer. Range Rover Уайатта оставался снаружи, на подъездной дорожке, там, где они его бросили, когда вернулись от Эктора и Джимми Альваресов.

Джоанна поморщилась от едкого запаха, которого здесь раньше не было. Она не смогла определить, что это, и не стала терять время на поиски источника.

Уайатт устроился на пассажирском сиденье, а она села за руль. Двигатель не проворачивался.

Ни у Джоанны, ни у Уайатта не было иллюзий. Аккумулятор не разрядился. Машина отказала не из-за заводского дефекта.

Они выбрались из Explorer. Уайатт поднял капот – и они оба отшатнулись от открывшегося зрелища.

В тесно забитом моторном отсеке корчились и извивались крысы, перепачканные маслом. Их было с десяток: они содрали изоляцию с проводки, перегрызли приводные ремни, разболтали и сорвали столько соединений, сколько сумели найти. В корпусе аккумулятора были прогрызены дыры; из них капала кислота, и двое грызунов лежали мёртвые, застывшие в судорожных позах, – из разинутых пастей у них вырывались клубы жёлтой пены, исчерченной кровью. Живые твари разом подняли скользкие головы и уставились на Джоанну, и она поняла: из множества глаз на неё смотрит одно существо – тайный друг, который ей больше не друг.

Уайатт захлопнул капот, и Джоанна молча подошла к панели управления и подняла рулонные ворота.

Они встретились на пороге: дождь, гонимый ветром, хлестал по бетонному полу. На подъездной дорожке напротив них стоял Range Rover с поднятым капотом. На мокром асфальте валялись свечи зажигания, разорванные ремни, провода, шланг предпускового подогревателя, пробка масляного поддона…

Кто-то куда крупнее крыс послужил аватаром – рвал и крошил самые уязвимые части двигателя. Джоанне вспомнилось, как отца сбросили с перепуганной лошади – или стащили из седла, чтобы выпотрошить. Тот давний палач – или один из его сородичей – этой ночью спустился с высоких холмов; наверняка он где-то рядом, в буре, ждёт, чтобы его использовали для более кровавой работы, чем вывод из строя Range Rover.

Уайатт шагнул под дождь – очевидно, чтобы рассмотреть повреждения внедорожника поближе.

– Назад, – предупредила Джоанна. Она бросилась к панели управления, чтобы закрыть ворота прежде, чем в гараж метнётся какая-нибудь тварь – и он превратится в скотобойню.

75

Вэнс Поттер, управлявший «Шелестом ив» для Лиама О’Хары, провёл большую часть дня дома, в Баклтоне, за бумажной работой – нравилась она ему ровно настолько же, насколько нравится визит к стоматологу. С цифрами у него проблем не было: бухгалтерию ранчо он вёл лучше, чем заповеди Господни, хотя над вторым старался куда усерднее, чем над первым.

Под вечер Эдна, его жена и лучшая подруга, поймала одно из своих «Food Network»-настроений. Судя по грохоту из кухни, там целая съёмочная группа снимала выпуск Iron Chef. Вскоре к шуму прибавились такие аппетитные запахи, что стало невозможно переживать из-за расходов на содержание ранчо.

В течение дня то и дело он думал об Уайатте Райдере, который с раннего вчерашнего дня был там, в «Шелесте ив». Вэнс ожидал, что детектив позвонит ему то с тем, то с этим вопросом, но так ничего и не услышал.

Когда наконец они с Эдной уселись за великолепный ужин, разговор в конце концов зашёл о семье О’Хара: как они приехали на ранчо в свой первый приезд и как потом уехали поспешно – даже казалось, что они бежали, – за несколько дней до назначенного отъезда. Как Вэнс уже рассказывал Эдне, чаще всего ему казалось, что за ним наблюдают, когда он работает на ранчо. Со временем ему стало казаться, что животные интересуются им там так, как нигде больше. Ворон, не обращая внимания на своих сородичей, порой следовал за Вэнсом час-другой, перепархивая со столбика изгороди на ветку, с ветки – на водосток крыши, пока Вэнс занимался то одной, то другой работой. Нередко он видел койота, наблюдавшего за ним издали. Тот, похоже, не выслеживал добычу; но для вида, который обычно избегает людей, эта смелость была странной. И это был не всегда один и тот же койот – словно бы целая стая ими интересовалась. Подобные встречи случались у него и с оленями, и с енотами. Об этом таинственном интересе, который, казалось, питали к нему создания Природы в «Шелесте ив», он рассказывал только Эдне. Никто, кроме Эдны, не поверил бы ему так легко; да и сам он не был уверен, что именно видел и что это означает – если вообще что-то означает.

Когда разговор о наблюдающей Природе вывел их на тему Уайатта Райдера – на то, что он мог рассчитывать обнаружить на ранчо, что Лиам О’Хара мог поручить ему выяснить, – Эдна удивилась, услышав, что с тех пор, как они встретились вчера, детектив ни разу не связался с Вэнсом.

– Мой мишка-медок, да что же делает частный сыщик, если он не сыщет, и как он может сыскать, если не задаёт вопросов, и у кого, скажи на милость, спрашивать про «Шелест ив», если не у самого тебя? Тебя хоть чуточку не тревожит, что с тех пор, как ты оставил его там вчера, ты от него ничего не слышал?

Так Вэнс и пошёл в свой домашний кабинет и попытался позвонить по мобильному номеру с визитки Уайатта Райдера, а потом – по стационарному телефону на ранчо; и в обоих случаях ему сказали, что оба номера не обслуживаются.

Эдна уже собиралась звонить в офис шерифа и просить, чтобы помощник заехал в «Шелест ив» и проверил, как там мистер Райдер. Однако Вэнс Поттер не из тех, кого легко встревожить, и к тому же он не привык просить других заниматься тем, что было его обязанностью. Несмотря на поздний час и погоду, и хотя после тяжёлого ужина ему хотелось такого же тяжёлого сна, он экипировался для дождя и на своём пикапе Ford отправился на ранчо.