Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

67

Джимми и раньше видел, как небо горит, и раньше слышал взрывы в облаках, и тогда с ним ничего не случилось – поэтому сейчас он не боялся погоды. Он уже бывал мокрым, и ничего не происходило, кроме того что проходило время – и он снова становился сухим. Сейчас он был мокрый, но был уверен, что снова высохнет.

Он знал дорогу. Всю жизнь он ходил по этой дороге с отцом: с ранчо в город, из города на ранчо – а потом и мимо ранчо, когда они перестали там жить. Он знал путь туда, где была девочка, знал его так же хорошо, как знал все комнаты маленького дома, где жил со своим покалеченным отцом.

Она не злилась на него. Она злилась на Нечто, которое двигалось внутри него и делало с ним что хотело. Она поможет ему. Одному ему никак – отец ушёл к Богу. Только она могла всё исправить.

Вода лилась стеной – так бывает иногда, – и ветер швырял эту воду в него. Он продолжал идти. Он знал дорогу, держался белых линий посреди чёрного – линий то прерывистых, то сплошных, – линий к дому, где жила девочка.

Если появятся огни, он сойдёт с дороги. Нельзя знать, чьи это огни. Может, злые люди, а он теперь один. Отец знал, что делать со злыми людьми. Джимми не знал.

Вода лилась стеной, и свет с неба падал – яркий и громкий.

Он не знал, сколько времени он в дороге к девочке. Время никогда не ощущалось одинаково. Немного времени могло казаться большим, а много – небольшим. Он просто шёл, не думая, сколько, как далеко.

Он думал о девочке – о том, как найдёт её, как она поймёт, что он один, и всё для него исправит. Может, потому что он думал о девочке так сильно и так долго, ему вдруг пришла мысль: он может помочь ей так же верно, как она может помочь ему.

Это была новая мысль. Раньше он никому не помогал. Он не знал как. Он был мокрый и один, но ему становилось хорошо, если он мог помочь.

Девочка хотела знать о Нечто – что это такое. Ей нужно было знать, потому что Нечто хотело сделать ей больно.

Джимми мог рассказать ей хоть чуть-чуть. Даже если он не умеет говорить, может, он сможет как-то сказать. Как-нибудь.

Всякий раз, когда Нечто входило в него и делало с ним что хотело, он как будто тоже чуть-чуть входил в Нечто. Он не пытался входить в Нечто. Так просто получалось. Поэтому он знал кое-что о Нечто. Что-то он понимал, что-то – нет, но кое-что знал.

Вдалеке из темноты появились огни. Джимми быстро сошёл с дороги и спрятался за кустами, на коленях.

Огни приближались и приближались сквозь мокрую тьму, и был звук громче погоды, а потом огни прошли – и звук тоже.

Он начал вставать, но огни появились с другой стороны, и он снова опустился на колени.

И тут он вспомнил Отца на коленях – и в слезах. Это было давно. Джимми забыл об этом. До сих пор. Это было тогда, когда его мать ушла к Богу. Отец на коленях возле её кровати плакал и плакал, будто не сможет остановиться никогда. Слушая, Джимми был растерян, ему было грустно и страшно и даже мутило, и он вырвал в туалет, а потом пошёл в свою кровать и плакал какое-то время.

Вспомнив это сейчас – один за кустами, под дождём, на ветру и в темноте, – он снова заплакал. Он плакал очень сильно. Он плакал по матери, ушедшей к Богу, даже если уйти к Богу – это хорошо; плакал по своему покалеченному отцу; но не только по ним – плакал по всякому, чего он не мог назвать, мог только чувствовать.

Он пытался подняться с колен, но не мог, и тогда он уже сидел в мокрой траве, вытянув ноги вперёд: вода падала с неба, и вода падала из его глаз – будто погода была вокруг него, и внутри него, и повсюду.

Как и радость, грусть не длилась. Чаще всего было то место посередине, поэтому слёзы остановились раньше, чем погода. Никаких огней не было ниоткуда, кроме тех, что иногда били с неба, – и он поднялся и вернулся на дорогу.

Белые линии всё ещё были там – где-то прерывистые, где-то сплошные, – значит, девочка тоже была там, не ушла к Богу. Он шёл по линиям – не грустный и не радостный, просто посередине, двигаясь так, как он двигался: от этого одни смеялись, а другим становилось страшно.

Он знал кое-что, что, может быть, девочке нужно знать, хотя какое-то время он не знал, что именно он знает, будто слёзы смыли это из него. Но потом он снова знал.

Девочке нужно было знать о Нечто, которое хотело сделать ей больно: что это такое и где оно прячется. Джимми мог помочь ей.

Он знал кое-что о том, что такое Нечто, и знал, где Нечто прячется. Он не знал, как добраться до Нечто там, где оно прячется, но девочка могла знать как.

Нечто было нехорошим. Оно никогда не было хорошим, даже когда девочка была маленькой. Сейчас оно стало ещё менее хорошим, чем раньше, будто с ним что-то пошло не так.

68

При ярких молниях, полыхающих в небе, при яростных крещендо дождя, дробящегося в стробоскопическом свете, при громе, обрушивающемся с вершин и прокатывающемся через перевалы, Эшер Оптайм почти готов поверить в богов – древних злобных богов, забытых на тысячелетия, но всё ещё владеющих здесь силой, поднимающихся теперь из расколотой скалы, чтобы яриться на смертных, которые больше им не поклоняются. Ветер воет яростью покинутых божеств, самые злые порывы раскачивают его Land Rover. Даже на высокой скорости дворники не способны держать стекло чистым дольше, чем на миг. Размытый мир будто непрерывно растворяется и складывается заново – словно он движется сквозь завесы между рядом реальностей.

Там, где под колёсами хороший хардпан – естественно цементированная глина, – грунтовая дорога лесной службы, вероятнее всего, останется проезжей для полноприводной машины ещё много часов. Но в этом свирепом ливне, там, где полотно – более пористая почва, даже Rover, с увеличенным клиренсом и на широких шинах, рискует увязнуть.

У Эшера те же карты туристских троп, которыми пользуются беглецы, и он знает лучшее место для засады. В конце тупикового каньона сходятся две гряды: та, к которой они направились, вырвавшись из церкви, и вторая – пересекающая первую у самого конца каньона. Эта служебная дорога пересекает первую гряду в четверти мили от точки схождения. Но если Эшер завязнет до того, как доберётся туда, и ему придётся идти пешком, он никогда не догонит Пул и Филдинга.

Лучший вариант – развернуться, пока он ещё держится на плотном хардпане (хотя и он уже начинает смазываться), поспешить обратно в Зиппору и идти напрямик к окружной дороге. Открытые поля, заросшие травой, сорняком и ежевикой, дают достаточно сцепления, чтобы он наверняка добрался до асфальта.

Хоть шторм и разыгрался так быстро и с такой силой, что вынуждает его менять план, Эшер не тревожится. Если они выбрали лучшую тропу – ту, что ведёт наиболее прямо из гор вниз, к озеру Сапфир, к ближайшему обитаемому ранчо, «Шелесту ив», – он может оказаться на восточном берегу озера, пожалуй, часа на два раньше них. Он будет готов срезать их дробовиком, загрузить тела во внедорожник и отвезти обратно в подвал церкви, добавить их к некрополю – туда, где им и место.

Если мальчишка по-глупому свернул на другую, более трудную тропу, Офелия с этим не справится – изнеженная пригородная девчонка в розово-песочных беговых кроссовках. Она быстро выдохнется или упадёт и сломает кость. И даже если чёртов пацан не окажется вынужден тащить её на себе, ему всё равно не хватит ни навыков, ни силы, чтобы справиться с горами и бурей без отца – знаменитого историка и человека действия, который теперь приправляет трупное варево под церковью.

Как бы то ни было, Природа благоволит им не так, как она благоволит Эшеру: они не отсекли в себе способность плодиться и губить мир. В награду за высшую жертву Эшера зелёная Природа принесёт серую смерть стервозной суке и мальчишке – либо своей рукой, либо рукой Эшера.

69

Вот ради таких моментов и берегли батарейки Tac Light: голый, выветренный камень – местами настолько гладкий, что дождь полировал его до опасной скользкости; а местами там, где широкий гребень внезапно сужался, прежний склон обрывался отвесным падением – в одну сторону или в обе сразу. Теперь гребень вывел их к расщелине шириной в два фута – свидетельству силы древнего сейсмического толчка, который люди той поры могли бы счесть доказательством того, что в земле спят великаны и, ворочаясь во сне, сеют на поверхности разорение. Свет показал разлом – и в свете они перепрыгнули.

Опасности этой тропы были приемлемы, потому что хребтовые гребни давали путникам более быстрый путь, чем низины. Меньше деревьев – значит, тропа прямее; меньше подлеска – значит, идти легче. Здесь, наверху, не было ни буреломов, ни склонов из хрупкого сланца или сыпучего гравия, которые норовят поехать под ногой.

Большую часть пути тропа была достаточно широкой, чтобы Колсон мог держать Офелию рядом, а не вести её впереди и не оглядываться беспрестанно, проверяя, не отстала ли она и не попала ли в беду. Идти ей было нелегко, но она держалась – и не просто держалась. Не жаловалась, не просила остановиться, чтобы перевести дух или размять ноющие мышцы, и, хотя неподходящая обувь наверняка причиняла боль, она не подавала виду. Может, она регулярно ходила в зал. А может, бегала на длинные дистанции.

Ужас и инстинкт выживания способны заглушать боль и давать больше выносливости. Колсон читал об этом в научном журнале. Может, так оно и есть, хотя не всё, что читаешь, правда только потому, что это написано учёным или другим экспертом. Отец приучил его к этому, сравнивая, как разные историки описывают одни и те же события.

Конечно, Офелию подгоняло и то, что случилось с её сестрой. Для неё это было попыткой отыскать смысл в бессмысленной аварии, тогда как Колсона двигала жажда мести. Она хотела найти значение в трагедии, надежду – перед лицом утраты. А он хотел, чтобы убийца его отца мучился и умирал медленно, самым жутким способом, какой только можно придумать. Он понимал: её мотив чист, а его – нет. Ему было всё равно. Отец сказал бы ему, что ему следовало бы об этом заботиться, и, может быть, когда-нибудь он действительно будет. Но сейчас именно не заботясь и позволяя себе месть, он находил в себе больше выносливости. В конце концов, ему всего тринадцать – возраст, который не так давно отец, поддразнивая, называл «варварским». Когда всё это закончится, времени, чтобы стать лучше, у него будет предостаточно.

Цена за движение по верхам – большая открытость стихии. В эту мрачную ночь цена была пугающей: ветер – бич, дождь – жалящий рой. Дождевика у них не было, и они промокли насквозь. Намокшая одежда тянула Колсона вниз, мокрые носки сбивались и перекручивались в походных ботинках, которые в таком ливне уже не могли оставаться водонепроницаемыми. Будь холоднее, они с Офелией попали бы в серьёзную беду. К ночи температура упадёт: в конце концов, это всё-таки Монтана. Но, если повезёт, они успеют добраться до людей и безопасности прежде, чем холод высосет из них силы.

Он держался лучше, чем ожидал. Ничто из того, чему учил его отец, не пропало для Колсона даром. Его удивляло: чем глубже они уходили в дикую местность, тем компетентнее он себя чувствовал, тем увереннее понимал, что делать, когда местность подбрасывала новую задачу за новой. Он думал, что отец гордился бы им, и это вдохновляло терпеть всё, что ждало впереди.

Несмотря на плохую погоду и её мучительность, они шли быстро. Перейдя дорогу лесной службы, они вышли на переходный гребень, ведущий к западному хребту, который тянулся параллельно восточному, по которому они только что прошли. Стена в истоке каньона – здесь, у северного конца короба, – была менее крутой, чем склоны, обрывающиеся с восточного и западного гребней. Перевалив через эту стену, они повернут на юг и пройдут по западному гребню меньше мили, а затем тропа начнёт спускаться к предгорьям и ранчо.

Шторм, врезавшийся с северо-запада, до сих пор бил их слева, но теперь они шли прямо в него. Массивный поток дождя, подгоняемый ветром в спину, размывал Колсону зрение, стоило лишь не опустить голову. Сгорбившись вперёд, он вынужден был смотреть только под ноги – на ближайший клочок земли.

Когда тропа примерно на пятьдесят ярдов сузилась, Офелия отошла от него и пристроилась вплотную сзади – в тот миг, когда молния, яркими паучьими лапами, проходила на ходулях по небу. Может, потому что он заслонял её от дождя и она могла поднять голову, – она увидела угрозу, когда он ещё не увидел. Она схватила его за рукав и закричала, но ветер и гром украли смысл её слов.

Он остановился и обернулся. Разворачиваясь, он направил прямой луч Tac Light и увидел то, что она успела заметить благодаря молнии. На бровке склона слева, среди деревьев – не дальше двадцати футов, – огромная тварь стояла на задних лапах: восемь футов ростом, а может, и выше. Гризли называют «гризли» потому, что кончики волос их густой коричневой шерсти седеют. В жестком луче Tac Light мокрый зверь казался скорее серебряным, чем бурым. Глаза у него были желтые, как яичный желток, и сияли характерным звериным отблеском.

Эшер Оптайм не смог запугать Офелию настолько, чтобы сломать её, но гигантский медведь в один миг подвёл её к грани слепого ужаса.

– О боже, боже, о боже.

Зверь выглядел неуклюжим и медлительным. Ничего подобного. Он мог двигаться быстрее, чем они, и оказаться рядом за секунды – повалить их и рвать когтями.

Да, хорошо, допустим – но эти медведи питаются растениями, корнями, плодами, насекомыми, мелкими млекопитающими, рыбой. Они не охотятся на оленей, как пумы, и не убивают людей регулярно. Конечно, если их испугать или бросить им вызов, они становятся агрессивными – и тогда разберут тебя на части быстрее, чем ты успеешь сказать «Ганнибал Лектер».

Испугать. Или бросить вызов. Или, может, он болен.

Этот монстр должен был бы укрыться от бури. Так поступают медведи. То, что он здесь, могло означать, что с ним что-то не так: болезнь, опухоль мозга или другое состояние, делающее его опаснее обычного.

Шторм сотрясал ночь, а медведь смотрел на них так, словно они – неподвижные среди хаоса – были единственными, что его интересует.

Из кармана куртки Колсон достал маленький баллончик под давлением – сигнальный рожок Attwood, который он брал в походы вместе с отцом.

– Нет, – сказала Офелия, и он понял: она боится, что этот шум разозлит гризли.

Раньше мучительно громкий рев этого клаксона прогонял койотов и рыжих рысей, а однажды – и более мелкого бурого медведя. Но ни гризли, ни пумы им с отцом никогда не попадались – а таких хищников, возможно, не так-то просто обратить в бегство одним лишь испугом. На самый худший случай отец носил дробовик, заряженный пулями, – который теперь оказался у Оптайма.

Оружия у Колсона не было, и он колебался, стоит ли пускать в ход пневмосигнал. Он держал его наготове, большой палец на кнопке, мокрый баллон скользил в ладони, но он взял Офелию за руку, чтобы держать рядом.

– Кричи, если он рванёт к нам.

И снова сосредоточился на тропе, двигаясь вперёд и таща её за собой: их замедляли мучения шторма, а ещё необходимость одновременно не поставить ногу неверно на пути к западному гребню – и быть настороже, ожидая атаки сзади.

Он боялся. Сердце, казалось, поднялось ему в горло и билось там, на чужом месте, так что стало трудно глотать и дышать. Но страх был не главным. Он чувствовал себя тупым, униженным, опозоренным. Вооружён одним только пневмосигналом. Жалкий мальчишка, играющий в мужчину. Ещё несколько минут назад он был горд, уверен, что справится с любым испытанием. Главный скаут и проводник! Современный горец! Подросток-герой! Идиот. Дурак. На самом деле он влез туда, где ему не место, – и хуже всего было даже не это: он заставил Офелию поверить, что рядом с ним она в безопасности и может доверить ему свою жизнь. А она не могла.

Она так крепко сжимала его руку, что, казалось, сильнее уже невозможно, – но вдруг стиснула так, что кости пальцев болезненно сдавило.

– Колсон!

Его пронзил холодный ужас. Он остановился и обернулся, ожидая увидеть медведя прямо здесь. На миг ему показалось, что тот ушёл. Но Офелия указала, Колсон повёл лучом – и увидел: тварь двигалась вместе с ними, шла параллельно, держалась среди деревьев, не приближаясь. Она снова стояла на задних лапах и наблюдала.

– Он нас выслеживает, – сказала Офелия.

Дождь струился по её лбу, носу, подбородку; в обратном отблеске света она была бледна, будто вся эта вода смыла её летний загар. Внезапно она напомнила Колсону мать – хотя внешне они ничем не были похожи, кроме зелёных глаз. Справится он или нет с тем, что нужно сделать, – он отвечает за мать, за то, чтобы помочь ей пережить горе; а теперь, раз он завёл Офелию так далеко, он отвечает и за неё – за то, чтобы провести её через эту ночь живой. Он всего лишь мальчишка, но мальчишки вырастают в мужчин, и каким-то образом ему придётся повзрослеть быстро – перестать жалеть себя и сделать то, что правильно.

– Он нас выслеживает, – повторила она.

– Гризли не такие хищники. Они в основном кормятся тем, что находят.

– Это не похоже на «кормится», – сказала она.

Медведь смотрел и ждал, а шторм кипел в ночи так, словно пытался смыть тьму – так же, как смыло краски с лица Офелии. Колсон боялся, был в ужасе, – но это было нормально. Отец говорил ему: бояться того, что должно напугать тебя до мокрых штанов, – один из способов понять, что ты в своём уме; и теперь Колсон понял: идти дальше, несмотря на страх, – вот как взрослеют.

70

В агломерации Сиэтла, на пять этажей ниже уровня улицы, в прохладной и беспыльной среде, где находилась центральная лаборатория проекта «Оливо», Артимис Селена, как всегда, задерживалась допоздна. По любым меркам она была трудоголиком. Жить одной работой психологически нездорово, особенно когда деньги ей не нужны и за любые достижения она не получит никакого признания – по крайней мере ещё очень долго, пока проект остаётся совершенно секретным предприятием.

Она удивлялась и другим сторонам своего душевного состояния – и боялась, что кто-нибудь из сотрудников начнёт подозревать: с ней не всё в порядке, она глубоко надломлена, эмоционально растеряна. Ей был нужен Ганеш Патель. Ей хотелось быть рядом с ним – близко, интимно, но не сексуально. Ей нужно было слышать его мягкий голос, видеть доброту в его глазах и быть объектом его любящего взгляда, знать, что для него она что-то значит. Всё, что она прочла, все данные, которые усвоила, подсказывали: её чувство похоже на то, что собака испытывает к обожаемому хозяину. Это было нехорошо, потому что она знала Ганеша достаточно, чтобы быть уверенной: мысль о том, что он – её хозяин, была бы ему отвратительна. При всех своих достижениях он искренне верил, что ничем не лучше остальных. Артимис полагала, что тянется к нему потому, что он олицетворяет отца, которого у неё никогда не было. В её существе зияла пустота, пустота в форме отца, и заполнить её мог только Ганеш.

Накануне она сама себя удивила, когда спросила его, не снится ли она ему. В тот же миг, как задала вопрос, она пожалела об этом. Ей казалось, он будет шокирован, его мнение о ней рухнет, и он засомневается, правильно ли сделал, дав ей эту возможность в «Оливо». А мгновение спустя её охватил восторг: он сказал, что иногда она ему снится, – и затем добавил, что не считает это неправильным, ведь они коллеги и друзья, которые прошли вместе долгий путь.

И всё же с тех пор она тревожилась: не смутила ли она его, возможно даже не поставила ли в неловкое положение. Если так, он мог снова и снова прокручивать в голове то, что между ними произошло. Он мог начать задумываться, не испытывает ли она к нему чувств сильнее тех, которые выразила, – а такие чувства у неё действительно были, – и мог начать сомневаться, уместны ли эти чувства, не мешают ли они её работе.

Лучшей надеждой развеять любые его сомнения было доказать свою компетентность и ценность вне всяких сомнений. А значит – найти Иного, если ранчо «Шелест ив» и окрестности действительно были тем местом, где следовало искать. Они выработали ведущую теорию – шестой профиль – о природе Иного и его происхождении. Но весь мир был слишком великой зоной поиска даже для обширных ресурсов проекта. Сузив её до круга радиусом в сто миль, с домом ранчо в центре, Артимис получила охотничьи угодья, достаточно большие, чтобы в них могли скрываться многочисленные убежища, и достаточно малые, чтобы позволить тщательный поиск – декаметр за декаметром – в поисках аномалий и исчерпывающий анализ, чтобы определить, может ли каждая аномалия быть природной или нет.

Всё это нужно было сделать вовремя, учитывая, что положение стало неотложным с тех пор, как Иной начал использовать интернет вещей – бытовые механические системы и обычные приборы – чтобы проникать в дома и убивать людей, которых Эшер Оптайм, фанатик Движения восстановления, считал своими врагами. Слово «неотложный» перестало быть достаточно сильным, когда Иной перешёл к использованию орбитальных оружейных платформ для совершения некоторых казней.

В первую очередь Артимис изучала огромные архивы спутниковой спектрографии, а также оперативные съёмки в реальном времени, тщательно рассматривая литологические взаимосвязи – скальные слои, почвенные отложения, гидрологические системы – в поисках подсказок о логове, которое она пыталась найти. Поскольку проект выяснил, что Иной взаимодействовал с интернетом практически с самого начала, он мог находиться в этом районе уже давно, прибыв сюда десятилетия или даже века назад; поэтому историю людей этого края тоже следовало изучать всерьёз, включая предания и легенды коренных племён, собранные десятками антропологов за многие десятилетия. Были ли старые сообщения о странных огнях в небе? Передавали ли из поколения в поколение кроу, сиу, черноногие и другие истории о событиях, казавшихся сверхъестественными, или жуткие рассказы о встречах с духами неземного облика?

Беспримерная изощрённость и анонимность, с которыми Иной пользовался интернетом, указывали на интеллект зашкаливающего уровня и технологии выше всего, что создал человек. Вопреки сценариям в духе «Войны миров», которые Голливуд штампует, большинство учёных, чьи специальности имели отношение к теме, считали: внеземной вид, способный преодолеть тысячи световых лет по глубинам космоса, не будет агрессивным и враждебным – напротив, он окажется просветлённым и стоящим выше войны. Такого взгляда на Иного придерживались десять месяцев – с того момента, как его действия в интернете, пусть и не его следы и не его тень, были замечены четырнадцать месяцев назад. Но затем он начал убивать людей.

Исторически учёные ошибались куда чаще, чем оказывались правы. Наука продвигалась вперёд, когда рушился очередной консенсус и начинались скромная переоценка, более качественные данные, новые теории. Если бы учёные всегда – или хотя бы в большинстве случаев – были правы в своих утверждениях, Общество плоской Земли до сих пор проводило бы конференции; кровопускание пиявками по-прежнему считалось бы лекарством от болезней; а сторонники абиогенеза, верившие, что формы жизни самопроизвольно возникают из неживой материи вроде грязи и навоза, всё ещё руководили бы университетами.

Хотя Артимис Селена обладала немалыми знаниями во многих областях, учёным она не была. Однако у неё имелась собственная теория, которой она не делилась ни с кем. Она подозревала, что Иной – не внеземная форма жизни, созревшая в странной утробе или вылупившаяся из яйца отвратительной королевы улья; это было нечто менее уязвимое и более грозное, чем такое объяснение. Пока Ганеш заходил на посадку в Хелене, Артимис отчаянно искала логово их добычи, хотя страшилась найти его. Если её подозрение окажется верным, Иной будет угрозой самому существованию.