Текст книги "Большое тёмное небо (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)

16

Офелия Пул подняла Tac Light с пола в центральном проходе, где его оставил Оптайм, вернулась на скамью и выключила луч, чтобы сберечь батарейки. Темнота сомкнулась без пощады: ни малейшей щёлочки света – ни в одном из заложенных кирпичом окон. Конечно, день уже выцвел до алой сумеречной полосы, так что и снаружи осталось не так много света, чтобы пробиться внутрь.

Ей было о чём думать: какие есть варианты, если они вообще есть; какой план действий можно выстроить.

Сверху донёсся мягкий звук, которого она не смогла сразу распознать. Потом – тишина, и звук повторился: слабый, крадущийся. Наверное, мыши, а то и крысы. Ни те ни другие её не тревожили.

Слепая, она видела в мысленном взоре лишь своего похитителя – и именно потому его облик ужасал, что казался таким обыкновенным. Его разум, выгребная яма невежества и ненависти, кишел убийственными фантазиями; а в своём крайнем нарциссизме он убеждал себя, будто жажда власти – благородная миссия искупления. Его внутреннее зло было ядом, столь едким, что на лице должна была остаться хотя бы тень разложения, – но он был змеёй, способной сойти за искреннего служителя.

Она боялась его – и одновременно испытывала облегчение от того, что он наконец появился. Через неделю после гибели её идентичной сестры-близнеца, Октавии, Офелия верила – необходимо было верить, – что её пощадили ради важной цели. Она не знала, какой именно, и никогда не думала, что от неё может потребоваться убить убийцу – того, кто способен совершить массовое убийство. Но даже приходя в себя после хлороформа, она уже понимала: Эшер Оптайм – причина того, что в аварии погибла не она.

За рулём была она, и хотя виновата была не она – виноват был дальнобойщик с проблемой алкоголя, – за рулём была она. На переднем пассажирском сиденье Октавию наполовину расплющило и обезглавило. За рулём, в трёх футах от неё, Офелия отделалась сломанным указательным пальцем, сорванным ногтем и расцарапанным подбородком. После случившегося у неё, насколько она могла понять, оставалось всего два выхода: либо горе и вина со временем уничтожат её, либо она выберет верить, что её пощадили ради важного дела – и, выполнив его, она будет искуплена и в конце концов заслужит право быть рядом с Октавией в мире за пределами этого.

Они были не просто одинаковыми; они были, как Офелия иногда говорила, сиамскими близнецами, родившимися раздельно. У Офелии был свой круг друзей, у Октавии – свой, были и общие, но ни с кем больше они не были и близко настолько близки, как друг с другом. Они часто договаривали друг за друга фразы. Когда одна рассказывала шутку, другая нередко начинала смеяться ещё до развязки – угадывала её. Иногда они произносили друг другу три слова, полные нежности, – «Моя сестра – я», – когда вдруг одновременно приходили к одному и тому же выводу, переживали одно и то же озарение или замечали что-то, что одинаково восторгало обеих. Различия между ними были. У Октавии сердце было мягче, чем у Офелии; у Офелии ум был быстрее, чем у Октавии. Обе были музыкальны, но абсолютный слух был только у Октавии: она с первого раза раскачала пианино, едва села за клавиши, – и терпеливо учила Офелию, пока ученица не стала играть почти так же хорошо, как учительница. Моя сестра – я. После такой близости утрата, которую Офелия понесла в аварии, казалась ампутацией, навсегда оставившей её неполной.

Теперь она сидела в этом разосвящённом мраке, и внутри у неё горел свет предназначения – он согревал сильнее, чем холодил её Оптайм. Каменные стены молчали, как молчали уже больше полутора веков. Сверху больше не донеслось ни звука, хотя деревянный пол под ногами время от времени усаживался – поскрипывал, щёлкал: доска расширялась от летней жары.

Дверь в нижнее помещение была закрыта. Иначе вонь разложения была бы нестерпимой, а так она лишь нервировала.

Оптайм уверял, что в подвале нет выхода из церкви, но намерение у него было ясное: заставить её сомневаться, не ложь ли это. Он оставил фонарь, чтобы она спустилась к мёртвым и поискала выход – потому что представлял: вид распухших, разлагающихся тел вытянет из неё последнюю надежду и подготовит ко второй смерти, смерти тела.

Она не станет себя этому подвергать. В день аварии, до того как спасатели вскрыли смятую водительскую дверь пневматическим Jaws of Life, она была заперта рядом с искорёженным телом сестры – зрелищем, которое ещё долго преследовало её во снах. Она доверяла себе: когда дело дойдёт до столкновения, она сумеет ответить Оптайму мужеством. Но она не решалась брести среди жертв безумца: любое разложившееся лицо, расцветающее в луче Tac Light, слишком остро напомнило бы ей изуродованные черты сестры и её глаза, остекленевшие от смертного шока.

Сверху раздался новый звук – уже не такой крадущийся, как прежде. Шуршание-трепет сменились гулом крыльев, рассекающих воздух.

Офелия щёлкнула Tac Light и повела лучом по темноте, выискивая птиц. Они сидели на спинке скамьи в двух рядах перед ней: пара ворон. Они наклоняли головы набок, с интересом разглядывая её.

Птицы были достаточно упитанными и, судя по всему, здоровыми – значит, в церкви они не могли застрять надолго. Более того, возможно, они и вовсе не были заперты: находили дорогу внутрь и наружу через дыру в крыше.

Офелия встала и вышла в проход, направив свет к потолку; она ощупывала лучом балки, стойки, прогоны, искала разрыв в стропилах, пролом в крыше. Через пару минут она поняла, что лучше дождаться яркого утреннего света – он покажет, как вороны попадают внутрь, – а сейчас обыскать неф и алтарную часть: вдруг найдётся обломок доски или ржавый гвоздь, который можно будет использовать как оружие.

Вороны следовали за ней куда бы она ни шла: перепрыгивали со скамьи на скамью, потом – на алтарное ограждение. Хотя обычно их порода криклива, эти двое не каркали и не визжали. Их настойчивый интерес к ней, да ещё в сочетании с молчанием, вскоре убедил Офелию: с ними что-то не так, в них есть что-то странное.

17

Луна за окном висела низко и золотилась – скоро, поднимаясь выше, она побледнеет. Кран в раковине ронял каплю примерно раз в минуту; та ударялась о нержавеющую чашу, извлекая едва слышный глухой звук, будто отсчитывала время до какого-то смертного события.

Если Джоанна и была одинока, как настаивала тётя Кэт, то сейчас одиночество рождалось не от отсутствия мужчины в её жизни, а от множества фотографий, которые не отпускали её даже за ужином у кухонного стола. Память о «Шелесте ив» как о зачарованном месте с годами потускнела. И всё же снимки вернули ей такое острое ощущение магии этой земли, что казалось: она не просто забыла эту сторону ранчо, а по какой-то причине сознательно вытеснила её.

Дожёвывая последний кусок лазаньи, которую приготовила на ужин, она услышала, как завёлся автомобильный двигатель и взвыл, словно водитель давил на газ. Уронив вилку, Джоанна вскочила; та с лязгом ударилась о тарелку. Глухой, но всё равно громкий рёв завибрировал в стенах. Она повернулась к источнику звука – и всё же не решилась сделать шаг навстречу тому, что её ждало.

Вся эта недавняя странность началась больше трёх недель назад, когда запертый в гараже Lincoln Continental сам по себе завёлся. Насколько ей было известно, с тех пор машина не сбоила – до сегодняшнего вечера.

Зазвонил настенный телефон. Вздрогнув, Джоанна взглянула на него, уверенная, что это снова та женщина, которая звонила ей до рассвета в этот долгий день. Пусть звонит. После четырёх гудков включится голосовая почта.

Но не включилась. Телефон продолжал звонить – звонить, звонить, – а в гараже ритмично рычал двигатель, словно некая сила, неподвластная её пониманию, намеревалась выдавить из неё ответ.

Она подошла к телефону. На дисплее не высветилось ни номера, ни имени.

Джоанна смотрела на трубку, и пронзительный звон требовал внимания; тем временем рёв в гараже усиливался, пока в воображении не вспыхнул безумный, но пугающе убедительный сверхъестественный сценарий: откажет стояночный тормоз, коробка сама перескочит из «паркинга» в «драйв», дом содрогнётся, когда одержимая демоном машина проломит стену гаража и ворвётся на кухню – раздавит её насмерть о холодильник.

Она сорвала трубку с рычага – и звон умолк. В гараже Lincoln перестал газовать и перешёл на холостой ход. Как и прежде, заговорил смутно знакомый, но неузнаваемый женский голос – без эмоций, в пугающе спокойной манере, совершенно не соответствующей словам.

– Джоджо, меня закручивает в Бедлам. Большое тёмное небо. Ужасное большое тёмное небо. Только ты можешь мне помочь.

– Кто это? – потребовала Джоанна.

– Ну же. Быстрее. Пожалуйста.

Джоанна повесила трубку и отвернулась от телефона – и тот тут же снова зазвонил. Когда она шагнула в соседнюю прачечную, двигатель опять взвыл, и она поняла: теперь это был Aviator, а не Continental.

Она сняла электронный ключ с перфорированной панели и распахнула дверь. Из гаража клубами хлынули выхлопные газы. Фары огромного внедорожника полыхали. Машина чуть покачивалась на шинах, как сдерживаемый бык, рвущийся в атаку.

Хотя этот всплеск чертовщины и тревожил её, до сих пор она не чувствовала опасности – до этой минуты. Джоанна замерла на пороге. Отступить было бы вовсе не стыдно.

Ей нечего было доказывать.

Или всё же есть?

Если её забывчивость была не просто тем, чем обычно бывает забывчивость, – если это было не время, стирающее детали, – если она старательно выстирала цвет из всех воспоминаний о «Шелесте ив» и развесила поблекшие картинки где-то в самой дальней глубине сознания, – значит, среди них могла ждать своего часа тревожная правда, из-за которой она и затеяла эту усердную стирку прошлого.

Она включила верхний свет в гараже, пересекла порог и обошла Continental, направляясь к левому борту Aviator. Когда она открыла дверцу, двигатель внедорожника перестал раскручиваться и снова перешёл на холостой ход.

Почувствовав чьё-то присутствие, Джоанна оглядела гараж.

– Кто здесь? Что вам нужно?

Но никто не ответил; никто не показался.

Она села на водительское место, захлопнула дверь и посмотрела на карту на экране бортового компьютера. Там светился оранжевый квадрат со словом «СТАРТ». Как и несколько недель назад, когда это случилось впервые, женский голос навигации велел ей соблюдать все правила дорожного движения и следовать указаниям к месту назначения – хотя Джоанна не нажимала «СТАРТ».

В тот прошлый раз, в растерянности и возбуждении, она не подумала прочитать адрес, который был введён в Continental – адрес, который она никогда не программировала и который, казалось, выбрала сама машина. Теперь она увидела именно то, что ожидала: номер на окружной дороге в Монтане, адрес, который она так и не смыла из памяти, – то самое место, где частный проезд к «Шелесту ив» отходит от общественной асфальтовой дороги.

– Кто вы? – спросила она так, словно человек, управлявший навигационной системой внедорожника издалека, должен был её слышать.

Ответа не последовало.

18

В каждой комнате горела не больше чем одна лампа. Если у неё был трёхрежимный выключатель, Уайатт ставил самый слабый свет. В противном случае он набрасывал на абажур полотенце.

Он открыл банку деликатесного чили – на филе-миньоне, густого и острого, – которую нашёл в кладовой. Разогрел в духовке и вычерпывал ложкой прямо из ёмкости, обходя дом. Потом съел консервированные персики, а когда они закончились, снова и снова бродил по комнатам и коридорам, попивая кофе.

Он не искал ничего конкретного – просто прислушивался к дому, привыкал к нему. Настоящая работа начнётся утром.

При таком приглушённом освещении он видел и интерьер, и кое-что из ночи за большими окнами. Залей он весь дом светом – и почувствовал бы себя слепым перед любой угрозой снаружи. Хотя он не верил, что опасность нависла немедленно, суровый опыт научил его действовать так, словно она есть всегда.

К тому же его слегка пробирало – не столько из-за дома, сколько из-за земли вокруг. При всей зелёной, сочной роскоши этих тысяч акров он вряд ли чувствовал бы себя более оторванным от мира, окажись он вдруг перенесённым в бесплодный кратер на Луне.

Уайатт Райдер, тридцати девяти лет, восемнадцать из которых он был частным детективом, родился и вырос в городе. Мошенники – вроде его вороватых родителей – предпочитали жить в мегаполисах не только потому, что там больше рыбы, которую можно подсечь на крючок, но и потому, что миллионы образованных горожан заглатывали наживку быстрее, чем провинциальные жертвы. Расхожее представление о том, будто жители больших городов поголовно искушённые и битые, опровергалось бесчисленными исследованиями: в городах более высокий процент людей, чем в сельской местности, страдает не только депрессией и психозами, но и живёт с подспудной, тлеющей паранойей, из-за которой легче верит в теории заговора. В выражении «обезумевшая толпа» была доля правды. Умелые аферисты быстро научались пользоваться этой паранойей «мы против них»: они выставляли себя врагами того заговора или той части общества, которую их несчастные жертвы в данный момент больше всего боялись и ненавидели, и ловко завоёвывали доверие тех, кого собирались обчистить.

Поэтому частному детективу, которому нужно зарабатывать на жизнь, но который при этом хочет валить мошенников и прохиндеев, куда труднее оплачивать счета и получать удовлетворение от работы, если он откроет контору в Мейберри, а не в Манхэттене. В случае Уайатта его Манхэттеном был Сиэтл, хотя дела нередко уводили его далеко от «Изумрудного города».

Ему хотелось никогда не забираться дальше от стеклянно-стальных башен и шумных бетонных проспектов, кишащих людьми, чем ранчо «Шелест ив». Раньше, после того как Вэнс Поттер уехал и звук его пикапа окончательно растаял, тишина этой кажущейся бесконечной земли – по опыту Уайатта – была настолько неестественной, что к нему подкралось ощущение чего-то странного, сродни тому, которое Поттер описывал как свою порой возникающую реакцию на это место. Уайатт был наименее суеверным из людей – не настолько впечатлительным, чтобы слова Поттера могли его расшатать. И всё же, стоя в красном закате, на исходе света, он почувствовал, что за ним наблюдают. Более того, это ощущение было таким сильным, что, оглядывая двор и ближайшие к нему ивы, он вдруг подпал под нелепую уверенность: тот, кто смотрит на него, не прячется вдалеке с биноклем, а находится совсем рядом – в нескольких ярдах, а может, и на расстоянии вытянутой руки, реальный, но каким-то образом невидимый.

Тревожило его скорее то, что воображение разгулялось, чем то, что могло таиться там, в гаснущих сумерках, – и он вернулся в дом. В знак презрения к беспочвенным страхам он не запер парадную дверь. Позже, уже после наступления ночи, когда он ел, обходя жилище, он, проходя мимо, задвинул засов – без всяких демонстраций, почти не отдавая себе в этом отчёта.

Он всё ещё бродил по комнатам, разглядывал их, согретый второй кружкой кофе, когда присутствие, которое он ощущал раньше, обнаружило себя – правда, в форме, совершенно для него непостижимой.

19

Как сказано в историческом манифесте Эшера Оптайма, заброшенная Зиппора служит свидетельством преходящей природы человечества, подтверждением истины о том, что гибель вида прописана в его генах. Это не город-призрак, как хотелось бы романтикам. Это руины – всё, что осталось от надежд самовлюблённых мужчин и женщин, которые умерли и исчезли так, словно их никогда не было. Разваливающийся городок не может быть обиталищем призраков, потому что здесь нет ни привидений, ни духов, которые пережили бы тех, кто жил и умер здесь.

Каждый вечер, прежде чем лечь спать в полночь, Эшер проходит по улице, где – когда есть луна, как сейчас, – тончайшая пыль под ногами серебрится в лунном сиянии, и это вполне подходит дороге, ведущей его к великой судьбе. В этом тусклом отражении солнца – звезды-покровительницы Земли, что пылает по другую сторону планеты, – обветшалые здания кажутся единственными призрачными присутствиями: бледными силуэтами, которые художник процарапал в чёрной туши, покрывающей белую глину на листе скрэтчборда.

Эшер останавливается перед церковью, ждёт крика, но не получает награды – крика нет. Он терпелив. Офелию не так-то легко сломать, но в конце концов она сломается.

Хотя ему больше по душе небесная панорама без луны, он откидывает голову и смотрит в бесконечность – и она его завораживает. Вселенная – кладбище. Её суровая истина – в совершенной черноте между мерцающими миллиардами далёких солнц, в темноте пустоты. На фоне моря черноты свет звёзд ничтожен и холоден; он был излучён так давно, что к тому времени, когда его видят на Земле, многие из тех солнц уже сотни тысяч лет как мертвы. Эшер может представить, как это будет прекрасно, когда, спустя бесчисленные тысячелетия после того, как погибнут последний мужчина и последняя женщина, погаснет и последняя звезда. Тогда вселенная станет холодной, без единой искры света, и всё, что останется от творений человечества, будет лежать неподвижно и мёрзло под большим тёмным небом.

Большое тёмное небо.

Иногда, когда он стоит здесь, на единственной улице Зиппоры, подняв взгляд к ночному своду, его охватывает восторг от неизбежного пришествия небытия. Звёзды вдохновляют нигилистов на более высокую цель, чем влюблённых.

20

Ковры навахо, керамика пуэбло, коллекция медных пепельниц в виде ковбойской шляпы, затейливо расписные мексиканские стулья, спальня, целиком обставленная антикварной мебелью из веточного плетения, диваны, укрытые яркими пледами Pendleton: всё это оставалось здесь при двух предыдущих владельцах, а Лиам О’Хара хотел жить среди этих вещей и прибавлять к ним новые. Для городского парня вроде Уайатта Райдера этот декор был несомненно тёплым и красивым – и всё же казался чуждым, почти потусторонним и навязчивым. Хватит, значит хватит.

Лиам О’Хара собирался удвоить площадь дома – с семи тысяч до четырнадцати тысяч квадратных футов – не потому, что нынешних комнат не хватало, чтобы развернуть весь спектр такого декора, а, возможно, потому, что у мультимиллиардеров всё обязательно должно становиться больше. Его увлечённость тем, что он называл стилем «Санта-Фе и настоящий Запад», была такова, что ему требовалась не дополнительная жилая площадь для отдыха в подобном месте, а пространство, чтобы разместить то, что он хотел собирать.

Ну да, человек пахал, построил процветающую компанию, дал работу тысячам, создал для других больше богатства, чем для себя, – значит, заслужил право распоряжаться своими деньгами как хочет. Уайатт завидовал ему не из-за состояния, а из-за семьи, с которой тот всем этим делился. Жена Лиама, Линдси, была красива, умна, тёплая, с отличным чувством юмора; дети, Лора и Тэвис, – живые, но воспитанные, сообразительные, но без наглости.

Сам Уайатт ещё не был женат. Он ещё ни разу не был помолвлен. Чёрт, у него ещё не было отношений с женщиной, которые не заканчивались бы глухими подозрениями, взаимными упрёками и сожалением. Его любовная жизнь была романтична примерно как соревнование по армрестлингу. Он достаточно трезво смотрел на себя, чтобы понимать: проблема в нём – не в женщинах, – но он не знал, как себя починить.

Проходя снова через большую, тускло освещённую гостиную и допивая вторую кружку кофе, он думал уже не о том, зачем приехал в «Шелест ив», а о Сандре Чан, адвокате, которая была его последней спутницей. Он по-настоящему дорожил ею – и всё же потерял. Вернее, сам прогнал, усомнившись в ней без причины и оскорбив недоверием.

Если бы в гостиной не было стены из девятифутовых окон, мысли о Сандре Чан, возможно, настолько отвлекли бы его, что он не заметил бы жутковатого свечения на лужайке перед домом. В этой сельской безбрежности единственным заметным ночным светом обычно бывает либо рукотворный, либо лунный – но ни тот ни другой не объяснял того, что происходило за верандой. Сияние было рассеянным, мягким облаком желтоватого света, которое, казалось, и лениво клубится, и пульсирует, двигаясь туда-сюда в пяти-шести футах над газоном. Уайатт стоял и смотрел на него минуту или дольше, пытаясь понять, что это, но ему нужно было рассмотреть поближе.

Когда он вышел на веранду, августовская ночь оказалась мягкой, даже чуть тёплой для Монтаны. Как и днём, над землёй лежала неподвижность: всякий след ветра был будто заперт в своде дальних гор.

Ступив на траву, он понял, что за явление плавает перед ним, – работа природы, которая выглядела на удивление неестественно. Облако было роем из сотен светлячков – возможно, тысячи и больше; их мягкие брюшки пульсировали, светились изнутри, каждый – крошечная лампочка, но вместе они давали света столько, что при нём можно было бы читать.

Светлячков он видел и раньше – чаще всего в юности, в летние вечера в пригороде. Но тогда насекомых было куда меньше: каждый огонёк обозначал одиночный маяк, идущий по своему маршруту.

Подумай он о светлячках независимо от этого неожиданного зрелища, он, пожалуй, решил бы, что в Монтане их не бывает, и уж точно не допустил бы мысли, что они собираются в такие стаи. Лиам О’Хара, рассказывая о волшебных и пугающих событиях, из-за которых ему с семьёй пришлось прервать первый отпуск на ранчо, об этом не упоминал. Хотя и загадочное, это зрелище было скорее чарующим, чем страшным, и чем дольше Уайатт вглядывался, тем более чудесным оно становилось.

Рисунки пульсирующего света подсказывали, что эти крошечные насекомые выстроены во множество нитей, а не движутся каждый как придётся. Нити сплетали сложные, взаимосвязанные узоры с фантастической точностью, ни малейшего вмешательства одного в другой. Уайатт подумал об извилинах мозга: каждый светлячок – как нейрон, подающий импульс.

Два десятка светлячков могли бы плыть по ночи с такой лёгкой грацией, что были бы бесшумны, как само движение света. Но эти куда большие количества рождали тихое шуршание – словно в полёте они должны шептать какую-то тайну, которая, будь она понятой, отдёрнула бы завесу, скрывающую правду о мире.

Красота явления была такова, что, как зачарованный ребёнок, он протянул к рою правую руку, надеясь, что один из них сядет на палец и позволит рассмотреть себя поближе.

Вместо этого общий узор резко преобразился: стал пульсирующим потоком света, будто комета с хвостом; трижды обвился вокруг него – и засверкал прочь от дома. Как бы безумно это ни звучало, Уайатт был уверен: тройная спираль – приглашение. И он последовал за роем через лужайку к озеру, где луна любовалась своим отражением; момент вдруг обрёл лёгкий диснеевский налёт.

Рой привёл его к причалу, и там комета снова сгустилась облаком над дверью лодочного сарая – дверью высотой с человека, из выветрившегося красного дерева. Когда Уайатт подошёл, светлячки рассеялись, рассыпались в темноту, как гаснущие искры фейерверка в День независимости, – и исчезли так, словно были лишь видением.

Опустив взгляд, он увидел в лунном свете: дверь лодочного сарая приоткрыта. Он был уверен, что, когда подошёл, она была плотно закрыта.

От Лиама О’Хара Уайатт знал историю владения. Двадцать три года ранчо принадлежало Рою и Айви Корнблут – у них Лиам и купил его. Корнблуты держали успешное коневодческое хозяйство. За время их жизни в «Шелесте ив», судя по всему, не произошло ничего из ряда вон выходящего и даже ничего особенно драматичного. До Роя и Айви владельцами были Эмелия и Сэмюэл Чейз. Эмелия утонула в озере Сапфир. Всего через две недели Сэмюэла растерзал и убил медведь.

Хотя те смерти были давно в прошлом, у некоторых покупателей мог бы возникнуть суеверный страх покупать место, где случились две такие трагедии, одна – особенно ужасная. Лиам и Линдси в проклятия не верили. Для них эта история была колоритной, а не проблемной.

Долгая неподвижность дня вдруг уступила ветерку, налетевшему с лесистых гор на севере: он вздрогнул на тёмной воде, исказил отражение луны и взъерошил Уайатту волосы. Под мягкой ладонью ветра дверь лодочного сарая поползла внутрь на скрипучих петлях, открывая не что иное, как тьму, ещё более густую, чем сама ночь.

Эмелия Чейз пришла сюда в последний день своей молодой жизни, спустила на воду ялик – и не вернулась. Тело выбросило на берег. Её дух не обитал здесь двадцать четыре года спустя.

И всё же, пока вода тихо плескалась о сваи под досками причала, Уайатт испытывал странное чувство: дверь открывает не ветер, а кто-то изнутри тянет её на себя, безмолвно приглашая… к чему?

Внутри лодочного сарая что-то тихо стукнуло – и через несколько секунд стукнуло снова. Может, там был пришвартован ялик или небольшая моторная лодка, оставленная на воде; она задевала резиновые отбойники, которые её защищали, пока озеро ритмично поднималось и отступало под корпусом.

Фонарика он не взял. Но внутри, справа от двери, должен быть выключатель. Можно нащупать его и щёлкнуть, не переступая порог.

На долгую секунду собственная нерешительность удивила и встревожила его: у этого страха не было разумной причины. Но интуиция – первичное знание, которое рождается в уме раньше всякого обучения и всякого рассуждения, – уже не раз служила ему верой и правдой; и если прежде она была лишь слабым током, то теперь стала проводом высокого напряжения, настойчиво гудящим где-то на задворках сознания. Светлячки улетели, так что, какова бы ни была причина явления, ответ не прятался в лодочном сарае. Ничего там не требовало расследования в такой поздний час – и утром всё будет на месте.

Возвращаясь к дому, он оглянулся лишь раз. На кухне, сполоснув кружку из-под кофе, он налил в неё холодного пива и плеснул туда рюмку виски.

В 11:10 он ушёл в гостевую спальню, где оставил багаж. Из чемодана он достал Heckler & Koch Combat Competition Mark 23 под патрон .45 ACP. Вставил магазин и положил пистолет на прикроватную тумбочку.

Хотя их переживания были тревожными, Лиаму и его семье не понадобилось оружие, чтобы защититься от угрозы или быть уверенными, что они смогут уехать, когда захотят. Однако, когда события на ранчо приняли странный оборот, скрытая за ними, казалось, злоба в какой-то момент быстро пошла на эскалацию. Задержись они ещё на час-другой – и, возможно, даже пистолет, который Лиам имел право носить, оказался бы недостаточен.

Двустворчатые французские двери вели на террасу с видом на озеро, и в спальне было два окна. Уайатт задёрнул портьеры на всех.

Он собирался перед сном выключить лампы по всему дому, но передумал. Фонарика у него не было. Если ночью случится что-нибудь тревожное, ему не улыбалось пробираться по тёмному дому, нащупывая выключатели.