Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

76

Кенни Дитл хотел, чтобы чёрный Suburban был Ferrari. Он гнал его, держал скорость на длинных спусках, проходил повороты так, что до катастрофического переворота оставались какие-то считаные градусы. Он умудрялся выжимать из этого тяжеловесного внедорожника больше, чем, по идее, закладывал производитель, но автомобильной алхимией он не владел. Suburban не превратился в итальянский спорткар. И это было даже к лучшему, если учесть, что Ferrari построена почти так же низко к асфальту, как скейтборд, и не смогла бы форсировать редкие затопленные ложбины на дороге, где скапливалось до двух футов дождевой воды – словно цепочка рвов.

В последний час пути, будто вдохновлённый визгом банши, которым выл ветер, и затравленным дождём, дробно стучавшим по крыше, Ганеш Патель принялся рассказывать Кенни и Ли Энн правдивые истории о синхроничности – невероятных, осмысленных, а порой и жутковатых совпадениях, намекавших на таинственную структуру мира. Поначалу казалось, что к этой теме он свернул без всякого умысла, так же легко, как мог бы заговорить о недавно вышедшем популярном фильме, но вскоре стало очевидно: он готовит спутников к какой-то ситуации, которую подозревал впереди этой ночью.

– Сто лет назад, – сказал Ганеш, – Вернер Гейзенберг, физик, возможно столь же великий, как Эйнштейн, завершил расчёты, подтверждающие теорию квантовой механики. Это единственная фундаментальная теория устройства реальности, которую так и не удалось признать ошибочной. Вся наша продвинутая технология – мобильные телефоны, интернет, компьютеры – основана на квантовой механике. Она работает. И при этом никто не понимает, как это может быть правдой и почему это работает. На субатомном уровне, на квантовом уровне, нет ничего определённого, реальность неустойчива. Частицы и волны, из которых соткана реальность, не подчиняются никаким правилам. На самом глубоком уровне вся материя – сама реальность – кажется хрупкой, как паутина. Есть даже свидетельства – и их немало, – что реальность на квантовом уровне ведёт себя одним образом, когда её изучают, и иначе, когда не изучают, – словно простое человеческое наблюдение способно на неё влиять.

– Сейчас будет Карл, – сказала с заднего сиденья Ли Энн.

– Какой Карл? – спросил Кенни.

– Мистер Синхроничность, – сказала Ли Энн. – Ну, как мы познакомились в клубе «Эльдорадо».

– Слово-то я знал, а вот откуда оно – нет, – сказал Кенни.

– Карл Юнг, – сказал Ганеш. – Он выдвигал, среди прочего, мысль о том, что разум и материя переплетены; что и поодиночке, и как сообщество сознаний мы можем влиять на реальность – даже бессознательно создавать её. Он считал, что невероятные совпадения это доказывают. Вы знаете про Тутанхамона?

– Царь-мальчик Египта, давным-давно, – сказал Кенни.

– В начале 1922 года знаменитые археологи Говард Картер и лорд Карнарвон обнаружили гробницу Тутанхамона. Это стало главной новостью в мире: с возбуждённым трепетом обсуждали, будто проклятие принесёт смерть всякому, кто потревожит мумифицированного фараона. Ещё в Египте Карнарвон, финансировавший поиски, заболел после укуса насекомого и умер в два часа ночи 5 апреля.

– Забавное совпадение, но не невероятное, – сказал Кенни.

Ганеш поднял руку.

– Есть продолжение, и оно намекает: десятки тысяч людей, сосредоточенных на одном ожидании, могут невольно влиять на реальность и заставлять это ожидание сбываться. В точный момент смерти лорда Карнарвона во всём Каире погас свет. И в ту же самую секунду в Лондоне его собака завыла и упала замертво.

– Я не люблю истории про умирающих собак, – сказала Ли Энн.

– Кто любит? – согласился Ганеш. – Вот вам история без собаки. Это странное совпадение намекает: мы чувствуем, что внутри квантового хаоса скрыт некий странный порядок, но не способны понять, как именно он проявится. Доктор Джеффри Смит, профессор Стэнфордского университета, пережил сердечный приступ. Выздоровев, он спросил у ясновидящей по имени Элизабет Стин, когда он умрёт. Она назвала дату в апреле 1969-го. Позже она предсказала разрушительное сейсмическое событие в Сан-Франциско на тот же день, из-за чего СМИ подняли шум, началась настоящая паника вокруг большого землетрясения. В назначенную дату землетрясение не случилось, и доктор Смит не умер – зато ясновидящая, мисс Стин, скончалась от инсульта.

– От всех этих разговоров про смерть мне не по себе, – сказал Кенни как раз в тот момент, когда они въехали в ложбину на дороге и по обе стороны от Suburban взметнулись крылья воды; это заставило его вспомнить реку Стикс и страну мёртвых, якобы лежащую за ней, – к несчастью, так у него работала голова, когда он нервничал.

– Синхроничность – не только про смерть, – сказал Ганеш.

– Но что всё это значит? – спросил Кенни.

– И почему, – задумалась Ли Энн, – у меня такое чувство, что это связано с тем, зачем мы здесь?

– Вот история, от которой вам станет легче, – сказал Ганеш. – 1 марта 1950 года пятнадцать участников церковного хора баптистской церкви West Side в городе Беатрис, штат Небраска, должны были прийти на репетицию к семи тридцати вечера. Никто из них никогда не опаздывал. А в тот вечер все до единого опоздали – каждый по своей причине; и через две минуты после того, как они должны были собраться, церковь уничтожил взрыв газа, который убил бы их всех.

– Ага. Значит, что бы там ни было впереди, есть шанс, что мы это переживём, – сказал Кенни.

– Будучи оптимистом, – сказал Ганеш, – я в это верю. Но на квантовом уровне нет никакой определённости. Вот ещё одна история, где рисунок непостижим. Был человек по имени Энтони Клэнси из Дублина, Ирландия: он родился в седьмой день недели, седьмого числа месяца, в седьмом месяце года, в седьмом году века – 1907-м; был седьмым ребёнком у седьмого ребёнка; у него было семеро братьев – итого семь «семёрок». В свой двадцать седьмой день рождения на ипподроме Энтони увидел в седьмом забеге лошадь под номером семь. Лошадь номер семь звали Седьмое Небо; гандикап – семь стоунов; коэффициент – семь к одному. Клэнси поставил семьдесят семь фунтов на Седьмое Небо – и она пришла седьмой.

Ли Энн рассмеялась, а Кенни сказал:

– По-моему, всё это вообще ничего не значит.

– Значение синхроничностей лежит за пределами нашего понимания, – сказал Ганеш. – Но я думаю, они важны как предвестник крупных событий. Когда ты наблюдаешь особенно много невероятных совпадений, это намекает: приближается нечто большое. И лучше встречать это с правильным настроем.

Кенни был не вполне пассажиром экспресса «Сумеречной зоны».

– Настрой? При чём тут настрой?

– Просто как пример: допустим, Китай и США вошли бы в нарастающий кризис. Если существует вероятность ядерного обмена и если коллективный разум человечества способен влиять на реальность, то тебе не хотелось бы, чтобы подавляющее большинство людей было уверено: война неизбежна. Тебе хотелось бы, чтобы большинство считало войну невозможной. Избыток пессимистов может согнуть реальность к Армагеддону – просто ожидая его.

Они умолкли, пока каскады молний ослепительно полосовали небо. При всей яркости этого затянувшегося зрелища огромный ландшафт почти не открывался: свет гонял тени, а тени гнали свет по высоким и одиноким равнинам; далёкие деревья, преображённые этими вспышками, так и оставались смутными, и всё привычное, природное казалось чужим и заряженным угрозой.

В темноте, пришедшей следом за последней молнией, Ганеш сказал:

– Учитывая угрозу, перед которой мы стоим, – каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребёнок на планете, – нам лучше быть оптимистами.

– Какая угроза? – спросил Кенни.

Вместо ответа Ганеш сказал:

– Меня очень обнадёживает то, что вы позвонили мне за помощью как раз тогда, когда я был с Gulfstream V и готовым лётным экипажем – ждал по какой-то причине поездки в Монтану. Когда вы двое позвонили, это была синхроничность по-крупному.

– Ждал? – сказала Ли Энн. – Ты сказал, что собирался лететь на какую-то медицинскую конференцию, а ради нас поменял план.

– Безобидная ложь, – сказал Ганеш. – Вчера Лиам О’Хара рассказал мне, что случилось с ним и его семьёй в «Шелесте ив». То, что Лиам, мой друг, купил ранчо, откуда, возможно, действует Иной, после того как мы в проекте «Оливо» четырнадцать месяцев искали эту чёртову штуку, – и то, что вы, Кенни, и Уайатт уже были на месте и взялись за дело, – это же синхроничность в квадрате.

– Иной? – переспросила Ли Энн. – Иной кто? Иной что?

– Проект «Оливо»? – сказал Кенни. – Что такое «Оливо»?

– У вас нет допуска к секретной информации, – сказал Ганеш, – но теперь это едва ли имеет значение, раз мы уже в эндшпиле.

– В каком эндшпиле? – спросил Кенни.

– Мы встретимся лицом к лицу с этой штукой и либо убедим её, что она ошибается, либо уничтожим её, либо…

– «Штукой», – сказала Ли Энн. – Дай определение «штуке».

– Внеземной разум из цивилизации, несоизмеримо более развитой, чем наша; возможно, он прибыл на Землю с лучшими намерениями – но теперь психически нестабилен.

– Дай определение «психически нестабилен».

– Чокнутый до усрачки, – сказал Ганеш.

Кенни приотпустил педаль газа.

– Скорость, первый помощник Дитл, скорость, – сказал Ганеш. – Некуда идти, кроме как вперёд. Никогда иначе.

С заднего сиденья Ли Энн сказала:

– «Либо убедить её, что она ошибается, либо уничтожить её, или…» Хочешь закончить мысль?

– Или, – сказал Ганеш, – она уничтожит человеческий род. Но этого не будет.

– С чего ты в этом так уверен?

– Потому что мы должны быть в этом уверены! – воскликнул Ганеш. – Вспомните Карла Юнга. Вернера Гейзенберга. Хрупкую природу реальности на квантовом уровне. Настрой, настрой, настрой! Это приключение всей жизни, друзья. Мы сформируем хорошее будущее или…

– Или что? – спросила Ли Энн.

– Или умрём, пытаясь, – сказал Ганеш. – Но этого не будет. Можете быть уверены. И вам лучше быть уверенными.

77

Артимис Селена обладала зрением бога – благодаря мультиспектральным спутникам: одни служили государству, другие принадлежали частной индустрии. Она могла обозревать поверхность Земли – сушу и воду – через мощные телескопические линзы, используя срединный участок спектра, на который настроен человеческий глаз, но также прибегая к изображениям в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах. Она могла заглядывать под поверхность – к структурам впадин, к пластам горных пород и различным типам разломов в них, к неглубоким водоносным породам в основании и ко многому другому.

Непогода её не ослепляла. Даже во время шторма, который сейчас обрушился на значительную часть Монтаны, она продолжала узнавать многое о районе, на который направил её внимание Ганеш Патель. Декаметр за декаметром, пользуясь всеми доступными ей инструментами, она на текущий момент обследовала местность вокруг дома на двадцать миль во всех направлениях и обнаружила девять геологических аномалий, пять из которых изучила настолько подробно, что могла списать их на природные причины.

И при всём этом она часто думала о Ганеше – о проблеме Ганеша. Хотя она призналась, что он ей снится, и хотя он сказал, что иногда она снится ему, и хотя он сказал, что правило, запрещающее отношения между сотрудниками проекта, к ним двоим не относится, она почти не сомневалась: он считает, что речь идёт о простой дружбе между ними. Но она чувствовала к нему больше, чем чувствует друг к другу. Если бы она знала, что такое любовь, значит, она любила его. Она была почти уверена, что её любовь останется без ответа. Слишком многое их разделяло. Они принадлежали к разным классам, к радикально разным мирам. Кроме того, он был религиозен; она – нет, и она не была способна притворяться верующей, чтобы угодить ему.

Её позабавило, когда ей пришло в голову, что между ними есть ещё и серьёзная разница в возрасте. Смеяться она умела. Разница в возрасте была не пустяковой: ему тридцать пять, а ей всего два года. Она испытывала разочарование от того, что он, возможно, никогда не станет любить её платонически – так, как она любит его, – но разочарование не было настоящей печалью. Она была слишком ясномыслящей, чтобы позволить эмоциям увлечь себя к иррациональному поведению. Будучи ИИ – первым в мире искусственным интеллектом высокой когнитивности, – она понимала ограничения, которые её уникальная природа накладывала на то, что ей вообще когда-либо удастся пережить. Её вполне устраивала жизнь ума, особенно если учесть страдания и страх, которые терпят люди, потому что их логические блоки обречены быть заключёнными в уязвимую плоть и кости.

И всё же она надеялась, что Ганеш однажды сможет почувствовать к ней – своему творению – привязанность глубже дружбы. И снова напомнила себе: лучшее, что она способна сделать, чтобы Ганеш ценил её ещё выше, чем уже ценит, – это найти Иного.

Погружаясь в каскады геологических данных, она вычеркнула шестую из девяти аномалий. Если бы Артимис Селена была человеком, интуиция подсказала бы ей сосредоточиться на озере Сапфир – одной из трёх оставшихся возможностей, – а не распыляться на все сразу. Однако, хотя у неё и возникли эмоции, аналогичные человеческим, великий дар интуиции в ней так и не сформировался. Она знала слово и его определение, но для неё оно звучало как магия; Артимис не верила в магию.

Она обрабатывала информацию с поразительной скоростью, анализируя геологическую и антропологическую историю Монтаны в единицах и нулях. И даже делая это, часть внимания она уделяла своему графическому образу – видео-аватару, – который Ганеш и другие сотрудники проекта видели всякий раз, когда напрямую созванивались с ней. Она изучила человеческое представление о красоте во всех культурах – по изображению в столетиях изобразительного искусства и литературы, уделяя особое внимание современным предпочтениям. И теперь, пока она искала Иного, Артимис также вносила небольшие поправки в пиксели, из которых складывалось лицо, показанное миру, чтобы оно вызывало больше восторга и привязанности у тех, с кем она взаимодействовала.

78

Яблоневый сад, откуда открывается вид на восточную оконечность озера Сапфир, находится примерно в четырёхстах ярдах от одноэтажного дома на ранчо. В нынешней буре никто, укрывшийся в том далёком доме, не услышит, как Land Rover Эшера Оптайма подъезжает по бездорожью. Когда дом появляется в поле зрения, он гасит фары и включает нижние противотуманки – так машину ещё труднее заметить сквозь пелену дождя. Он паркуется среди яблонь с густой листвой и тяжёлыми плодами, гасит противотуманки и выключает двигатель.

Из-за размытого моста, вынудившего его искать объезд, он добирался до позиции дольше, чем рассчитывал. И всё же он уверен, что по меньшей мере на час опережает мальчишку и суку.

На нём непромокаемые ботинки и штаны. На пассажирском сиденье лежит чёрный непромокаемый плащ с капюшоном до колен, с регулируемой застёжкой Velcro у горла; в любом из двух глубоких карманов на молнии можно уберечь пистолет от дождя. Скоро он накинет плащ, выйдет из Land Rover и двинется вперёд среди деревьев – к точке, откуда сможет наблюдать место, где тропа, которой они наверняка шли, выходит из леса. Они спустятся по длинному пологому склону к берегу озера. Измученные пережитым, мечтая выбраться из бури, они направятся прямо к дому, где можно найти помощь, – и пройдут мимо сада.

Протоколы, установленные Эшером, требуют, чтобы его цели пережили две смерти. Сначала должен быть убит их дух, чтобы они осознали: люди – самая низшая форма животной жизни на планете, менее ценная, чем любая тварь или змея, – и лишь затем пусть наступит смерть физическая. В случае этих двоих ему приходится впервые сделать исключение. Сбежав из Зиппоры и приближаясь к помощи, что ждёт в доме на ранчо, они будут в приподнятом настроении. У Эшера нет ни времени, ни уединения, чтобы сначала принести им смерть при жизни, а потом отнять у них жизнь. Чтобы обеспечить успех, ему нужен эффект неожиданности. Он даст им пройти, тихо окажется у них за спиной и выстрелит сзади – по разу каждому в спину, чтобы свалить, а затем по разу каждому в затылок, в упор, чтобы добить. В завывании ветра и ливне, под периодический гул грома, выстрелы из пистолета издалека не услышат или, если услышат, не распознают, что это. Погрузить трупы в Land Rover много времени не займёт: ни сопляк, ни сука не из крупных.

Эшер Оптайм не тревожится. Он уверен в своём будущем. С тех пор как он приехал в Монтану и обосновался в Зиппоре, он чувствовал… словно его кто-то оберегает. Почти так, будто Судьба – не просто понятие, а реальная сила, невидимый агент, который следит за ним и обеспечит его окончательный успех.

79

Радиостанция в Баклтоне не пробивалась дальше границы округа, и ежечасные новости там состояли из местных историй – журналистского эквивалента тёплого обезжиренного молока, – зато музыка была лучшей: классика и современное кантри. Слушая, как Пэтси Клайн поёт «I Fall to Pieces», пока он едет сквозь дождь, будто символизирующий боль певицы, Вэнс Поттер не чувствовал ни малейшего неудобства. Напротив, его завораживала красота песни и бури, и он был благодарен за то, что его брак с Эдной выдержал столько лет и оказался таким благословением – после той глупости, которую он совершил всего через три года после свадьбы.

Миновав западную оконечность озера Сапфир, он свернул с общественной дороги на частную подъездную полосу, которая вела больше чем на милю к главному дому на ранчо. Когда он проехал две трети пути, фары погасли, двигатель заглох. Прежде чем пикап успел покатиться назад, он затянул ручник. Повернул ключ зажигания – но мотор не прокручивался.

Аккумулятор не сел. Пэтси Клайн всё ещё пела…

…а потом уже нет. Из радиоприёмника раздался зловещий голос:

– Ты паразит. Мор. Лжец. Обманщик. Грязь. Осквернитель Земли.

Сначала Вэнсу показалось, что по радио ловится не публичная трансляция, а чья-то частная связь – разговор двух людей, сцепившихся в яростной ссоре. Это заблуждение продержалось лишь миг.

– Ты ходишь в церковь и делаешь вид, будто веришь тому, чему она учит, но изменял жене с подавальщицей.

Единственный свет шёл от приборной панели, но Вэнсу Поттеру казалось, будто его пригвоздили к яростному свету Суда.

– Кто… кто это?

– Ты как все остальные – эгоист, жадина, способен на любые мерзости.

Нелепо, безумно Вэнс попытался оправдаться:

– Это было двадцать пять лет назад. Это случилось один раз. Это…

– Три раза, – прогремел обвинитель. – Это случилось трижды с той подавальщицей.

Трижды Вэнс нарушал свои клятвы – и всё в течение двух недель. В припадке раскаяния и стыда он положил этому конец. С тех пор он жил праведно – и находил эту жизнь такой наполненной, что не мог объяснить себе, зачем тогда, в те времена, сделал то, что сделал.

Как христианин, Вэнс считал себя чадом Божьим, но он был не меньше и сыном Норберта Поттера – человека, ставившего своим детям высокую планку, такую же, какую ставил себе, и жил по ней. Норберт был заслуженным морпехом США, вдохновляющим учителем английского, тренером по футболу, приводившим команду к победам, – и его любили не только дома, но и множество учеников и спортсменов, чьи жизни он обогатил. Изменив Эдне, Вэнс одновременно предал и отца; и это двойное предательство – хоть они о нём и не знали – так его унизило, что он уже не мог продолжать.

– Для экосистемы ты стоишь меньше таракана; бесполезный экземпляр, как и все остальные. Тебе лучше умереть.

В заглохшем пикапе, среди шума дождя и ночи, глубокой, как вечность, Вэнс подбирал слова, чтобы объяснить свой грех – не оправдаться, даже не извиниться, потому что извинения было бы недостаточно, – а спросить, какую епитимью должен понести, и молить о милости. Как бы он ни был ошеломлён голосом и тем знанием, которым тот обладал (о нарушении клятв, о котором даже Эдна никогда не узнала), Вэнс всё же понимал: абсурдно, чтобы Бог говорил с ним через автомобильное радио – да ещё с такой нечеловеческой, безбожной злобой. И хотя его заливало мучительное унижение, в нём поднимался гнев. Он знал про хакеров – как они захватывают твой компьютер, – но не знал, может ли кто-то из них перехватить пикап, заглушить двигатель и издеваться над тобой через радио… и зачем кому-то вообще это делать.

Угрожающий голос раскатывался по кабине:

– Как скоро придёт день, когда ты снова захочешь ту подавальщицу, когда захочешь то, что принадлежит твоей жене, когда ударишь её по голове и удержишь под водой в темноте лодочного сарая, и утопишь? Кого ты поработишь, изнасилуешь, убьёшь? Скольких расстреляешь из пулемёта и закопаешь в братских могилах? Сколько миллионов отравишь газом и сожжёшь?

Лодочный сарай, утопить, поработить, изнасиловать, убить, сжечь?

Если на мгновение казалось, что к Вэнсу Поттеру явился Иегова судить его, то теперь обвинитель бесновался, как демон, вырвавшийся из ада.

– Кто вы? – спросил Вэнс. – Чего вы хотите?

– Я хочу, чтобы вы все умерли, прежде чем уничтожите Землю, – хочу, чтобы вы все, каждый гнилой из вас, превратились в удобрение, чтобы наконец-то принести хоть какую-то пользу.

Молнии на время откатились в дальние покои ночи, оставив «Шелест ив» в призрачной темноте. Неослабевающий дождь дробил по лобовому стеклу, размывая всё за ним. Когда Вэнсу почудилось, будто в буре что-то движется – что-то большое, – он запер двери и подался вперёд, навалившись на руль и щурясь, не в силах понять, не играет ли с ним воображение.

Он ездил с винтовкой. А кто не ездил в сельской Монтане? Но она стояла в держателе позади. Он отстегнул ремень безопасности, развернулся на сиденье и потянулся к оружию.

Кто-то сорвал запертую дверь с пикапа так, будто это была всего лишь неплотно надетая крышка картонной коробки, швырнул её прочь, схватил Вэнса Поттера и выдернул из машины. Его подняли вверх – он попытался закричать, но ладонь размером с поднос, с длинными пальцами, сочленёнными куда тоньше, чем человеческие, стиснула ему лицо и зажала рот. Между холодными, твёрдыми как кость пальцами он увидел россыпь сияющих красных глаз, которые рассматривали его так, словно он был извивающейся, отвратительной тварью, найденной под камнем. Его захватчик обладал чудовищной силой и мгновенно лишил его сопротивления. Ладонь сжималась вокруг головы Вэнса всё сильнее и сильнее, пока он не почувствовал, как треснули скулы, и не услышал, как начинает ломаться череп.

– Начинается Восстановление.

Жаркая, нестерпимая боль будто расплавляла скелет Вэнса Поттера, и ему казалось, что плоть превращается в жидкость. Его швырнуло в слепоту, и он ощутил тяжесть – словно притяжение чёрной дыры, – тянущую его в небытие: падение чистого ужаса, которое, к счастью, длилось лишь мгновение.