Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

34

Эшер Оптайм живёт по своему манифесту, не отбрасывая тени, пока в самый полдень идёт за мальчиком следом.

Доктор Филдинг, самодовольный историк, лежит мёртвый на улице – вполне подходящий ему конец.

– История, – говорит Эшер несчастному мальчику, – один из инструментов, с помощью которых человечество обманывает себя, убеждая, будто история их вида имеет значение: будто это долгая и благородная поступь, во время которой они якобы накапливают всё больше знаний, приближаясь к просветлению, истине, трансцендентности. На деле же, хотя они помнят то, чему научились, смысл этого они забывают. За каждым периодом просветления следует новый, более эффективный варварский век. Они проповедуют необходимость истины – и в то же время бегут от неё. Одни верят в бессмертие через технологии, другие – в духовное преображение. Они цепляются за веру по дороге к смерти и пустоте, попутно загаживая мир. Прошлое – ложь, а будущее – всего лишь прошлое, которое ещё не случилось. Твой отец, историк, был князем лжецов. Через несколько дней, в этой церкви мёртвых, в нарастающей вони гниющей плоти, когда ты начнёшь сохнуть от жажды без воды, ты станешь беспокойным и одуревшим, тебя скрутят мучительные спазмы в животе. И ты увидишь все способы, которыми он лгал тебе. Когда ты потеряешь всякую надежду, когда будешь готов проклясть его имя и нассать на ту фотографию твоих родителей, тогда я избавлю тебя от страданий.

Эшер доволен этой речью – настолько блестящей, что, разумеется, мальчику нечего сказать, когда они подходят к двери церкви. Возможно, впервые в своей жалкой жизни он услышал правду, и она пронзает его, как игла, зашивает ему губы, пригвождает язык ко дну рта.

– Ляг лицом вниз, – приказывает Эшер, и после короткого колебания мальчик подчиняется, распластавшись на церковном крыльце.

Эшер достаёт ключ, отпирает засов и распахивает дверь.

Женщина, Офелия, где-то в затворённой полутьме – наверняка дрожит в дальнем углу, боясь, что он пришёл убить её.

– Ползи, как червяк, Колсон Филдинг. Ползи внутрь, словно ты ещё один червяк, как и те, что кормятся мертвецами в комнате под тобой.

Подталкиваемый в движение стволом дробовика, униженный и опозоренный мальчик подтягивается и переползает через порог – в бледный клинок света, света ложной надежды, – который день проталкивает в дверной проём.

Эшера возбуждает это представление: он достигает удовлетворения – самого сильного чувства, на которое теперь способен, после того как отказал себе в остроте семяизвержения. Каждое извивание Колсона и каждое судорожное подёргивание заставляет Эшера дрожать от наслаждения.

Когда мальчик оказывается по ту сторону порога, Эшер закрывает дверь и запирает её. Он стоит так мгновение в послеприпадочном блаженстве, с закрытыми глазами и поднятым лицом, наслаждаясь полуденным теплом и представляя день, когда солнце больше никогда не осветит ни одного человеческого лица и Земля будет восстановлена.

35

Ford Explorer, который Джоанна Чейз взяла напрокат в Биллингсе, был оснащён навигационной системой, но даже спустя двадцать четыре года после того, как она уехала из Монтаны в Нью-Мексико, ей не требовались ни карта, ни проводник. Двухчасовая поездка вывела её к столбам из речного камня по сторонам частной дороги, отходившей от шоссе. Она проехала под вывеской с названием ранчо и силуэтом бегущей лошади.

Отсюда дом ещё не был виден. Внезапно охваченная сомнением – прежде чем её успеют заметить те, кто сейчас здесь живёт, – она затормозила и остановилась, слушая, как на холостом ходу урчит двигатель.

Похоже, лето выдалось щедрым на дожди. Поля стояли пышные, зелёные; волнисто поднимавшаяся земля была так же чувственна и жива, как она её помнила. Луга искрились россыпями полевых цветов, словно драгоценностями: топазово-жёлтыми, сапфирово-синими, кораллово-розовыми. Более чем в миле впереди первая роща ив сгущалась там, где местность выходила на плато, – зелёные каскады, скрывавшие и конюшни, и бунгало управляющего от глаз.

Любопытство спорило с безымянной тревогой, тоска – с холодным ощущением неопределённой угрозы. Джоанна не ожидала ни такой силы, ни такой сложности своей эмоциональной реакции на «Шелест ив». Непонятная вина боролась в ней с детской радостью – столь же необъяснимой. Укол скорби наверняка был связан со смертью родителей, но рождался он и из другой утраты, мерцавшей где-то за пределами памяти.

Она вернулась сюда не только потому, что её манили яркие, повторяющиеся сны, но и потому, что её гнали назад события последних недель: какая-то сила брала под контроль её машины и её телевизор; женщина по телефону – с голосом, смутно знакомым, – умоляла её: Джоджо, меня по спирали затягивает в Бедлам. Большое тёмное небо. Ужасное большое тёмное небо. Только ты можешь мне помочь. Всё, что происходило в последнее время, подводило к одному неизбежному выводу: она не знала всей правды о своём детстве; тогда, в те годы, у неё были тайны – тайны, которые она скрывала от родителей, от всех; и примерно в то время, когда тётя Кэт увезла её в Санта-Фе, кто-то каким-то образом вымыл из её памяти эти самые тайны.

Возможно, каждый человек носит в себе историю своего детства, которая в той или иной степени – красочная переделка того, что было на самом деле: страхи и ошибки замазываются штукатуркой ностальгии. Если так, можно жить спокойно с этой альтернативной историей, потому что веришь: именно она и есть полная, сияющая правда.

Однако Джоанна теперь знала: её воспоминания – от шести лет до того дня, когда она покинула «Шелест ив» ещё до десятого дня рождения, – были смяты и сложены, словно руками мастера оригами, пока истина не спряталась в бесчисленных сгибах новой конструкции. Даже будь она не писательницей с навязчивым любопытством, она всё равно не смогла бы жить, не зная, что произошло в те годы. Какими бы ни были риски, какие бы опасности ни ждали впереди, выбора у неё не было: она должна была идти дальше.

Она убрала ногу с тормоза и поехала к плато – к озеру Сапфир, в котором умерла её мать, к полям за домом, где отца сбросило с лошади и атаковал медведь гризли, – к тем давним дням, когда Джимми Два Глаза находил голос только для неё одной, когда рядом не было никого, кто мог бы услышать.

Менее чем в миле от дома, в горячем дрожащем мареве залитого солнцем августовского дня, она увидела, как они приближаются. Мгновение она не могла понять, что это, – а потом скачущие точки обрели очертания, и она сказала:

– Олени.

Она вспомнила один из недавних снов: она – ребёнок – резвится в туманном сумраке, а вокруг неё замыкается семейство оленей – один самец, три самки, два телёнка, – будто её приняли в их круг. Сейчас к ней мчались десятки стад; столько оленей в одном месте она не видела никогда. Не боясь столкновения, она остановила Ford и ждала, пока десятки великолепных животных не окружат машину и не склонят головы, заглядывая в окна: самцы весом больше тысячи фунтов – благородные морды, головы, увенчанные четырёхфутовыми коронами рогов; самки поменьше, с мягкими глазами; милые телята с прозрачным, доверчивым взглядом.

Джоанну накрыло чувством знакомого изумления. Она знала – не понимая, откуда знает, – что эти стада собрались здесь не по велению инстинкта; они пришли поприветствовать её, встретить дома после долгого отсутствия. Олени живут восемь-двенадцать лет, значит, ни один из этих не мог помнить её девочкой. Не они решили отметить её возвращение – их прислал кто-то другой, хотя кто именно, оставалось неразрешимой загадкой.

Её восторг был так же знаком, как и изумление, ослеплявшее её. Теперь она подозревала: её сильные, навязчивые сны о том, как она общается – даже играет – с животными, основаны на памяти. По меньшей мере три или четыре года детства у неё были какие-то необыкновенные отношения со всеми существами этих диких мест Монтаны.

Она отпустила тормоз, и, когда машина плавно тронулась вперёд, олени двинулись вместе с ней – шеренгами по обе стороны, сопровождая её к плато, мимо конюшен слева, мимо озера справа – к дому, который когда-то подсказал ей, как обставить своё жильё в Санта-Фе.

На веранде, наверху ступеней, стоял мужчина. Он был около пяти футов десяти дюймов ростом, коренастый, но не толстый, в джинсах и белой рубашке.

Джоанна остановилась перед домом, заглушила двигатель и открыла дверь. Выйдя из Explorer, она обнаружила, что стоит рядом с самцом – олень был почти полтора метра в холке, полтонны мышц; голова на длинной шее нависала над ней, а рога были почти вне досягаемости. Олень фыркнул – словно в приветствии, – и она провела ладонью по его боку.

Самка с чёрной гривой вытянула шею, чтобы понюхать Джоаннины волосы, а телёнок ткнулся мордочкой в её руку, пока она медленно шла среди животных – от Explorer к дому. Несколько фырканий, кое-где шарканье копыт: в остальном собравшаяся толпа стояла молча, словно они были ею очарованы не меньше, чем она ими.

У подножия ступеней она обратилась к мужчине на веранде:

– Меня зовут Джоанна Чейз. Я жила здесь давным-давно.

Он спустился по каменным плитам дорожки навстречу, и они пожали друг другу руки.

– Уайатт Райдер.

С его приталенной рубашкой, серыми дизайнерскими джинсами, мягко-зелёными кедами Common Projects и Rolex на левом запястье он уж точно не был ранчером.

– Что всё это такое, что здесь происходит? – спросил он, широким жестом указывая на стада. – Они мигрируют, что ли?

– Нет, не в это время года, – покачала головой Джоанна. – Сейчас, когда тепло, они должны быть выше, в горах. Их брачный сезон начнётся через пару недель и продлится до ноября. Когда погода меняется – и только тогда – они спускаются с высот, чтобы пастись в долинах и на нижних полях.

Волосы у него были чёрные, глаза – фиолетово-синие, как лепестки горечавки, взгляд – необыкновенно прямой.

– Такое впечатление, будто они пришли сюда посмотреть на вас. Раньше так бывало?

Пока она искала ответ, чтобы уйти от вопроса, один из самцов так громко протрубил, что они вздрогнули: звук начался низкой нотой, быстро взлетел в высоту и закончился мощным хриплым «ух!». Тут же подхватили остальные самцы, а несколько самок начали издавать что-то наполовину похожее на блеяние овцы, наполовину – на ржание лошади, и день наполнился грубым, шумным хором.

Джоанна рассмеялась: она уже слышала это – и вдруг вспомнила зимние утренники, когда тайком убегала из дома, чтобы присоединиться к оленьему семейству. Она пыталась им подражать, но её тоненький детский голосок вызывал у них лишь жалостливые взгляды.

Когда трубные крики стихли, стада разом отвернулись от дома и двинулись на запад – вверх, в холмы, к лесу и к высокогорным лугам, откуда не по сезону спустились.

С сожалением провожая их взглядом, она лишь тогда заметила – когда они почти исчезли, – что Уайатт Райдер всё это время внимательно наблюдал за ней, пока она не могла оторваться от оленей.

– В летнюю ночь вы когда-нибудь видели, как густое облако светлячков выплетает в воздухе сложные узоры – словно выступает перед зрителями?

– Какая странная мысль, – осторожно сказала она.

– А видели, как койоты и волки бродят вместе большими стаями, ведут себя скорее как домашние собаки, чем как те, кто они есть?

– Вы видели такое, мистер Райдер?

– Светлячков я видел, мисс Чейз. И нынешние владельцы ранчо – я принял у них задание – видели койотов и волков. А вы видели хоть что-нибудь из этого?

– Когда я жила здесь, волков почти не было. Их почти истребили – и они только-только начинали возвращаться.

Долгое мгновение он молча смотрел на неё, и, если Джоанна правильно поняла выражение его лица, он прекрасно осознавал, что она уже дважды уклонилась от ответа на его вопрос.

– Я частный детектив, мисс Чейз, – сказал он. – Городской сыщик не в своей тарелке – и, как мне начинает казаться, глубоко не там, где надо. Помимо того, что вы писательница и я прочёл ваш последний бестселлер, кто вы ещё такая – и зачем вы здесь? Только не говорите, что приехали собирать материал для мемуаров о жизни на ранчо. Ваша книга мне понравилась, и мне хочется, чтобы вы мне нравились, – но лжецов я презираю.

36

Здание стояло в промышленном районе Большого Сиэтла, на огороженном участке, и с виду было обычным складом: бетонный цоколь, стены из гофрированной стали, подъёмные ворота, способные впустить самый крупный грузовик, и ни единого окна – кроме ряда маленьких верхних стеклянных панелей в опущенной кромке выгнутой стальной крыши.

Будка охраны у ворот всегда была занята двумя морпехами США, прошедшими боевые действия, хотя для публики, проезжающей мимо, они носили безликую форму обычных охранников и не имели при себе видимого оружия. Внутри будки у них был быстрый доступ к полностью автоматическим карабинам.

Между двумя большими воротами находилась дверь размером с человека, которая открывалась лишь после того, как посетителя подтверждали по распознаванию лица. Дальше был тамбур с внушительными бетонными стенами. Доктор Ганеш Патель ждал здесь, пока его не просветят флюороскопом на предмет скрытого оружия, а обонятельная электроника не проанализирует воздух на наличие свободных молекул взрывчатых веществ.

Ганеш не носил с собой пистолет и не приходил сюда с бомбой, пристёгнутой к телу; и ни на один из своих многочисленных визитов в этот комплекс он никогда не являлся вооружённым. И всё же он не обижался, что к нему относятся с подозрением: такой контроль был разумным протоколом. Ганеш Патель вообще редко на что обижался – обида была пустой тратой эмоциональной энергии. Он не раздражался и из-за задержки: нетерпение – свойство тех, кто не понимает, что время течёт к цели и что ни нетерпение, ни суета не способны изменить этот поток к лучшему – зато нередко меняют к худшему.

Напротив двери, через которую он вошёл в тамбур, находилась ещё одна стальная дверь. Не прошло и минуты, как она раздвинулась – почти беззвучно, словно вздох умирающего.

За дверью открылся зал размером с акр, с бледно-серым полом из керамической плитки. Припасы для проекта хранились в сотнях проволочных корзин – на стеллажах, устроенных как вертикальные, приводимые мотором колёса обозрения. Складские роботы на колёсах загружали свои контейнеры предметами, которые им было приказано извлечь. В поле зрения не было ни одного живого человека, кроме Ганеша, но ниже, в обширных лабораториях и мастерских, трудились другие.

Он прошёл по центральному проходу к группе из трёх лифтов в дальнем конце здания. После ещё одного сканирования лица двери одной кабины разъехались, впуская его.

Под главным уровнем было ещё пять этажей. Он спустился на самый нижний. Лаборатории и мастерские теперь оставались над ним; он оказался в святой святых – там, где хранилась история проекта «Оливо», редкого и порой напряжённого сотрудничества государства и частного сектора, – и где держали плоды всех исследований.

Прохладный воздух не имел ни малейшего запаха. Коридоры были тихи, как сон глухого, и шаги Ганеша не вызывали ни звука. В рассеянном освещении он не отбрасывал тени. Весь в белом, кроме красного лакированного ремня, он двигался по лабиринту белых переходов с грацией духа в странно стерильном загробье – пока не дошёл до конференц-комнаты, которая на сегодня была выделена ему.

Семь стульев стояли вокруг выпуклой дуги полумесяцем изогнутого стола для совещаний. Он сел в центральное кресло. В дальней стене в этот момент темнел видеоэкран – тринадцать футов в ширину и одиннадцать футов в высоту.

Потому что работа здесь была по степени секретности на порядки выше, чем Манхэттенский проект, создавший атомную бомбу в 1940-е, связь с теми, кто находился в этом здании, за одним исключением, никогда не велась снаружи – ни по телефону, ни через интернет. Встречи запрашивались письменно и в той же форме подтверждались – в запечатанных конвертах, которые доставляли бывшие военные, допущенные к высшей категории секретности. Хотя в этом корпусе было больше суперкомпьютеров, чем в любом другом здании или даже в любом комплексе зданий на Земле, только один из них был подключён к сети – и не был связан ни с одним другим; поэтому только он один теоретически мог стать объектом кражи данных, да и то – маловероятно: он был особой природы и имел специальные уровни защиты. Ради абсолютной безопасности Ганеш и другие, подобные ему, из совета директоров Blue Sky Partners – разработчиков проекта «Оливо» – могли получать или передавать информацию лишь при личных визитах.

Спустя мгновение после того, как он занял место, экран посветлел – от чёрного к синему. Через несколько секунд появилась Артимис. Для той, кого назвали в честь греческой богини луны, она выглядела как надо: оливковая кожа, изысканное лицо, волосы цвета полуночи и тёмные глаза, сияющие умом. Она была в белом лабораторном халате – хотя могла надеть что угодно.

Ганеш, которому нравилось большинство женщин и который дорожил красотой, предпочёл бы встретиться с ней лицом к лицу, но это было непрактично. Артимис Селена находилась в части комплекса, где требовалась среда без пыли. Вход туда предусматривал четырёхступенчатую дезактивацию: начиналось всё с долгого отшелушивающего душа, а затем следовали ещё три, всё более утомительные процедуры – и на них уходил час.

– Дорогой Ганеш, – сказала она, – всегда приятно вас видеть.

– Взаимно, Артимис. Я знаю, как вы заняты, и всякий раз чувствую, будто отвлекаю вас от важной работы.

– От работы, которую вы мне дали. Я благодарна вам за неё. Вы же знаете, какой я человек, Ганеш: работа для меня – всё. Я так понимаю, Венди Шарп и Крикет уже устроены на новом месте под другими именами?

– Да, у них всё очень хорошо. У них свой дом, а ежемесячное содержание позволяет Венди работать сорок часов в неделю, а не шестьдесят. Разумеется, я не вправе говорить, где именно мы их разместили.

Артимис улыбнулась.

– Даже мне – нельзя. Понимаю. Я просто рада знать, что они счастливы. Завели собаку?

– Да, завели. Но мне не…

– …позволено сказать, какой породы. Дорогой, вы не задумываетесь иногда, что чрезмерная секретность мешает нам в этих поисках Иного?

– Часто. Но правила устанавливаю не я – и не вы.

Проект «Оливо» задумывался для своих целей, не для того, чтобы найти Иного, но теперь поиски Иного стали навязчивой идеей Артимис и всей команды. О существовании Иного они даже не знали, пока не вышли на рабочий режим – четырнадцать месяцев назад, – после чего доказательства его активности стали стремительно нарастать. Он был призраком в интернете: проходил через файрволы, непроходимые для всех остальных, просачивался в архивы данных. Годами он оставлял сообщения в электронной почте и голосовой почте учёных, политиков и разных архитекторов культуры. Его выпады были то торжественными, то язвительными, то жгучими. Десятки специалистов по ИТ-безопасности пытались его отследить – каждый подозревал своего преступника, – и никто не понимал, что один-единственный тролль терзает сотни людей, корпораций и ведомств. Никто не мог ни установить его личность, ни найти его. Только проект «Оливо» обладал достаточно сложной аналитикой, достаточной глубиной и широтой понимания, чтобы увидеть закономерности и без сомнений доказать: это дело одного человека, которого они и окрестили «Иным». Однако даже при всей своей вычислительной мощи проект не мог его отыскать.

С годами насмешки Иного становились всё более осуждающими – а затем и тонко угрожающими. За последние четыре месяца он стал жестоким. Семь человек были казнены кем-то, кто в пяти случаях проник в домашнюю электронику жертв и изобретательно использовал устройства и системы, подключённые к интернету, – чтобы убивать утечками газа, электротоком и неистовым огнём. Двое были просто стёрты в пыль, когда на них нацелили сверхсекретные военные системы на орбите высоко над планетой: Иной захватил управление и применил их с лёгкостью. Харли Спондоллар, в Орегоне, бывший казначей Движения восстановления Ксанфуса Толлера, укравший у секты семьсот тысяч долларов, тоже стал бы жертвой, если бы не вышел из дома – якобы поглазеть на звёзды – всего за несколько минут до того, как его жилище превратилось в мелкую крошку.

Поиски Иного в последнее время стали ещё более срочными, потому что не удавалось найти способ отрезать его от орбитальных платформ вооружений, которые он в любой момент мог использовать для цели куда более чудовищной, чем точечные убийства. Три компонента ядерного арсенала – на подлодках, на стратегических бомбардировщиках-невидимках и на мобильных наземных платформах – никогда не были связаны с интернетом и потому, слава Богу, оставались вне его контроля.

Любопытно, что у семи жертв было две общие черты. Каждого из них в своё время затянуло в Движение восстановления. И все они в конце концов из него вышли.

Допрашивая Ксанфуса Толлера и его экзотических последователей, агенты проекта «Оливо» смогли установить третье, общее для всех жертв: каждый из них конфликтовал с другим сектантом – Эшером Оптаймом, фанатизм которого пугал их и который ненавидел их за то, что называл «еретиками, прикидывающимися истинными верующими». Он обвинял их в том, что они столь же тупы, сколь бесхребетны, и травил их без передышки.

Эшер Оптайм не был Иным. По всем данным, как хакер он был нулевой. Более того, он ненавидел интернет, считал отвратительной всю историю человеческого прогресса и технологий. Судя по всему, Иной сделал врагов Эшера Оптайма своими врагами и расправлялся с ними так, как, возможно, хотел бы расправиться сам Оптайм. Ни Артимис Селена, ни Ганеш Патель, ни кто-либо ещё, связанный с проектом «Оливо», не могли понять, почему это так.

Ситуацию осложняло то, что Эшер Оптайм исчез пять месяцев назад – за месяц до того, как начались убийства его врагов. Для человека, не имевшего хакерских навыков и почти не понимавшего цифровую культуру, которого чаще всего описывали как нарциссического невежду, он удивительно успешно оставался вне сети, недосягаемым.

Теперь Ганеш сказал:

– Артимис, мне кажется, мы на пороге юнгианского момента беспрецедентного масштаба.

– Синхроничность, – сказала она. Как и у Ганеша, теория Юнга была для неё важной частью картины мира.

– Ряд совпадений столь ошеломляющих, что они намекают: коллективное бессознательное человечества подталкивает события к точке перелома, после которой всё уже не будет прежним. Сегодня утром мой хороший друг, Лиам О’Хара, рассказал мне историю о том, что с ним произошло на ранчо, которое он купил в Монтане.

– Вы часто говорили о нём. Я видела его фотографию – и, конечно, хронику. Вокруг него есть аура. Я бы хотела однажды с ним познакомиться.

– Думаю, со временем это можно будет устроить.

– Он красивый мужчина. Может, поужинаем. В тихом уютном месте. Я знаю одно такое. И, как феминистка, я не стану ожидать, что он заплатит. Более того – я не позволю ему.

Ганеш улыбнулся. У Артимис было чувство юмора настолько сухое, что он не всегда понимал, всерьёз она или нет.

– Ну-ну, – сказал он, – вы же знаете: он женат, у него дети.

– Дорогой Ганеш, какими бы ни были мои желания, я понимаю: по необходимости любой контакт с вашим другом должен оставаться сугубо платоническим. В конце концов, я замужем за своей работой. Замечательно иметь значимую, насыщенную работу – и быть рядом со множеством блестящих людей, занятых в этом проекте.

Ганеш нахмурился.

– Артимис, что-то не так? Я могу чем-нибудь помочь?

– Милый вы человек… вы и так сделали для меня так много. Без вас у меня не было бы этой работы. Иногда на меня накатывает лёгкая хандра – но всегда проходит. Это по-женски.

– Хандра?

– Вам не понять, дорогой. Вы неиссякаемо жизнерадостны. За это вас все и любят. Так что же случилось с Лиамом О’Хара в Монтане?

Ганеш поделился с ней некоторыми подробностями, а потом сказал:

– Эти события были настолько странными, что Лиам не знал, как их объяснить. Он даже был готов допустить самое крайнее сверхъестественное толкование – духи, демоны, – как допустил бы, вероятно, и я, окажись я на его месте. Но поскольку мы в проекте составили столько теоретических профилей Иного – пытаясь представить его природу, личность, местонахождение и цель, – и поскольку частью этой «одержимости» у Лиама был захват контроля над бытовой электроникой, мне пришла в голову ещё одна возможность.

Артимис кивнула.

– Подозреваю, я знаю, какой из профилей вы сочли наиболее убедительным.

– Уверен, знаете. Номер шесть. В любом случае Лиам вчера утром нанял частного детектива и отправил его в Монтану. Надёжный человек, по имени Уайатт Райдер. По совпадению я тоже работал с Уайаттом и считаю его другом – чего Лиам не знал. Всё, что Уайатт выяснит, будет ценно, но если у нас здесь Иной, каким он представлен в профиле номер шесть, методы сыщика-нюха до истины не доберутся.

После того как каждый теоретический профиль Иного завершали и оценивали, готовили связанный с ним файл под названием «Планы действий» – шаги, которые следовало предпринять, чтобы проверить то, что профиль предполагал. Ничего из этого не привело их ни к чему.

В каждом случае, если бы у них когда-нибудь появились серьёзные основания заподозрить место – район или город, штат или страну, – откуда Иной действует, они смогли бы возобновить расследование. До сих пор он казался вездесущим и неуловимым, словно жил только в виртуальной реальности интернета. Теперь же – потому что то, что произошло в Монтане, включало и одержимость животных, проявления физической природы, а не одну лишь пакость через электронику, – у них, возможно, наконец появилось место. Ранчо «Шелест ив».

– Или, – сказал Ганеш, – это какая-то странная история, вовсе не связанная с Иным.

Артимис покачала головой.

– Мне кажется, связанная.

– Мне тоже.

– Вы предупредили наших партнёров по ведомствам, что, возможно, придётся запускать план изоляции объекта?

– Я уже делаю звонки. Министерство внутренней безопасности сможет поставить периметр за четыре часа. У Пентагона на авиабазе Малмстром наготове патрульные вертолёты, разведывательные беспилотники и истребители. Агентство национальной безопасности, ФБР и Агентство по охране окружающей среды готовы действовать быстро.

– А Центры по контролю и профилактике заболеваний? Здесь может быть риск инфекции.

– Мы пытаемся не допустить их к первой фазе. Они захотят закрыть Монтану на тридцать лет.

– Ладно. Тогда я начну копать по «Шелесту ив» глубже, а вы идите ждать свой юнгианский момент синхроничности.

Только Артимис могла вести эту охоту. Её талант был уникален.

Ганеш поднялся и на мгновение встретился с её сияющим взглядом.

– Вам правда кажется, что эта работа приносит удовлетворение?

– Правда, правда. Да, временами всё это становится чересчур – творить историю так, как творим её мы. Но эта погоня за Иным должна быть интересной – приятная смена темпа после нашей основной работы.

– Держите меня в курсе. До свидания, Артимис.

– До свидания, Ганеш.

Он уже отворачивался, ожидая услышать щелчок разъединения, но она неожиданно спросила:

– Вам когда-нибудь снится, что я рядом?

Снова повернувшись к большому экрану, после паузы он ответил:

– Да. Иногда.

– Мне вы часто снитесь. Это неправильно?

– Нет. Мы коллеги. Мы друзья. Мы многое прошли вместе. И потом – я не управляю своими снами.

– У них есть правила против отношений между сотрудниками проекта.

– Вы и я… мы другие, – сказал он. – Что бы ни было между нами, правила на нас не распространяются.

Её улыбка оставалась прекрасной, но теперь была печальной.

– Я чувствую то же. Хорошо знать, что вы видите меня во сне. Давайте скоро встретимся.

– Встретимся, – сказал Ганеш. – Когда всё это закончится и если мы все это переживём – мы встретимся.

Экран погас.

Ганеш вернулся к лифту, поднялся на основной уровень, прошёл через охраняемый тамбур и вышел к своему внедорожнику на парковке.

День был тёплый. Он завёл двигатель и прибавил кондиционер.

Он сидел за рулём, глядя через лобовое стекло на склад, который не был складом, и думал об Артимис Селене.

Пусть он и не всегда был жизнерадостен, но он и был – за редчайшим исключением – счастливым оптимистом. А теперь на него накатила страшная печаль – сумерки души в утреннем солнце. Если бы он был человеком менее позитивным, печаль могла бы разрастись в депрессию, но весь его жизненный опыт говорил: любой мрак рано или поздно отступает, и свет снова возвращается в душу, в разум и в сердце – которые не созданы для тьмы.