Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)

10

Древние, помутневшие стёкла превращают утреннее солнце Монтаны в мрачные антарктические сумерки, а тихо шипящий газовый фонарь разливает спиритический свет, при котором из теней можно было бы вызывать духов – если бы такие вещи, как духи, существовали, а их не существует.

Эта девушка, Офелия, хочет быть камнем, хочет быть сталью. Может, она выплакала все слёзы, когда пять лет назад умерла её сестра-близнец; а может, она до крайности церковная и уверена, что есть загробная жизнь. Как бы то ни было, она не наградит Эшера своими слезами – даже когда он описывает, что сделает с ней выкидным ножом.

Ксанфус Толлер объясняет: человечество зло потому, что в нём есть две особенности, присущие только этому виду, – надежда и честолюбие. Надежда – на лучшее завтра и, в конечном счёте, на жизнь после этой. Ни одно другое живое существо на Земле не имеет понятия о времени – не говоря уж о вере, что его можно одолеть воскресением или наукой о продлении жизни. Надежда рождает честолюбие – стремление строить, добиваться, приобретать, – а это губит планету. Самые просветлённые люди должны первыми отказаться от надежды и честолюбия, чтобы суметь убедить эгоистичные массы участвовать в вымирании собственного вида. Эшер уже привёл четверых к безнадёжности и смерти – и так или иначе эта женщина станет пятой.

– Ты думаешь, ты – невесть что, – говорит он.

– Это вопрос? Ты же сказал: мне можно говорить только в ответ на твои вопросы.

– Считай, что это вопрос.

– Тогда да: я – что-то. Что-то большее, чем ты.

Эшер опирается локтем о стол и кладёт подбородок на ладонь.

– Почему ты так думаешь?

– Ты евнух. Ты сделал из себя ничто.

– Именно, я – ничто, не имеющее ценности. Ты – ничто, не имеющее ценности. Я посмотрел правде в глаза, а ты – нет.

Она сверлит его взглядом – с презрением и злостью человека, который всё ещё рассчитывает дожить до завтра. В своей надменности и самоуверенности она – идеальный пример того, почему человечество является экзистенциальной угрозой для всех прочих видов.

– Ты прочла то, что уже написано в моём манифесте, а всё равно не понимаешь, – говорит он.

– Урод, – вызывающе бросает Офелия.

– Ты – ничто. Я – ничто. Мы – вши, ленточные черви, паразиты, заражающие планету. Мы отвратительны. Меня мучает одна мысль о том, что наш вид сделал с этим миром – и что продолжает делать.

– Тогда убейся, чего ты ждёшь?

– Убьюсь, когда мой манифест будет завершён и завещательный некрополь будет заполнен до отказа – и я останусь на Земле последним.

– Что за бред?

– Завещательный некрополь? Возможно, твоя неспособность понять мой манифест – следствие недостаточного образования. Некрополь – это кладбище, сообщество мёртвых. Некрополь, который я создаю, – завещательный, потому что он послужит свидетельством истинности моей философии и моей решимости вернуть миру его незапятнанное, дочеловеческое состояние.

Несмотря на своё положение, она презрительно усмехается.

– Ты путаешь безумие с философией.

Ксанфус Толлер учит: из всех бесчисленных видов на Земле только люди предаются ненависти и гневу. Значит, послание манифеста Эшера было бы обесценено, если бы он разозлился на эту наглую суку и убил её по неправильной причине. Это было бы убийство. Слишком по-человечески. Оправданное умерщвление – не убийство: ни в самообороне, ни в защите планеты. Но оно должно совершаться с сожалением, торжественно, без ядовитой злобы и уж точно без какого бы то ни было удовлетворения – тем более эротического. Он – священник; не служитель веры, но священник на службе у кита и осы, у оленя и сони, архиепископ морских водорослей и платанов. Он должен всегда сохранять меру в ответ на провокации того рода, которыми торгует эта женщина.

Эшер отрывает голову от пьедестала своей ладони и медленно, скорбно качает ею.

– Мне больно, мне грустно говорить это, но своим невежеством и враждебностью, своим отказом отказаться от надежды ты заслужила особое обращение. Не быстрый и милосердный нож.

Поскольку запястья у неё стянуты вместе, чтобы изобразить насмешку, ей приходится упереться локтями в стол и подпёреть подбородок кистью.

– Так скажи мне, ты, безъяйцевый урод, как печальный евнух убивает человека, если не ножом? Подожжёшь меня? – она делает вид, что поражена. – Ой, надо же, это я задаю вопросы, а не отвечаю. Но всё-таки мне интересно.

Эшер Оптайм не понимает эту ехидную суку с той минуты, как она очнулась после хлороформного сна. Она ведёт себя не так, как двое мужчин и две женщины, которых он привёл сюда прежде неё. Те четверо по-настоящему его боялись, были почтительны и стремились угодить. Больше всего времени у него уходило на то, чтобы выпустить надежду из кого-то из них, – четыре дня, а один из них провалился в чёрную бездну отчаяния меньше чем за шесть часов. Эта наглая шлюха не глупа, значит, она либо немного не в себе, либо изображает эту иррациональную уверенность, чтобы вывести его из равновесия и продержаться в надежде на побег – или на то, что сумеет как-то убрать его. Ему хочется пару раз ударить её по лицу, превратить эту самодовольную улыбку в кровавую кашицу.

Нет. Нет, нет – это было бы неправильно. Это был бы поступок, совершённый в гневе, и он опустил бы его до жалкого человеческого состояния, которое он превзошёл – под наставничеством Ксанфуса Толлера и через акт самооскопления. Он выше гнева, выше обиды и всего этого; высоко-высоко над этим – летит в своей миссии восстановления мира. Он убивает не ради собственного удовольствия, а ради Матери-Земли.

– Подожжёшь меня? – снова спрашивает она. – У тебя есть какая-нибудь огромная цистерна с кислотой, в которую ты будешь медленно меня опускать? Или, может, яма с аллигаторами, и ты бросишь меня к ним, предварительно обмотав беконом?

Она насмехается над ним так, будто он воображает себя злодеем из комиксов, каким-нибудь заклятым врагом Человека-паука. Такая дерзость бесит. Точнее, могла бы бесить, если бы он не был неспособен на насильственные и мстительные эмоции. Превзойдя подобные человеческие слабости, Эшер лишь улыбается, кивает и говорит:

– Ты прячешь страх за сарказмом и насмешками. Но скоро будешь умолять о своей никчёмной жизни. Извини, мне нужно выйти – пообщаться с Матерью о том, как ты должна страдать за грех своего существования.

Она изображает изумление.

– Твоя сифилитическая мамочка здесь?

– Мать-Земля, – уточняет он. – Она здесь. Она повсюду.

Ожерелье из тяжёлой цепи, которое раньше приковывало Офелию к стойке в стене, теперь запирает её на замок у верхней перекладины спинки стула. Так она скована, да ещё и запястья стянуты пластиковыми стяжками, но всё же не полностью обездвижена. Если бы она поднялась из-за стола, то смогла бы лишь неуклюже ковылять по комнате, таская стул на себе – слишком медленно и слишком шумно, чтобы сбежать.

Эшер выносит свой прямоспинный стул наружу, ставит его на веранду салуна и садится лицом к единственной улице города-призрака.

В небе, нежно-голубом, как яйцо малиновки, солнце стоит в зените, и ни здания, ни сорняки на немощёной улице не отбрасывают теней. Тёплый летний воздух так совершенно неподвижен, что Зиппора могла бы оказаться диорамой под стеклянным колпаком. Картина выглядит плоской и ненастоящей.

Из кармана лёгкой джинсовой куртки Эшер достаёт серебряный портсигар и зажигалку. В портсигаре – самокрутки, приправленные PCP, транквилизатором для животных, который в сочетании с марихуаной нередко способствует видениям и глубокому единению с Природой. Эшер и так знает, каким заслуженным мучениям должна подвергнуться Офелия Пул. Ему не нужен совет Матери по этому поводу. Но если дать женщине пять-шесть часов на то, чтобы гадать, какие ужасы он замышляет, её беспочвенная уверенность может дрогнуть, а надежда – начать таять ещё до того, как он поведёт её вниз по улице, к некрополю, и заставит провести время в качестве единственного живого человеком среди разлагающихся мёртвых.

11

Раньше тем августовским четвергом Уайатт Райдер, лицензированный частный детектив, встретился с Лиамом О’Харой в фирменном здании миллиардера – в его личных апартаментах высоко над Сиэтлом. Кабинет занимал большой угловой зал с панорамными окнами от пола до потолка и великолепными видами: на запад – на залив Пьюджет-Саунд, а на север – на небоскрёбы поменьше, чем у самого О’Хары, теснившиеся плечом к плечу на улицах мегаполиса.

Виды за окнами могли бы сделать обстановку кабинета незаметной, будь она хоть чуть менее выразительной, чем массивный стальной стол с кварцитовой столешницей – белой, как расколотый лёд, с прожилками, синими, как арктическая морская вода. Огромные картины Дэвида Хокни – из его калифорнийского бассейнового периода – вносили тёплую ноту в этот холод стали и кварцита; такое же тепло было и в самом О’Харе.

Сорокашестилетний миллиардер вышел из семьи скромного достатка: сын рабочего лесопилки и официантки из придорожной закусочной. Блестящий ум и упорство помогли ему стремительно разбогатеть на высокотехнологической революции, но о своих корнях он не забывал.

Уайатт Райдер тоже всегда помнил, откуда он родом, но его отец и мать не были такими же смиренными и трудолюбивыми, как родители О’Хары. Достаточно умные, чтобы понимать риск, они всё равно гнались за лёгкими деньгами – теми, что можно выхватить, обманывая наивных и беззащитных.

Уайатт работал на Лиама шесть раз; и одно из самых серьёзных поручений было связано с реальными угрозами двоим детям О’Хары – Лоре и Тэвису. Он привык, что его встречают широкой улыбкой и крепким рукопожатием. Сын лесопильщика обычно был неизменно энергичен и бодр духом, словно благодарность за такую удачу не позволяла ему позволить себе ни минуты тревоги или уныния.

Но на этот раз, когда дворецкий проводил Уайатта в кабинет, улыбка и рукопожатие Лиама О’Хары были чистой формальностью. Он не предложил гостю кофе, не стал заводить разговор ни о чём, а сразу повёл его к одному из четырёх кожаных кресел, окружавших стального цвета стеклянный кофейный столик. Сам миллиардер устроился в кресле слева от Уайатта и сел не откидываясь, на самом краю, вцепившись руками в мягкие подлокотники – так, будто держался за страховочную перекладину в вагончике американских горок.

На его лице не было даже тени щетины – словно в роду у него непременно были индейцы, – но лицо было в веснушках, волосы ржаво-рыжие, а глаза – зелёные, как трилистник.

Он говорил быстро, как часто говорил, но без привычной приподнятости – скорее с тихой тревогой.

– Уже пару лет я скупаю землю в Монтане – ранчо, прилегающие участки. Не в самом городке и не рядом с ним, где я вырос, а в соседнем округе. Родителей уже нет, ты знаешь, и друзей там у меня, по сути, тоже нет. В общем, я пытаюсь собрать, может, десять-двенадцать тысяч акров – не только из сентиментальности и не только как место, куда можно иногда уехать, но и чтобы сохранить эту землю. Там так красиво. Ты там бывал? Нет, точно, я же уже спрашивал – ты там не был. Так вот, я хочу, чтобы ты поехал – прямо сейчас, сегодня, или как только сможешь – и разобрался для меня с одной ситуацией. Мы с Линдси и детьми поехали туда в прошлую пятницу, собирались провести неделю на ранчо «Шелест ив», пожить по-простому – только мы четверо, без свиты, – но в понедельник мы оттуда, к чёрту, смылись. Последние несколько дней я пытаюсь понять, что там произошло, – но не могу. Чёрта с два. То, что произошло… поначалу казалось почти волшебным, но очень быстро стало странным, а потом перепугало меня до усрачки.

Когда Лиам перевёл дыхание, Уайатт сказал:

– Расскажи, что случилось.

Миллиардер встретился с ним взглядом – и тут же поспешно отвёл глаза и замялся, хотя обычно привык смотреть прямо и говорить без обиняков. Его внимание будто зацепилось за вертолёт, летевший параллельно превосходно изолированным окнам, – такой бесшумный, словно это была галлюцинация. Но Уайатт чувствовал: Лиама занимал не столько сам вертолёт, сколько то, что он искал повод отвлечься и тем самым отсрочить признание, которое собирался сделать.

Наконец он сказал:

– Я не верю в сверхъестественное – в призраков, духов, одержимость и всё такое. А ты?

– Не то чтобы верил, – ответил Уайатт. – Но ум держу открытым.

Провожая взглядом удаляющийся вертолёт, Лиам сказал:

– В любом случае, что бы это ни было, это было не оно.

С полминуты спустя Уайатт сказал:

– Я тут старею, Лиам. Скоро тебе придётся нанять сыщика помоложе.

Лиам встретился с ним взглядом и на этот раз не отвёл глаз.

– Всё, что я тебе расскажу, нельзя повторять ни на какой публичной площадке. Решат, что у меня крыша поехала, что я на наркотики подсел или ещё что, – и акции компании рухнут.

– Если бы я хотел продать историю той угрозы Лоре и Тэвису – при всей её сенсационности, – я мог бы получить семьсот тысяч… может, восемьсот… чёрт, да, может, и миллион – от какого-нибудь таблоида. Но меня не тянуло ни секунды.

Лиам поморщился.

– Прости. Я не хотел намекать… Чёрт, Уайатт, мне после этого опыта мозги вынесло. Мы с тобой давно знакомы. Я знаю: ты надёжный.

– Ещё до того, как ты стал тем, кто ты есть, – сказал Уайатт.

Он протянул руку и положил ладонь Лиаму на плечо.

– Мне что, напоить тебя, прежде чем ты скажешь, что тебе нужно сказать?

Лиам вздохнул, откинулся в кресле и рассказал всё.

Теперь, шесть часов спустя, Уайатт был в Штате Сокровищ. На Learjet Лиам доставил его из Сиэтла в Спокан. Оттуда зафрахтованный турбовинтовой самолёт перевёз его – единственного пассажира – в Хелену, штат Монтана: взлётно-посадочная полоса там была слишком короткой для Learjet. В аэропорту его ждал новый Range Rover – Лиам купил его у местного дилера, пока Уайатт был в пути. Когда деньги не имеют значения, добраться из любой точки в любую другую бывает так же просто, как никуда не ехать вовсе.

До «Шелеста ив» он добрался бы задолго до темноты.

12

Шесть дней в неделю Венди Шарп работала в обеденную смену в семейном итальянском ресторанчике и в вечернюю – в более дорогом месте с хорошей средиземноморской кухней, но по четвергам у неё была только дневная смена. К трём часам она уже пробиралась сквозь пробки на своём VW, торопясь поскорее забрать Крикет у Весёлой Берты и поехать в парк – смотреть на людей, особенно на людей с собаками, потому что больше всего на свете Венди и Крикет мечтали когда-нибудь обзавестись домом с двором и собакой, и до сих пор не могли решить, какую породу хотят больше всего.

У Венди Шарп не было на свете никого, кроме Крикет Мун; и, если бы потребовалось, она бы за неё умерла. Крикет Мун Шарп было семь лет; у неё были отцовские рыжевато-каштановые волосы и мамины голубые глаза. Во всём остальном она была похожа на мать – кроме волос, – и это было даже к лучшему: Венди, возможно, не любила бы ребёнка так яростно, если бы каждый раз, глядя на неё, вспоминала его. Его звали не Змей – но именно так Венди называла его, когда вырвалась из ада, который он построил и которым правил. Змеем он стал по заслугам. Змей больше не был частью их жизни – и никогда ею не станет, если Венди сможет этому помешать. А она могла: Змей знал, что, если он появится, Венди убьёт его по-настоящему – и он её боялся.

Она любила Крикет Мун с такой силой, что сама удивлялась, потому что долгие годы до появления ребёнка Венди была внутри мёртвой. Ну да, органы работали, кровь текла – и всё такое, – но она ничего не чувствовала. Точнее, чувствовала мало; и чувствовала в основном то, чего лучше бы не чувствовать вовсе: печаль, тихую, упорную тревогу, ненависть к себе. Из дома она ушла с этим дурным психологическим багажом – и почти без всего остального – в четырнадцать. Да и домом то место назвать было трудно: мать кололась, отец пил. Часто старик бывал злым, и единственное, что его развлекало, – бить того, кто слишком мал, чтобы ударить в ответ. Сбежав, Венди жила на улице с бумажным пакетом на голове – с прорезанными дырками, чтобы видеть и дышать; у неё был свой угол, где она сидела с банкой для пожертвований и самодельной табличкой, выведенной от руки: СИЛЬНЫЕ ДЕФОРМАЦИИ ЛИЦА. ТАКАЯ УРОДИНА, ЧТО МЕНЯ НИКТО НЕ НАЙМЁТ. ДА БЛАГОСЛОВИТ ВАС БОГ ЗА ВАШУ ДОБРОТУ. Кто-то верил ей всерьёз, будто она – девичья версия Человека-слона; многие другие считали, что это разводка, но забавная, – и те и другие бросали в банку монетки и однодолларовые купюры, иногда и что покрупнее. Пряча лицо – которое на самом деле было достаточно симпатичным, – она могла попрошайничать почти без риска попасть в руки опеки. Ночевала в церквях, после полуночи мылась в городских фонтанах и декоративных бассейнах; денег хватало на еду, кино и всякое такое. Ничего по-настоящему ужасного с ней не случилось, но и ничего достаточно хорошего – такого, что помогло бы ей хоть немного перестать себя ненавидеть, – тоже не случалось. Поэтому она и оказалась такой лёгкой добычей для Змея, когда тот расписывал ей величие своей миссии и чистоту своего сердца и увёл жить на свою базу в восточной части долины Сан-Фернандо.

В пятнадцать Венди стала «невестой» Змея. Про себя она всегда ставила вокруг этого слова кавычки – потому что свадьбы никогда не было и потому что она была не единственной его «невестой». В любой момент их было четыре или пять – хотя тем, кто находился за пределами его внутреннего круга советников, так называемой «Первой десятки», об этом не сообщали. Другие «невесты» часто бывали беременны, и у Змея в миссии был врач, который делал УЗИ, чтобы убедиться, что с матерями и нерождёнными детьми всё в порядке. Змей не был нежным мужем и, похоже, вовсе не интересовался потребностями и эмоциями жён. Однако забота об их здоровье во время беременности будто бы намекала: он всё же заботится о них больше, чем способен выразить. Если с ребёнком было что-то не так – а «что-то» было нередко, – следовал аборт. Если ребёнок был здоров, его появление все «невесты» праздновали как рождение ещё одного правильномыслящего миссионера, который вырастет и поможет отцу вести мир к его судьбе. Венди забеременела в шестнадцать. Её ребёнок прошёл УЗИ. В семнадцать она доносила до срока. Когда начались схватки, рядом с ней были две другие жены. В предпоследний миг – когда её ребёнок уже должен был войти в мир – она очнулась и увидела страшную правду того, что натворила.

Поддавшись власти Змея и став частью его миссии, Венди ничуть не избавилась ни от печали, ни от тревоги, ни от ощущения собственной никчёмности. Если уж на то пошло, тревоги стало больше: главный талант Змея заключался в том, что он умел вселять в людей страх – перед многими вещами. Беременность не принесла Венди радости, не дала чувства цели. Но по мере того как схватки становились всё яростнее и она почувствовала, как головка ребёнка выходит из родовых путей, Венди поняла то, что знала, но вытесняла: из детей, рождённых «невестами», все были девочками – и её ребёнок тоже. И это было не случайно. Змей утверждал, что знает будущее – каким оно должно быть и каким будет; и будущее, которое он собирался устроить для себя, включало гарем, не признающий даже самого преступления инцеста. Когда Венди родила Крикет Мун и увидела это милое, невинное лицо, её схватил ужас: она вдруг поняла, что сама станет виновницей того, что приведёт дочь к жизни хуже той, от которой Венди сбежала в четырнадцать. Если она когда-нибудь надеется научиться ценить себя, ей придётся ценить своего ребёнка; они были спасением друг для друга.

Через три месяца после родов Венди начала бояться, что уже достаточно похудела и снова может показаться Змею привлекательной. Она не рискнула бы стать матерью второго его ребёнка и не позволила бы ему получить частичную опеку – или хотя бы право на встречи – с их первенцем. Ни одна из его «невест» никогда не ночевала у него; каждую, использовав, отпускали, и он спал один. В два часа ночи – в тот день, когда Венди наконец начала становиться собой и впервые обрела достоинство, – она туго завернула Крикет в одеяло, уложила младенца в большую корзину, отнесла её в гараж и поставила – в корзине, спящую – на пол перед пассажирским сиденьем седана Mercedes, одного из четырнадцати автомобилей, принадлежавших миссии.

Из соседней автомастерской она принесла трёхгаллонное ведро и гибкий шланг, с помощью которого наполовину наполнила ведро бензином, слив его из внедорожника Lexus. Потом она пошла в личные покои Змея и осторожно приоткрыла дверь. Он тихо похрапывал в тусклом свете лампы – потому что в темноте заснуть не мог. Венди плеснула на него бензин – а следом и само ведро. Он дёрнулся, проснулся, закашлялся, задыхаясь от паров. Венди чиркнула бутановой зажигалкой, поднесла огонёк и сказала, что на этот раз пощадит его – если он останется на вонючей постели и выслушает её.

– Но если ты хоть раз попробуешь найти меня или моего ребёнка – я узнаю. До конца жизни я буду носить нож. Два ножа. Я узнаю, что ты нас ищешь, и найду тебя первой – найду тогда, когда ты меньше всего ждёшь, – и выпотрошу тебя.

Потом она бросила зажигалку на кровать. Он закричал – но, конечно, пламя погасло в ту же секунду, как Венди отпустила рычажок газа, и он не загорелся. Она ушла, оставив его рыдать от ужаса, всё ещё хватая ртом воздух в попытке надышаться чистым.

В ту ночь она доехала до Лос-Анджелеса, бросила Mercedes и села на автобус до Сан-Диего. Какое-то время они с Крикет Мун жили в приюте для незамужних матерей и вместе учились видеть – и узнавать – чудо мира.

Обещание Венди Змею – что она узнает, если он попытается её найти, и что найдёт его первой, – имело бы смысл лишь в том случае, если бы у неё была сверхъестественная способность вроде ясновидения, а её у Венди не было. Но, произнеся это с такой убеждённостью, она действительно так и думала. Видимо, он ей поверил: ни он, ни кто-либо из его прислужников не пришёл за ней за все эти годы. Его настоящее имя было Ксанфус Толлер, и ресурсы у него были немалые; если бы он захотел её найти, он мог бы сделать это давным-давно.

Теперь Крикет было семь; в рабочие часы Венди за девочкой присматривала и обучала её на дому Берта Джин Моктон – учительница на пенсии, жившая всего в трёх кварталах от дома, где у Венди была квартира.

В 3:15 дня в тот четверг, закончив обеденную смену в «Маленькой Италии Джеппетто», Венди заехала за Крикет к Берте и повезла её в любимый парк – с видом на бухту. В киоске они купили колу и два шоколадных печенья величиной с блюдце, сели рядом на лавочку. По небу плыли маленькие белые облака; солнце светило вовсю; дул приятный ветерок; покачивались пальмы; зеленели широкие ковры травы. За травой искрилась синяя вода. Люди гуляли, бегали трусцой, катались на велосипедах, проносились на скейтбордах: женщины и мужчины, всех возрастов и рас. Мимо вприпрыжку проходили собаки на поводках – чтобы ими восхищались и чтобы их хотели.

– Сегодня хорошо было с клиентами? – спросила Крикет.

– Неплохо.

– Ты ручку дверную добыла?

– Две ручки и петли. Может, даже целую дверь.

Они привыкли переводить чаевые Венди в детали того дома, который однажды надеялись купить.

– Для четвергового ланча это не отстой, – сказала Крикет.

– Не отстойствует, – согласилась Венди.

– Нам не нужен особняк, как у мистера Жаба. – Хотя Крикет была всего во втором классе, читала она на уровне пятого и сейчас залпом проглатывала «Ветер в ивах» – у Берты днём и ещё по вечерам вместе с мамой. – Нам нужен просто славный домик и большая собака. Собаку же надо как-то назвать. Мистер Жаб зовётся Жабом, потому что он жаба, понимаешь?

– Логично. Но «мистер Пёс» нашей собаке не подойдёт.

– Берта говорит, её мама назвала её Бертой, потому что это вроде как старое немецкое слово, которое означает «та, кто сияет». Она спросила, почему меня зовут Крикет Мун Шарп, а я не знаю. Так почему меня так зовут?

Венди давно ждала этого вопроса.

– Шарп – моя девичья фамилия. Остальное выбрал твой отец. Ему нравились необычные имена.

– Он был очень плохим человеком, да?

– Очень.

– Как Дракула или что-то такое.

– Лучше тебе не знать его имени. Поверь мне.

– Я тебе во всём верю. А тебе нравятся мои имена?

– А тебе?

– Ну… вроде да. В конце концов это же я – и всегда была.

– Мне тоже нравятся, – сказала Венди. – Сверчок – шустрый и быстрый, как ты. И сверчки поют – а ты всё время поёшь.

– Я пою лучше, чем сверчки.

– Ещё бы.

– Сверчки знают одну песню. А я знаю, типа, сто. А почему Мун?

– А почему нет? Луна красивая. И ты красивая.

– А ты когда-нибудь думала поменять мне имена?

– Сначала – да. А потом я подумала: если кто-то тебя назвал, это ещё не значит, что он тобой владеет. Никто тобой не владеет, Крикет.

Крикет задумалась, откусывая печенье, а потом сказала:

– Но нам же надо назвать собаку. Тогда разве мы не будем ею владеть?

– Собакой никто не владеет, солнышко. Мы их берём к себе. Они – семья.

– Я думаю, я бы хотела сестру. Собачью сестру, я имею в виду.

Они сидели на лавочке минут пятнадцать, когда Венди заметила, что людей в парке стало резко меньше. К тому времени как они с Крикет допили колу, доели печенье и долго обсуждали возможные клички для собаки, бегуны, велосипедисты и скейтеры почти полностью исчезли. Венди обратила внимание на мужчин и женщин в тёмных костюмах и солнечных очках: они сидели на дальних лавках и торчали вдоль дорожек – словно гробовщики, вышедшие из своих похоронных контор в поисках будущих клиентов среди поклонников солнца, заигрывающих с меланомой, и скейтеров, упорно не надевающих шлемы и прямо напрашивающихся на сотрясение.

– По-моему, парк закрыли, – сказала Венди.

– Кто закрыл? Нельзя закрыть парк. У парка же нет дверей.

Хотя Венди не верила, что спустя столько лет Змей станет их искать, хотя люди в чёрных костюмах были совсем не в стиле истинных верующих из его секты, ей всё равно стало не по себе.

– Нам лучше уйти, – сказала она.

– Но мы же только пришли, мам.

И тут мужчина у неё за спиной произнёс:

– Мы не причиним вам вреда, мисс Шарп.

Венди резко обернулась, подавив тихий вскрик. Она никогда не показывала, что чего-то боится. Плохие люди питаются твоим страхом: видят в нём слабость и сразу идут на тебя.

Мужчина был высокий, стройный, красивый; одет весь в белое, и к лацкану пиджака была приколота свежая красная гвоздика. Природа одарила его добрым лицом и мягкой улыбкой – но Венди знала: у олеандра цветы тоже красивые, а яд такой, что и пуля в голову не страшнее.

– Кто вы?

– Обычно я не называюсь. Но в вашем случае, учитывая, через что вам пришлось пройти, я понимаю: вам нужно убедиться, что мне можно доверять. – Он протянул визитку. – Загуглите меня. Только не со своего телефона – с моего. Ваш телефон, скорее всего, взломан. И мне, и вам будет одинаково плохо, если ваше имя окажется связано с моим.

Венди огляделась. Теперь она не видела в парке никого, кроме людей в чёрных костюмах. Они держались на расстоянии, но следили. Мужчина в белом протянул ей свой iPhone и пароль.

Крикет, спрыгнув с лавки, разглядывала незнакомца, пока Венди искала информацию.

– Вы выглядите так, будто продаёте мороженое.

– Пожалуй, да, – сказал он.

– А вы продаёте мороженое? – спросила Крикет.

– Нет, но я очень люблю его есть.

– Почему вы весь в белом?

– Чтобы не тратить время на размышления, что надеть.

– А цветок вы всегда носите?

– Не всегда. Только когда иду встречаться с принцессой.

– Вы знаете принцессу?

– Только что познакомился, – сказал он.

– Вау. Круто. Я никогда не знала принцесс.

– Я познакомлю тебя с тобой самой.

– Вы немного странный. А у вас есть собака?

– У меня четыре собаки.

– Четыре!

– Два золотистых ретривера, одна бельгийская овчарка и один огроменный ньюфаундленд.

– Если правда четыре – как их зовут? Быстро говорите!

– Баттерскотч, Лоллипоп, Пепперминт и Ликорис.

– Вы назвали их конфетными именами!

– Они очень милые создания.

– Меня зовут Крикет. А вас как?

– Ганеш.

– Я знаю, кто такой сверчок. А что такое ганеш?

– Ганеш – это человек, который не продаёт мороженое.

Венди поняла, что, если она захочет узнать про этого человека всё, ей придётся взять пару недель отпуска. Она слушала разговор Крикет вполуха и, наконец оторвавшись от интернета, услышала, как дочь говорит:

– А кто из них Гамдроп? Наверное, один из золотистых ретриверов, да?

– Нет никакого Гамдропа. Ретриверы – Баттерскотч и Лоллипоп.

– А… Я думала, вы говорили, что Гамдроп тоже есть.

– Нет, не думала. Ты меня проверяла.

– Ну ладно, да. Мне надо было убедиться, что я должна вас полюбить.

– И ты меня любишь?

– Ну да. У вас же четыре собаки.

– Ладно, я впечатлена, – сказала Венди. – Похоже, Google нужен отдельный выделенный сервер лично под вас. Что всё это значит?

Он вынул из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, развернул и показал ей фотографию.

– Вопрос национальной безопасности. Вы помните этого человека?

Венди поморщилась.

– Эшер Оптайм. Правая рука Змея. Извините. Я называю Ксанфуса Толлера «Змеем». Вы знаете, кто он?

– Толлер? Да.

– Оптайм был самым отбитым из истинно верующих Толлера. Жестокий каратель в секте.

– С людьми, которые его знали и с которыми у него был конфликт, с людьми, которых ему было за что ненавидеть, происходят плохие вещи. Похоже, он – убеждённый ненавистник.

– Какие вещи?

Ганеш посмотрел на Крикет, и Венди сказала:

– Она не хрупкий цветочек. Я растила её так, чтобы она могла справиться с чем угодно.

Он снова встретился с Венди взглядом.

– Семерых… убили. И не так, как убивают обычно. Как я сказал, вопрос национальной безопасности. Мы недавно сумели сыграть на опережение – пытаемся понять, кто ещё может оказаться в списке.

– В каком списке?

– В списке на смерть. По всей стране идёт охота на этого типа. А пока мы пытаемся спасти тех, кому, по нашим данным, грозит опасность.

– И что – нам теперь жить под охраной?

– Охрана не поможет. Они просто умрут вместе с вами. Единственная надежда – попасть в программу защиты свидетелей.

Венди это не понравилось.

– Вы хотите, чтобы мы исчезли.

– Не так, как вы боитесь. Вам дадут новую личность, выплатят подъёмные, назначат щедрое ежемесячное содержание и предоставят дом – полностью выплаченный.

Венди не поверила. Она снова огляделась, прикидывая, не схватить ли Крикет и не бежать ли, но чёрных костюмов было слишком много.

– Дом? Какой дом? Где?

– Прекрасный городок в Джорджии.

От плотных стволов пальм тянулись длинные тени в послеполуденном свете, а на траве дрожали силуэты листьев – словно птицы с перебитыми крыльями.

Она сказала:

– Деньги, дом… Кто за это платит?

– Государство.

– Вы не государство.

– Но я говорю от имени проекта – редкой совместной работы государства и частного сектора. Вы знаете, кто я. Вы знаете мою репутацию.