Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)

От переводчика

Перед вами перевод романа «Большое тёмное небо» (The Big Dark Sky), опубликованного впервые в 2022 году. На февраль 2026 года официальных изданий на русском не было. Перевод создан в ознакомительных целях, чтобы русскоязычные читатели не теряли связь с автором в период невозможности официального издания новых романов Дина Кунца на русском. При этом переводчик надеется, что настанет время, когда данный роман будет издан официально и подобные любительские переводы (надеюсь, не по качеству, а по статусу) будут не нужны. Т.е. это временная культурная подпорка. При переводе использовалась генеративная модель, которая сокращает время перевода буквально на порядок, а Дин Кунц пишет много и нам приходится спешить, чтобы за ним угнаться. Т.е. это больше вынужденная мера. Но будет честным и правильным об этом прямо написать. При этом ваш покорный слуга следил за качеством процесса, исправлял некорректные формулировки, некоторые улучшал и постоянно уточнял промты, т. к. имеется значительный опыт «ручных» переводов и редактуры текстов в прошлом.

Ваши Goudron и ChatGPT 5.2 (Extended thinking)

Дин Кунц

Большое тёмное небо

Где правит любовь, нет воли к власти;

а где преобладает власть, любви не хватает.

Одно – тень другого.

—Карл Густав Юнг

Часть первая

Шелест ив

Невероятные совпадения без видимой причины называют синхроничностями. Можно было бы точнее назвать их самой тканью жизни.

—Ганеш Патель

1

Двадцать четыре года назад

В каждой жизни случаются странные совпадения, события, которые мы не в силах объяснить, и даже мгновения, кажущиеся сверхъестественными. В этот раз, в одинокой необъятности Монтаны, небо было безлунным, слепое лицо ночи давило на окна, единственный свет в комнате исходил от телевизора, и маленькая девочка сидела в общении с мёртвыми.

Девятилетняя Джоанна Чейз, для всех просто Джоджо, была счастливым ребёнком и не знала горя – пока двенадцать дней назад не умерла её мама, Эмелия. Они были больше, чем просто мать и дочь. Эмелия научила Джоджо читать и мечтать; они проживали множество жизней в книгах, их воображения переплетались, как две лозы, и жизнерадостность Джоджо вдохновляла Эмелию – ту, что по натуре с другими была сдержаннее, чем со своей дочерью.

Одна в семейной комнате в два часа ночи, Джоджо свернулась в кресле, в пижаме, закутанная в пёстрый плед Pendleton, и смотрела домашние видео по телевизору – это стало её ночным ритуалом уже семь дней подряд. Джоджо нужно было это погружение в прошлое, потому что она регулярно просыпалась от страшных снов, тоскуя по прекрасному лицу, уму и сердцу своей мамы.

Слёзы накатывали, отступали и снова переливались через край. В первые пять ночей этих семейных фильмов Чейзов слёзы у Джоджо были горькими, а несчастье – полным. Но сейчас, как и накануне, бывали моменты, когда она улыбалась и слёзы становились сладкими, когда какое-то слово или жест мамы напоминали о драгоценном мгновении, которое нельзя забыть.

Собственно, ради этого она и заставляла себя смотреть видео. Она надеялась, что боль, которую они причиняют, выжжет её горе, станет чем-то вроде прививки от бесконечной муки. Может быть, со временем она привьётся от слёз – и потом, думая о маме, будет всегда улыбаться. Она не могла вынести мысли, что до конца жизни будет придавлена тяжёлой печалью.

Среди моментов, от которых она улыбалась, была одна сцена, снятая несколькими месяцами раньше. Держа в руках видеокамеру, Джоджо допрашивала маму, которая сидела на крыльце в кресле-качалке и читала книгу.

□ ✦ ✧ ✧ □

– Почему ты так много читаешь? – спрашивает Джоджо.

– Во-первых, чтобы держать ум острым.

– А ум у тебя очень острый?

– Как бритва.

– А ещё почему?

– Я читаю ради развлечения.

– А ещё почему?

Наконец мама отрывается от книги, улыбается и говорит:

– Я читаю, чтобы не грустить.

– Ты же никогда не грустишь. Ты грустишь? Из-за чего ты грустишь?

– Иногда мне грустно, когда я думаю, как ты вырастешь, выйдешь замуж и уедешь с ранчо, и я останусь без моей Джоджо.

– Ну, этого никогда не будет. Мне не нужен никакой дурацкий мальчишка, когда у меня есть лошади.

– Может, ты найдёшь мальчика, который тоже конник.

– Как папа.

– Да.

Камера обходит кресло почти на три четверти, и мама поворачивает голову вслед за ней, а Джоджо говорит:

– Если бы я уехала с каким-нибудь глупым мальчишкой, по чему бы ты во мне скучала больше всего?

– По тому, как ты меня донимаешь, когда я пытаюсь читать.

– Ой, очень смешно. Если бы я была плохой до мозга костей, я бы показала тебе язык.

– Только моя Джоджо может считать это поведение плохим до мозга костей.

Мама откладывает книгу на столик и наклоняется вперёд в кресле-качалке.

– Дай мне камеру. У меня к тебе вопрос.

Джоджо отдаёт камеру, и теперь её лицо появляется в кадре крупным планом, а мама спрашивает:

– Пообещаешь мне кое-что?

– Что пообещать?

– Что ты никогда не изменишься.

– С чего бы мне меняться?

– Люди меняются.

– А ты изменилась, когда выросла?

– Ещё как. Когда я была девочкой, я больше всего на свете хотела собаку. А когда выросла – захотела дочку.

Джоджо говорит:

– Собаки – это здорово, но дочки лучше.

– Может быть. Только собаки так не говорят, а собаки не лгут.

– Подкол! Мне больно. Неужели моя собственная мама тоже плохая до мозга костей?

Мама подмигивает.

□ ✦ ✧ ✧ □

Закутанная в плед Pendleton, улыбаясь сквозь слёзы, оставшаяся без матери Джоджо перемотала запись и посмотрела этот фрагмент снова. Когда она перемотала, чтобы посмотреть его в третий раз, всё шло как прежде, пока мама, державшая камеру, не спросила, пообещает ли ей дочь кое-что, и Джоджо не спросила:

– Что пообещать?

Видео застыло на крупном плане Джоджо.

Хотя изображение заблокировалось, звук продолжал идти, но прежний разговор между ними исчез. Голос, безошибочно узнаваемый, вместо этого произнёс:

– Ты скоро уедешь, Джоджо, уедешь, чтобы взрослеть где-то в другом месте. Может быть, много лет спустя я протяну к тебе руку и попрошу тебя вернуться домой.

Джоджо словно ударило током; она подалась вперёд в кресле, и плед соскользнул с плеч.

– До тебя здесь было ужасно одиноко, и у меня почти не было надежды, – сказала мама. – Так очень долго у меня почти не было надежды.

Джоджо встала, и плед лужей растёкся вокруг её ног.

– Мамочка?

– Однажды я, может быть, буду готова сделать то, для чего родилась, – сказала мама. – И тогда, возможно, ты понадобишься мне рядом.

Джоджо трясло так, что она не могла унять дрожь. Её мама умерла и ушла – и всё же каким-то образом была сейчас здесь. Мама никогда бы не причинила ей вреда. В только что сказанных словах не было угрозы, но Джоджо дрожала и от страха, и от изумления, охваченная странно возбуждающей тревогой.

Застывшее изображение на видео оттаяло. На экране Джоджо сказала:

– Что пообещать?

Её мама сказала:

– Что ты никогда не изменишься, – и запись пошла так же, как в первые два раза, когда девочка это смотрела.

Она перемотала пультом и снова нажала PLAY, смотрела и ждала. Но если в третий просмотр и случилось какое-то наваждение, если с Того Света и пришло сообщение, в четвёртый раз оно не повторилось. И в пятый, в шестой.

Джоджо знала: то, что произошло, было настоящим. Она не выдумала этого от недосыпа и не сошла с ума от горя. Она никому ничего не расскажет – будто это явление слишком свято, чтобы делиться им.

Ты скоро уедешь, Джоджо, уедешь, чтобы взрослеть где-то в другом месте.

Через четыре дня её увезли в Санта-Фе – жить к тёте Кэтрин, сестре её матери.

Может быть, много лет спустя я протяну к тебе руку и попрошу тебя вернуться домой.

Шли годы, и яркость того эпизода в безлунную ночь в Монтане неизбежно тускнела. Она не забыла его совсем, но со временем стала верить, что всё было не таким, каким казалось тогда, что, скорее всего, это была фантазия, порождённая отчаянным горем. Воображение у неё всегда было богатым.

Однажды я, может быть, буду готова сделать то, для чего родилась. И тогда, возможно, ты понадобишься мне рядом.

В этом не было смысла. Её мама родилась дважды: один раз – в мире живых и один раз – в мире мёртвых, откуда она никогда не вернётся и откуда у неё никогда не будет причины звать дочь к себе.

И годы шли, и годы шли…

2

Со временем Джоанна Чейз поймёт, что безумие началось в понедельник вечером, тринадцатого июля.

Когда она готовила ужин – салат из пальмовых сердечек, пасту в сливочном масле с кедровыми орешками и горошком, – ей показалось, что она слышит, как её машина заводится с рёвом двигателя.

Поскольку она жила в благополучном районе мирного города, поскольку была самостоятельной и не склонной к паранойе, и поскольку её охранная система сейчас была включена в домашнем режиме, ей и в голову не пришло, что кто-то мог проникнуть в гараж, чтобы угнать автомобиль. К тому же оба электронных ключа висели на доске с крючками в прачечной, и машина отпиралась только перед тем, у кого есть ключ.

Скорее озадаченная, чем обеспокоенная – уж точно не испуганная, – Джоанна прошла через прачечную и открыла дверь в гараж. Её чёрный Lincoln Continental стоял с работающим двигателем; горели габаритные огни, фары заливали светом технические шкафы. В машине никого не было.

За седаном стоял её внедорожник, белый Lincoln Aviator, – тихий и тёмный, как ему и положено.

Прежде у неё был Lexus, и у того случались проблемы с электропроводкой. А её машины Lincoln были великолепны и никогда не доставляли ей хлопот – до, возможно, сегодняшнего вечера.

– Что за чертовщина? – подумала она.

Она обошла Continental сзади, подошла к левой стороне, открыла переднюю дверь и устроилась за рулём. Карта навигационной системы уже загрузилась. На экране оранжевый квадратик и слово СТАРТ будто приглашали прикоснуться – словно кто-то уже ввёл адрес.

Хотя на это приглашение она не откликнулась, мягкий женский голос автомобиля посоветовал ей соблюдать все правила дорожного движения и следовать голосовым указаниям к месту назначения.

– Мой пункт назначения – ужин, милая, и я могу дойти туда пешком, – сказала она, нажимая кнопку зажигания.

Двигатель смолк, и экран потух после того, как автомобиль попрощался своим запрограммированным прощальным видео и аудио.

Она вышла и вернулась к двери, соединяющей гараж с домом. Стояла и смотрела, пока габаритные огни и фары не погасли сами. Подождала ещё минуту или около того, опасаясь, что Continental подхватил вирус Lexus и сейчас, издеваясь над ней, заведётся снова.

Когда седан так и остался тихим и тёмным, она вернулась на кухню и откупорила бутылку хорошего каберне. Вино она пила не каждый вечер, но перспектива того, что она купила ещё один лимон на четырёх колёсах, требовала бокала-другого. Может, трёх.

Пока она ела, она слушала, как Рубинштейн играет Моцарта, и читала «Колымские рассказы» Варлама Шаламова. Он провёл семнадцать лет, медленно умирая от голода в советском лагере смерти в самой глубине Сибири и, хотя его освободили в 1951-м, ещё тридцать лет прожил под сапогом коммунизма. Музыка поднимала ей сердце, а рассказы заставляли быть благодарной за еду перед ней.

В большинство ночей она спала хорошо, и в этот раз вино увело её в сон глубже обычного. Она не засыпала под включённый телевизор, но когда в два часа ночи открыла глаза, экран был залит серым светом мёртвого и беззвучного канала. Она нащупала пульт и выключила телевизор. Сонная, едва проснувшаяся, она не могла наверняка понять, далёкий звук двигателя, набирающего обороты, – настоящий или это всего лишь остаток сна. Она снова провалилась в дремоту раньше, чем любопытство успело заставить её откинуть одеяло и встать с постели.

3

Рассвет в Санта-Фе, Нью-Мексико, иногда дарил павлинье небо, раскрывающее сердце чуду, даже если день включал запись на лечение корневого канала или, в случае Джоанны, перспективу услышать от автомеханика диагноз, почти столь же тревожный, как дурные вести от онколога. На рассвете во вторник она стояла в маленьком дворике, окружённом стеной, пила кофе и смотрела, как новый день распахивает своё пёстрое оперение на востоке.

В восемь часов она оставила Continental в дилерском центре Lincoln и получила подменную машину. Утро было забито делами, но к одиннадцати тридцати она вернулась домой.

Обед – сэндвич с индейкой – она съела за своим столом в кабинете, продолжая работу над текущим романом. Сюжет строился вокруг чудовищного преступления, и она, как всегда, была полна решимости ни в коей мере не приукрашивать и не романтизировать преступников, – по её мнению, именно этим грешили многие современные романы и фильмы. Рассказы Варлама Шаламова, которые она читала, часто выводили на сцену уголовников, заправлявших советскими лагерями, – и показывали их с гневом и горечью, жалящими правдой; его проза помогала ей оставаться честной.

В среду утром менеджер ремонтной мастерской при дилерском центре позвонил и сообщил, что они не смогли найти в её Continental ничего неисправного. Она вернула им подменную машину и забрала свой седан. За короткую поездку домой навигационная система не предложила ей ни одного незваного маршрута.

В ту ночь, если машина и завелась в её гараже сама собой, Джоанна этого не заметила: даже без вина она провалилась в глубокий сон. Где-то в тот момент, когда среда перетекла в четверг, начались странные сны. Может быть, она открыла глаза и увидела бледно-серый свет на экране телевизора, а может быть, и это было частью сна. Просто частью сна. Да, расслабься, Джоджо, это всего лишь часть сна.

4

Харли Спондоллар умер бы страшной смертью, если бы не вышел в 1:10 ночи в четверг, чтобы перелезть через штакетник и помочиться на призовые розы соседки. Он поливал розы своей мочой каждую ночь уже пять недель. Вся эта мочевая кислота наконец начала давать удовлетворительный эффект: листья пошли пятнами, роз стало меньше, и цветки осыпали лепестки, едва пытаясь раскрыться из бутонов.

Спондоллар ничего не имел против роз. Ненависть у него вызывала Виола Редферн, жившая по соседству. Ей было семьдесят, а может, девяносто – кто её разберёт? – и Спондоллар был уверен, что эта старая сука не умрёт никогда. Неутомимая: угощала соседей домашним печеньем и пирогами, дарила розы из своего сада и вязала свитера. Когда Спондоллар болел, она приносила ему кастрюльки домашнего супа. Ни разу не пожаловалась, когда он врубал музыку на полную громкость или сидел на крыльце и громко проклинал всё на свете – от белок до проходящих мимо детей. У неё были целые легионы внуков и правнуков, которые постоянно к ней приезжали; такие вежливые, такие тихие и такие воспитанные, что Спондоллару от них хотелось блевать.

В среду вечером и в первые часы четверга Спондоллар особенно постарался выпить столько пива, чтобы нанести соседкиным драгоценным розам смертельный удар. Обременённая морщинами и брылями, Виола неизменно ложилась ровно в девять каждый вечер и засыпала с книгой в руках – скучная старушенция, каких свет не видывал. Но на этот раз она ночевала у внучки – отмечали десятилетие правнучки.

Одним из величайших удовольствий Харли Спондоллара в жизни было выводить людей из себя, а потом играть с ними в психологические игры, пока они не доходили до такого состояния, что начинали извиняться за то, что вообще возмутились его хамством. Виола отказывалась раздражаться, будто была непроницаема для оскорблений и обладала неиссякаемым запасом терпения. Жить рядом с такой – никакого удовольствия.

Вот так он и стоял во втором часу ночи четверга в её саду, лицом к своему участку, поливая розы мощной струёй своего лучшего в мягкую летнюю ночь на побережье Орегона, когда вдруг воздух наполнился электронным гулом, похожим на наводку от громадного усилителя. Сначала был только звук – без видимого источника. Поднялся треск, словно кто-то скомкал в ком целые сто ярдов целлофана; треск стал громче гула. Погас свет. А потом его дом схлопнулся внутрь. Крыльцо, стены, крыша – всё рухнуло в себя, будто дом был слеплен из мокрого пляжного песка; схлопнулся с такой силой, словно в центре здания открылась чёрная дыра и утащила его в другую вселенную. Треск стих первым, потом пропал гул. Секунд через пятнадцать после начала всё закончилось. Там, где стоял дом, теперь лежала куча обломков, по форме – если не по размеру – напоминавшая гигантский муравейник.

Обычно на любую неудачу – как и на любую удачу – Харли Спондоллар отвечал исчерпывающим потоком ругани, но на этот раз у него не нашлось ни непристойностей, ни богохульств. Ошеломлённый, он перестал поливать розы, убрался и – сам не заметив, как сделал хоть шаг, – вдруг обнаружил, что уже бредёт по развалинам своего дома.

Сначала неверие подавило страх. Он опустился на колени и зачерпнул горсть того, что осталось от дома. Бусины. Бусины разного размера: одни – с пульку для пневматики, другие – с горошину, кое-какие – с виноградину, в основном гладкие. В лунном свете он видел их плохо. Одни на ощупь были как дерево, другие крошились, как штукатурка, третьи оказались твёрдыми, как металл. Он понял, что в развалинах нет ни жара, как можно было бы ожидать, ни пыли. Загипнотизированный странностью происходящего, он стал рыть эту громадную кучу обеими руками, пытаясь найти гвоздь, шуруп, дверную петлю – хоть что-нибудь узнаваемое, что когда-то было частью дома. Он копал быстрее, отчаяннее, высматривая какой угодно предмет, который раньше находился в доме: тарелку, ложку, один из DVD из его порноколлекции.

Вдруг осознав новый пугающий звук, он рванулся на ноги, обернулся и обвёл улицу взглядом – и понял, что слышит собственное отчаянное, рваное дыхание. Неверие уступило место страху и недоумению. Он был в ужасе, реальность расползалась у него из рук. Он столкнулся с неизвестным – с чем-то загадочным, может быть, оккультным. Ему не было до неизвестного никакого дела, никакого любопытства. К чёрту неизвестное. Он хотел вернуть свой дом. Ему нужно было, чтобы всё стало как прежде, как было весь вечер: смотреть слэшеры, пить пиво и ссать на розы.

Когда он убивал розовый сад Виолы, в нескольких домах на улице горел свет. Теперь, похоже, проснулось примерно вдвое больше соседей, чем раньше: возможно, их поднял с постелей громкий гул и треск. В окнах виднелись лица. Даже в темноте они наверняка видели, что его дом исчез, и, скорее всего, видели его самого, стоящего одиноко в лунном свете. Но никто не вышел наружу, чтобы выяснить, что случилось. Будь он кем угодно, только не Харли Спондолларом, они бы бросились к месту происшествия с аптечками и сочувствием, поставили бы на его газоне столы и накормили бы запеканками и выпечкой на раннем «мы-справимся-вместе» завтраке. Но он был тем, кем был, – и они сидели по домам. Спондоллару это подходило. Он презирал их всех; не было среди них ни одного, кого он пригласил бы к себе, даже когда у него был дом.

С пронзительным воем приближающихся сирен столь необходимое чувство реальности вернулось в ночь. Из-за угла вывернула пожарная машина, хотя тушить было нечего. Следом подъехала «скорая» с мигающими огнями, хотя никто не пострадал. Почти вплотную за медиками пришли полицейские – три патрульные машины. Спондоллар презирал копов, считая их не более чем исполнителями тиранической системы.

Никто из этих первых прибывших никогда не видел дом, превращённый в кучу мелких бусин. Хотя они были озадачены, им пришло в голову, что Спондоллар мог уничтожить свой дом сам. Очевидно, он был жертвой, а не злодеем – по крайней мере, на этот раз, – но копы заподозрили неладное, когда он заявил, что вышел на улицу полюбоваться звёздами буквально перед тем, как случилось то, что случилось. Он не мог же сказать им, что ссал на розы Виолы. Видимо, он никому не показался звездочётом; именно это объяснение сделало его подозрительным. Перед лицом неизвестного они изо всех сил пытались отрицать, что произошло что-то необъяснимое, старались вколотить фантастическое в рамки обыденного. То, что он был химиком, их заинтриговало, хотя в этой сфере – да и вообще нигде – он не работал уже много лет. Ни одна подпольная мет-лаборатория не взрывается без грохота и огня, но они не хотели отпускать эту нелепую теорию.

Он не говорил им, что он химик. Они выяснили это сами – а значит, пробили его по базам и, следовательно, знали про обвинение в растрате девятилетней давности. Он действительно был виновен, но знал о своём работодателе такое, чего тот о нём не знал, поэтому ублюдок предпочёл заключить перемирие.

Будто они никогда не слышали о конституционных правах, копы пересаживали его из одной патрульной машины в другую, стараясь выбить из равновесия; сначала допрашивали вежливо, потом всё агрессивнее. Когда он назвал их фашистской мразью, они пригрозили отвезти его в участок и прожарить там как следует – и сделали бы это раньше, если бы не боялись, что он потребует адвоката.

А бояться им было нечего, потому что меньше всего на свете Спондоллар хотел доверить свою судьбу адвокату. Он презирал юристов, которые, по его убеждению, были либо беспринципными охотниками за скорой помощью, либо слугами правящего класса.

Это патрульно-межпатрульное мытарство они называли «допросом на месте преступления», хотя никакого преступления не было – вместо него произошло зрелищное вторжение неизвестного в обычную орегонскую ночь. Прошло больше четырёх часов, и как раз когда Харли Спондоллар подумал, что его наконец повезут оформлять по какому-нибудь липовому обвинению, появился загадочный человек – и тогда стрелка шкалы странности ушла в потолок.

На улицу влетели четыре чёрных Suburban – такие, какими в кино пользуется ФБР, – только без опознавательных знаков и даже без номеров. Из машин вышли шестнадцать людей – мужчины и женщины – каких-то агентов тайной службы. Все в чёрных костюмах, белых рубашках и чёрных галстуках. Кто бы они ни были, по рангу они явно превосходили ребят в форме. Спондоллара подвела к Suburban привлекательная новенькая блондинка с глазами цвета шлифованной стали.

– Самое худшее уже позади, мистер Спондоллар. Всё будет исправлено.

Говорила она так же неискренне, как любой политик. Она оставила его одного на переднем пассажирском сиденье. Патрульные машины уехали.

Минуты через две подъехал фургон для перевозки вещей и остановился перед участком, где ещё недавно стоял дом Спондоллара. Из кузова высыпали люди в чёрных ботинках и чёрной форме – опять без знаков различия, – а агенты в костюмах парами разошлись ко всем домам на квартале; с какой целью, Спондоллар мог только гадать. Вскоре люди в форме ставили вокруг участка восьмифутовый строительный забор-рабицу, а поверх натягивали полотно, не позволяющее любопытным увидеть, что происходит внутри.

В последние минуты темноты, когда эти деловитые рабочие пчёлы заканчивали устанавливать непрозрачные ворота поперёк подъездной дорожки Спондоллара, подъехал белый Suburban. Он прошёл через ворота, объехал громадную кучу мелко перемолотого строительного мусора, в который превратился дом, и скрылся во дворе. Один из строительной бригады закрыл ворота и встал рядом, как часовой.

Харли Спондоллар смотрел на всё это с изумлением и интересом, которые на какое-то время вытеснили страх. Но постепенно в нём стала нарастать глубокая тревога.

В полумраке перед рассветом вернулась ледяная блондинка с серыми глазами. Она провела Спондоллара через ворота и вокруг развалин. Он задавал вопросы, пока она его пасла, но она его игнорировала. Он уже почти был готов обозвать её самым грязным словом и добавить несколько слов попроще, но интуиция предупредила: он может очень сильно об этом пожалеть.

Хотя дом исчез, бетонный внутренний дворик за ним уцелел, и Suburban был припаркован именно там. Рядом с машиной стояли белый складной столик – примерно четыре фута на четыре – и два белых деревянных складных стула. Блондинка велела ему сесть на один.

– А если не сяду?

Она, как будто разговаривала с упрямой собакой, сказала:

– Сидеть.

Пока он был у полиции, ему разрешали сходить по-маленькому за деревом, но теперь мочевой пузырь снова наполовину наполнился, и он прикинул, не сделать ли её туфли мишенью. И снова, с некоторым разочарованием, он послушался интуиции и сел.

Когда женщина ушла, на востоке небо налилось персиковым светом, и из-за передка внедорожника вышел мужчина. Высокий, худощавый, лицо и руки цвета крепкого чая, волосы и глаза – угольно-чёрные. Белые туфли, белый костюм, белая рубашка, ярко-красный галстук. Улыбка белее одежды. Похоже, он был родом из Индии.

Он словно не сел, а плавно опустился на стул. В руках у него была пачка бумаг и белая шариковая ручка; он положил их на стол. Пальцы у него были длинные, ухоженные. Руки двигались с грацией рук фокусника-иллюзиониста, работающего вплотную. Он был воплощением элегантности. В своей хаотичной жизни Спондоллар пытался быть элегантным, развить вкус, обзавестись утончённостью – но ничего не вышло. Он ненавидел тех, кто, как этот тип, был от природы грациозен, гибок, подтянут и уверен в собственной коже.

– Мистер Спондоллар, мне сообщили, что ваш мобильный телефон находился в доме, когда произошло это событие. Это верно?

– Кто ты, чёрт возьми, такой?

– Моё имя не имеет значения. Ваш телефон был в доме?

– Да, чёрт возьми. Уничтожен вместе со всем остальным – домом, гаражом, машиной. И что? Что с того? Что случилось с моим домом?

– Мистер Спондоллар, на вас есть Apple Watch, какой-нибудь медицинский монитор или любое устройство с доступом в интернет?

– Я здоров как бык, мне нечего мониторить. А часы – обычное магазинное дерьмо. Какая разница?

– Разница в том, что вы не излучаете GPS-сигнал, и нападавший на вас не сможет навестись на цель – может даже решить, что вы мертвы.

– Нападавший? Какой нападавший?

Приподняв одну бровь и небрежно кивнув в сторону кучи, которая ещё недавно была домом, незнакомец сказал:

– Вы не думаете, что здесь произошёл спонтанный, естественный распад?

Взлёт брови был настолько тонко-ироничным, а жест – настолько экономным и элегантным, что Спондоллару захотелось ухватить красный галстук, дёрнуть и впечатать физиономию этого типа в столешницу.

Он сдержался.

– Что, чёрт возьми, случилось с моим домом?

– Я не вправе говорить, мистер Спондоллар. Это вопрос национальной безопасности и величайшей секретности.

– Покажи удостоверение. Ты откуда? ФБР? ЦРУ?

– Я сам не являюсь государственным агентом. Я представляю редкую совместную инициативу федерального правительства и частного сектора. И то и другое необходимо, чтобы противостоять уникальной угрозе.

– Какой ещё уникальной угрозе?

– Я не вправе говорить. Да и вы, мистер Спондоллар, не захотели бы знать, потому что, узнав, вы больше никогда не будете спать спокойно.

– Мне негде спать, даже если бы я мог.

– Я как раз здесь, чтобы это устроить. Мы вывезем вас и поместим в программу защиты свидетелей и обеспечим вам новую личность, которую невозможно отследить. Мы…

Спондоллар перебил его.

– Свидетелем чего я был? Да ни хрена я свидетелем не был – кроме того, что случилось с домом, и я даже не знаю, что это было.

– Это называется программой защиты свидетелей только потому, что работает похоже. Мы перевезём вас в Аризону…

– Эй, вообще-то у меня здесь жизнь.

Незнакомец, не меняя мягкой улыбки и не добавляя ни тени обиды в голос, кивнул так, словно искренне считал, что Спондоллар – человек с глубокими корнями в этом городке и ценность для соседей.

– И какая жизнь. Поэтому мы возместим вам двойную стоимость этой недвижимости – такой, какой она была, когда дом существовал. Мы предоставим вам дом получше в Аризоне, без ипотеки. Мы будем выплачивать вам пожизненное ежемесячное содержание в четыре тысячи долларов, а также сделаем единовременную выплату наличными в размере, равном удвоенной сумме средств, которые у вас сейчас находятся в банке и на инвестиционном счёте.

– Ты что, с ума сошёл? Это же состояние.

Он подался вперёд на стуле и обвиняюще ткнул пальцем в незнакомца.

– Значит, ты чего-то хочешь от меня. Чего ты от меня хочешь?

– Мы хотим ограничить сопутствующий ущерб. Если вы попытаетесь продолжать жить как Харли Спондоллар, на вас нападут снова, и может быть сопутствующий ущерб. Можно говорить прямо, сэр?

– Говори как хочешь.

Человек в белом откинулся на спинку стула.

– Мы не питаем к вам особой симпатии, мистер Спондоллар. Однако если бы вы пошли в банк, чтобы снять деньги, операция потребовала бы подтверждения через интернет. Едва вы получили бы кассовый чек, вас уничтожили бы вместе с банком и всеми, кто в нём находится. Я не знаю никого в том отделении, которым вы пользуетесь, но как человек я испытываю особую симпатию к ним.

Спондоллар долго жевал нижнюю губу, прежде чем сказать:

– Это на тебя не похоже.

– Я знаю. Удар ниже пояса. Мне жаль. Но это правда. Вы – не тот человек, который вызывает симпатию. Всё, что мне от вас нужно, – ваша подпись на документах, которые я принёс. В числе прочего там есть соглашение о неразглашении, нарушение которого может привести к вашему немедленному заключению.

– Это чертовски жёстко.

– Да, не правда ли?

– А если я скажу, что возьму всё, что ты предлагаешь, но при условии, что я могу оставить свои деньги в банке?

Незнакомец вздохнул.

– Я понимаю, что эти средства имеют для вас сентиментальную ценность, потому что вы присвоили их у человека, который совершил ошибку – отнёсся к вам как к сыну. Но ответ – нет.

Спондоллар поморщился.

– Это ещё ниже. Я бы не ожидал такого от кого-то вроде тебя.

– Прошу прощения, но я не жалею, что сказал это. Я начинаю терять терпение, мистер Спондоллар.

Он придвинул к нему пачку бумаг и ручку.

– Подпишите там, где отмечено жёлтыми вкладками.

Спондоллар взял ручку, но замялся.

– Просто у меня такая штука… с властью.

– Я в курсе. Лично я не воспринял это как оскорбление.

Подписав один из пяти документов, Спондоллар сделал паузу.

– Ладно… ну не может же быть так, что меня хочет прикончить всего один человек. Должно быть несколько.

– Вне всяких сомнений, – сказал незнакомец.

– Но что, чёрт возьми, сделали с моим домом и кто, во имя Господа, обладает властью сделать то, что сделали?

– Я не вправе говорить.

– Значит… ты не знаешь, кто это, да?

– Мы знаем, как это сделано и с помощью какой технологии. Всё, что вам нужно знать: эта сила – чрезвычайная, а тот, кто ею завладел, – безжалостен. Подпишите бумаги, поедете со мной – или вас сотрут.

Пока Спондоллар подписывал оставшиеся документы, незнакомец открыл большой белый конверт и достал фотографию восемь на десять.

– Я почти уверен, что знаю ответ, но обязан спросить: вы знаете этого человека?

Если бы Спондоллар потратил часы, пытаясь угадать, кто на фото, прежде чем ему его показали, он, возможно, так и не дошёл бы до правильного имени.