Текст книги "Бой с тенью (СИ)"
Автор книги: Диана Розанова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)
– Тогда валяй, – киваю в сторону девушки. – Чем быстрее сдохнешь, тем меньше будешь мне мозги ебать.
Егор усмехается, поднимается и уходит к ней. Я смотрю, как он берёт её за руку, как она льнёт к нему, как они исчезают в одной из комнат.
В гостиной всё так же играет музыка, кто-то танцует, кто-то целуется в углу. Мне насрать на всех них.
Я закрываю глаза, и передо мной встаёт другая картина.
Чёртов ливень, который хлещет так, что за два шага ничего не видно.
Мне двенадцать. Я стою в коридоре полицейского участка, прислонившись спиной к холодной стене, и сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони до крови.
За закрытой дверью – Лида. Моя сестра. Её только что привезли. Какую-то женщину, нашедшую её на улице, уже допросили, и теперь та сидит рядом с Лидой, держит её за руку, говорит что-то тихим, спокойным голосом.
Отец приехал раньше меня, но его уже нет – уехал «решать вопросы», как он сказал. Оставил меня одного. Сказал: «Будь мужиком, пригляди за сестрой». Будто я знаю, как это.
Мне двенадцать. Я не умею быть мужиком.
Дверь открывается. Из кабинета выходит женщина – невысокая, светловолосая.
– Ты её брат? – спрашивает она. Голос тихий, хрипловатый, будто она сама плакала.
Я киваю. Горло сжато, я не могу говорить. Внутри всё клокочет, но наружу вырывается только этот дурацкий кивок.
Она садится рядом. На пластиковый стул, который скрипит под её весом. Кладёт ладонь на моё плечо. Тёплую. Шершавую.
Я вздрагиваю от прикосновения – не привык, чтобы ко мне так обращались. Обычно люди обходят меня стороной. Даже в двенадцать я выгляжу так, что лучше не приближаться.
– С ней всё в порядке, – пыталась она улыбнуться. – Сейчас взрослые во всём разберутся, ты не переживай так. Она… в порядке.
Лида не в порядке. Лида, наверное, никогда уже не будет в порядке.
Она смотрела в потолок и казалось, не видела ничего.
Я знаю, что с ней сделали. Мне никто не говорил – ни слова.
Взрослые решили, что я слишком маленький, что мне не нужно знать таких подробностей, что я должен оставаться ребёнком. Но я не ребёнок. Не после сегодняшней ночи. Я смотрел на Лиду, на её разбитое лицо, на её пустые глаза, и в моей голове сами собой складывались картинки. Жестокие, грязные, от которых хотелось вырвать себе мозги, но они всё равно складывались.
Трое. Или четверо. Я не знаю. Но они делали это с ней долго. Потом бросили на улице, как мусор. Думали, что она умрёт. Или что ей будет всё равно. Им было насрать.
А она выжила. Потому что эта женщина не прошла мимо.
– Ты ел? Ваш папа сейчас занят, но это не значит, что ты должен голодать. Сейчас приедет мой муж с дочерью. Они привезут вам поесть.
А потом она делает то, чего никто никогда не делал.
Она притягивает меня к себе и обнимает.
Я застываю. Тело становится деревянным, руки повисают вдоль туловища, как плети. Я не знаю, что делать. Меня никто никогда не обнимал. Отец – нет, он считает, что объятия делают мужчину слабым. Мать… мать ушла, когда мне было семь, и я плохо помню её руки.
– Всё будет хорошо, – шепчет она мне в макушку. – Ты увидишь. Всё наладится.
Я не верю ей. Но я не отстраняюсь.
А потом дверь открывается, и в коридор входит мужчина – высокий, усталый, с авоськой в руке. А за ним – она.
Рина.
Я смотрю на неё. Она стряхивает капли с куртки, поправляет мокрые волосы. И снова встречается со мной взглядом.
– Мы привезли суп, – говорит она. – Мама сказала, что вы, наверное, голодные.
Она протягивает мне пакет. Её пальцы – тонкие, розовые от холода – сжимают пластиковый пакет, в котором что-то гремит.
Я беру.
– Спасибо, – говорю я. Горло саднит.
Она кивает. И улыбается.
Чуть-чуть. Только уголками губ.
Этот день запомнился мне и болью, и её семьёй.
Но для моей сестры были только одни отголоски в памяти. Ровно через год она специально дождалась, когда отец уедет в командировку, когда я останусь ночевать у Егора.
В те времена мы долгое время не оставляли её одну. Как бы она ни пыталась улыбаться нам через силу, мы прекрасно видели, как противно ей от всего. Она не могла относиться спокойно к объятиям, прикосновениям и в целом стоять одной в мужской компании.
Отец нанял ей лучших психологов. Они приходили, говорили с ней, что-то записывали в блокноты, кивали, сочувствовали. А потом уходили, и Лида снова смотрела в стену.
Однажды, когда мне было тринадцать, я зашёл к ней в комнату без стука – думал, она спит. А она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно. На её щеках блестели слёзы.
И знаете, что она мне сказала? Что чувствует себя грязной.
Как она вообще могла такое говорить или даже думать? Она ни в чём не виновата! Она стала жертвой! Жертва не может быть виновной в том, что с ней сделали.
Нельзя обвинить её в том, что она вышла из дома слишком поздно или оделась как-то не так по мнению сосунков. Нельзя принимать некую нервозность за застенчивость. И нельзя принимать «нет» за «да».
Я сидел рядом, сжимал кулаки и ненавидел весь мир. Ненавидел тех ублюдков, ненавидел отца, который не уберёг, ненавидел себя, потому что не мог помочь.
Лида не стала прежней.
Она носила длинные рукава даже летом. Спала с включённым светом. Плакала, когда кто-то прикасался к ней внезапно.
А потом – тот день. Перекрёсток. Красный свет. И шаг вперёд.
Она хотела умереть. Она выбрала смерть. И если бы не Рина – если бы не эта девчонка, которая бросилась под машину – Лида была бы мертва.
Я не могу забыть этого. Никогда.
И когда я вижу Рину – ту, которая спасла мою сестру, ту чья мать нашла Лиду в луже крови – я не знаю, что чувствовать. Благодарность? Долг? Желание? Всё сразу. И ничего.
Она – единственная, кто связан с тем днём, когда Лида выжила.
* * *
Ирония жизни? Человек, который спас жизнь моей сестре дважды, сейчас целится прямо в неё.
– Ты не выстрелишь, – говорит она. И её голос так спокоен, будто не ствол у виска, а так будто мы ведём пустой разговор.
Знала бы она, как сильно мне хочется доказать, что она ошибается.
Нажать на курок – и всё. Тишина. Никаких больше игр, никакой одержимости, никакой этой дурацкой, выматывающей тяги, от которой я не могу ни есть, ни спать, ни трахать других.
Один выстрел – и свобода.
Её свобода. Моя – хрен там.
Моя одержимость ею не должна была начинаться. Все эти годы я ведь даже не думал о ней, но стоило с ней столкнуться, как понеслось.
Она даже не узнала меня. Прошла мимо. Но меня словно током ударило.
Я тогда ещё попытался убедить себя: показалось. Просто похожа. Но нет. Я проверил. Фамилия, родители, дата рождения.
По сути, для меня это не должно было что-то значить, но значило.
Вначале я просто приглядывал за ней. Она ведь спасла мою сестру, что фактически значит и меня самого.
Поэтому я принял решение, что буду просто приглядывать за ней? Именно так.
Сказать легко – сделать сложнее.
Сначала я просто смотрел. Издалека. В коридорах, на парах. Она не замечала. Отводила глаза, если оказывался рядом.
Я попытался забыть. Переключиться на других девок – тех, кто сам падал на колени, тех, кому нужен был только мой член и мой кошелёк. Не помогало. Я трахал их, а видел её. Закрывал глаза – и передо мной была она.
Проходило время, и я не нашёл ничего лучше, чем продвинуться в своей слежке за ней. Попросил Лиду взять её к себе на работу, писал ей с незнакомых номеров, сделал дубликат ключей от её квартиры.
С того дня я потерял контроль.
Похищения, угрозы, татуировка, чёртов подвал – я перестал себя контролировать. И чем больше я её мучил, тем сильнее она въедалась в мою башку.
– Откуда такая уверенность, милая?
– А в чём тогда веселье? Ты избавишься от меня… и всё? То есть ты всё это делал для того, чтобы меня прикончить? Ты мог трахнуть меня ещё с первого дня, но решил, что этого не произойдёт, пока я не захочу, а теперь, не получив и этого, решил меня убить?
– Ты думаешь, я не получу? – как бы ни были хороши её провокации и поведение овечки, это не заставит меня убрать пистолет. – Я всегда получаю то, что хочу.
– Тогда почему ты всё ещё с пушкой, а не во мне? – её голос хриплый. Она сама подаётся вперёд, на ствол, и я отдёргиваю руку, потому что, сука, не хочу причинять ей боль.
Не так.
Она со своими приколами, это даже возбуждает.
Но если честно, меня другое сбило с ног.
Тот день, когда она проснулась после татуировки.
Я ждал взрыва. Я ждал, что при следующей встрече она оставит меня без яиц.
Я хотел увидеть её злой, живой, бешеной.
Она пришла на пары как ни в чём не бывало. Сидела на своём месте, писала конспект, иногда поправляла выбившуюся прядь. А затем на все мои действия написала, что скучает по мне.
Я ждал чего угодно. «Урод», «псих», «я тебя убью». А она – «скучала». Я тогда перечитал это сообщение раз десять, пытаясь найти подвох.
А её слова о том, что она хочет видеть мои глаза?
Я тогда не придал значения. Думал, обычное женское любопытство. Но сейчас, глядя на неё, понимаю: она не просто хотела увидеть моё лицо. Она хотела понять, смогу ли я стать для неё не врагом. Смогу ли быть просто человеком. Или хотя бы её человеком.
А потом я включил камеру в её спальне.
И увидел.
Она лежала на кровати, в темноте, перед выключенным телевизором. Я смотрел через объектив, который сам установил, и сначала не понял, что происходит. Она просто лежала, смотрела в потолок, потом медленно провела рукой по животу, по груди. Я замер.
Она знала. Она знала про камеру. Я никогда не скрывал, что наблюдаю, но в тот вечер она вдруг… начала играть. Посмотрела прямо в объектив и улыбнулась. Своей дьявольской улыбкой.
И начала трогать себя.
Медленно, специально, глядя на камеру, как будто знала, что я смотрю. Её пальцы скользили между ног, она выгибалась, стонала тихо, но так, что я слышал каждый всхлип через динамики.
Уже тогда были мысли, что она играет со мной.
И этот поцелуй с Егором, и угрозы Лиде, и побег в лесной дом – всё это было частью её игры. А я, чёртов псих, который считал себя охотником, оказался загнан в угол собственной добычей.
Моё почтение, милая, я удивлён.
И я вдруг понимаю одну простую, страшную вещь.
Я не могу в неё выстрелить.
Звучит пафосно, да? Для мудака вроде меня – вообще несусветная херня. Но это правда. Она въелась в меня. Под кожу, в мозг, в член, в самое дно, куда я никого не пускал.
Она могла бы сдать меня ментам. Могла бы рассказать Лиде, кто на самом деле её преследует. Могла бы уехать, сменить документы, исчезнуть. Но она не сделала ни хера. Она осталась. И стала играть в мою же игру.
Эта сука делает мне мозг, и мне это нравится.
Вначале, смотря на неё, я думал, что хочу покорную куклу, которая будет молчать и раздвигать ноги по первому требованию. И Рина подходила под эти стандарты… Точнее, я сам ввёл эти стандарты, когда увидел её. Я не думал, что она способна на что-то.
Как же я ошибся.
Я привык к ясности. Хочу – беру. Не нравится – уничтожаю. Всё просто. А с ней – нет. С ней я хочу и не беру, потому что боюсь сломать. Я злюсь и не уничтожаю, потому что без неё мне будет пусто.
Я, который всю жизнь плевал на чувства, вдруг начал их ощущать. И это бесит похлеще любой её провокации.
Я хочу её трахать так, чтобы она кричала, и в то же время хочу просто лежать рядом и слушать, как она дышит. Я хочу контролировать каждый её шаг и одновременно готов позволить ей вести, если она пообещает не уходить. Я ненавижу её за то, что она сделала с моим привычным миром, и молюсь, чтобы она не остановилась.
Это похоже на ломку.
Мне нравится, что она отвечает мне.
Но мне не нравится моё новое чувство. И я хочу контролировать его и дальше. Она не может быть той, кто заставит меня остановиться.
Даже несмотря на то, что я не хочу выстрелить… Кто сказал, что я всё-таки это не сделаю?
Я взвожу – щелчок, от которого нормальные люди бледнеют. Закрываю глаза на секунду.
Она решила угрожать мне моей семьёй.
Забывая, кто я есть.
Глава 34
Он колеблется. Я вижу это по его глазам.
Его пальцы на рукояти пистолета напрягаются.
– Не испытывай моё терпение, Рина.
– А я и не испытываю. – Я медленно поднимаю руку и кладу её поверх его ладони, сжимающей оружие. – Я просто хочу кое-что проверить.
Он хмурится, не понимая. Секунда его замешательства – всё, что мне нужно.
Я резко надавливаю на его палец, лежащий на спусковом крючке, заставляя его самого нажать. Неожиданность – мой единственный козырь. Он на долю мгновения ослабляет хватку, инстинктивно перехватывая пистолет удобнее, но это движение играет мне на руку.
Я вырываю оружие.
Мои пальцы скользят по его ладони, перехватывают холодную сталь, и прежде чем он успевает среагировать, пистолет уже в моей руке. Дуло смотрит в пол, но я тут же вскидываю его.
К собственному виску.
Холодный металл врезается в кожу там, где ещё минуту назад дуло касалось виска. Тяжесть оружия в моей руке – непривычная, пугающая. И в то же время дающая странную, пьянящую власть.
Он не двигается.
Когда оружие было у него, он мог понимать чего ждать, но когда оружие у совсем другого человека…
Я вижу, как расширяются его зрачки, как на скулах играют желваки. Он смотрит на пистолет, прижатый к моей голове, потом на мои глаза.
Медленно поднимает руки – не в жесте капитуляции, а скорее в изумлении. Как будто перед ним внезапно распахнулась дверь в комнату, полную монстров и один из этих монстров – я.
Он давно потерял контроль, как бы ни пытался его вернуть.
– Опусти оружие, Рина. Не сходи с ума.
– Хмм, – Мои пальцы на рукояти пистолета дрожат, но я сжимаю их сильнее, заставляя себя успокоиться. – А что, если я наконец-то начала мыслить ясно?
Я делаю шаг вперёд. Он замирает, не опуская рук. Его глаза следят за каждым моим движением.
– Опусти оружие, Рина, – говорит он тихо, почти умоляюще. – Пожалуйста.
«Пожалуйста». Снова это слово. Игнат Гордеев, который никогда ни о чём не просил, только требовал, сейчас стоит передо мной с поднятыми руками и просит.
Просит меня.
У меня внутри всё переворачивается от этого звука.
– Но я не хочу.
– Что значит «не хочешь»? – его голос становится ниже.
– А то и значит, – отвечаю я, чувствуя, как металл дула нагревается от тепла моей кожи. – Я не хочу опускать оружие. Мне нравится, как ты на меня смотришь. Как будто боишься потерять.
– Я не боюсь.
– Можешь думать так дальше. Я хочу, чтобы ты знал: я не боюсь нажать на курок. В отличие от тебя.
– Ты думаешь, я не смог бы?
– А ты нажал бы? – я смотрю ему прямо в глаза. – Ты мог. Но не нажал. Потому что я нужна тебе живой. А мне ты не нужен. И это то, что ты не можешь контролировать.
– Ты ошибаешься, – говорит он тихо. – Я могу контролировать всё. Включая тебя.
– Тогда докажи.
Я делаю шаг назад. Он делает шаг вперёд. Его руки всё ещё подняты, но в глазах – предупреждение.
– Ты блефуешь, – произносит он, и в голосе проскальзывает неуверенность. Первая трещина в его броне.
– А ты уверен?
Мой палец ложится на спусковой крючок. Металл пружины поддаётся – маленький, почти невесомый ход. Я чувствую, как внутри всё замирает. Время растягивается, превращая секунду в вечность.
– Рина, нет! – его голос срывается на хрип, которого я никогда не слышала.
Но поздно.
Я нажимаю на курок.
Сухой, резкий щелчок разрывает тишину подвала, как удар хлыста по голой спине. Звук отскакивает от бетонных стен, множится, возвращается эхом будто насмехаясь.
Ничего.
Мой палец всё ещё на спусковом крючке. Пистолет дрожит в моей руке крупной, неконтролируемой дрожью. Я смотрю на него – на бесполезный кусок металла, который должен был разнести мне череп, но вместо этого издал жалкий, пустой звук.
В голове – звонкая, пугающая пустота.
Я медленно поднимаю глаза на Игната.
Он не двигается. Стоит, как статуя и смотрит на меня. И минутная капитуляция и беспокойство сменяются удовольствием.
– Ты… – выдыхаю я. – Ты знал, что он не заряжен?
Он медленно опускает руки. Уголок его губ дёргается вверх – эта чёртова, самодовольная, бесячая полуулыбка.
– Конечно, знал.
– Ты… – я не нахожу слов. В голове – пустота и звон.
– Ты думала, я приду к тебе с заряженным пистолетом? – он делает шаг вперёд. Я не отступаю – не могу. Ноги приросли к бетонному полу.
Я смотрю на пистолет в своей руке. На бесполезный кусок металла. На курок, который я нажала.
– Зачем? – шепчу я. – Зачем ты принёс его, если знал, что он пустой?
– А затем, чтобы ты нажала.
И в этот момент до меня доходит.
Вся эта сцена – от момента, когда я вырвала у него пистолет, до щелчка курка была расписана им заранее. Он знал, что я сделаю это. Знал, что направлю оружие на себя. Знал, что нажму на спуск.
Он просто стоял и смотрел, как я танцую под его дудку.
– Ты… – голос предательски дрожит, но я сжимаю зубы. Не доставлю ему удовольствия видеть мою слабость.
– Мы играем друг с другом, Рина. – Он делает ещё шаг. – Ты хотела проверить, испугаюсь ли я. Я же проверил, насколько далеко ты готова зайти ради иллюзии власти.
– Я…
– А ты думала…? – он усмехается, и в этой усмешке – столько презрения, что меня пробирает дрожь. – Ты нажала на курок пустого пистолета, который я тебе сам подсунул. Ты сделала ровно то, чего я от тебя ожидал.
Не совсем.
Он хотел меня напугать. Как всех остальных.
Он ждал, что я испугаюсь.
Что выроню пистолет. Что разревусь. Что упаду на колени и поползу к нему с мольбой в глазах: «Пожалуйста, не убивай меня, я сделаю всё, что скажешь».
Как все.
И теперь он стоит передо мной с этим своим довольным, самодовольным лицом, потому что пистолет оказался пустым. Потому что он не дурак – не стал давать мне настоящий. Потому что он хотел поиграть в бога.
Однако! Да, я промахнулась и попала на его удочку. В отличие от него, пистолет – единственная вещь, которую он просчитал.
– Я чуть не кончил, глядя, как ты нажимаешь на курок, – шепчет он. – Потому что ты – самая грязная, самая больная сука, которую я когда-либо видел. И мне это, блядь, нравится.
Он опускает руку к своему ремню.
Пальцы уже расстёгивают пряжку. Металлический щелчок разносится по подвалу, как выстрел. Я смотрю, не в силах отвести взгляд. Он расстёгивает пуговицу на джинсах. Медленно. Нарочито медленно. Тянет молнию ширинки вниз – звук зубцов, расходящихся в тишине, звучит как приговор.
Он достаёт член.
Твёрдый. Пульсирующий. Головка блестит в тусклом свете подвала. Он не спешит. Даёт мне рассмотреть. Даёт мне понять, что сейчас произойдёт.
А затем он сжимает пальцы на моём затылке и резко толкает вниз. Мои колени ударяются о бетон – боль простреливает от чашечек до позвоночника. Я оказываюсь на уровне его паха. Его член – прямо перед моим лицом.
– Вот так, – говорит он сверху. – На коленях. Где ты и должна быть.
Я поднимаю глаза. Смотрю на него снизу вверх. Он возвышается надо мной, как чёртов монумент собственному эго. В его взгляде – торжество. Он думает, что сломал меня. Что сейчас я раскрою рот и возьму его член, как послушная шлюха.
– А теперь открой рот, – приказывает он. – И не вздумай кусаться.
Я не двигаюсь. Сжимаю губы ещё сильнее. Смотрю на него с вызовом.
– Ты слышала меня, Рина.
– Слышала, – отвечаю я спокойно. – И что?
– Открой рот.
– Нет.
– Ты хочешь, чтобы я заставил тебя силой?
– Ты уже заставляешь, – я киваю на свою позу. – Разве нет?
Он усмехается. Медленно, очень медленно проводит головкой члена по моим сжатым губам – от уголка до уголка, размазывая смазку. Я чувствую его вкус – солёный, терпкий, мужской. Мои трусики становятся ещё мокрыми, но я не показываю этого.
– Твои губы такие мягкие, – говорит он. – Даже когда сжаты. Интересно, они соскучились по мне, по моему члену внутри?
– Не узнаешь, если я не открою.
– Откроешь. Ты не умеешь долго терпеть.
Я усмехаюсь на его слова.
Тогда он берёт свой член в руку и бьёт им меня по губам. Не сильно. Почти нежно. Головка скользит по сжатой линии рта – от уголка до уголка, размазывая смазку. Я чувствую его вкус. Мои трусики промокли насквозь. Я хочу взять его. Сжать губами, впустить внутрь, почувствовать, как он заполнит меня.
Но я не открываю рот.
– Упрямая сука, – выдыхает он. – Ты же хочешь этого. Я вижу.
Да. Хочу. Хочу взять его. Сжать губами, впустить внутрь, почувствовать, как он заполнит меня до горла. Но я не открываю рот. Не сейчас.
Мне не нравится тот факт, что он может получить что-то только заставив.
Я хочу показать, что именно я – та, кто решает, дать ему удовольствие или нет. Не он.
Он вздыхает, а потом его левая рука ложится на мою правую щёку. Широкой, горячей ладонью. Пальцы касаются скулы, виска, края глаза.
И он гладит меня.
Медленно. Большим пальцем проводит по скуле вниз, к углу губ. Потом обратно. Очерчивает линию челюсти, касается мочки уха.
Он ждёт. И он ждёт, когда я сама открою рот.
Потому что иначе ему не нужно.
Потому что если он заставит – это будет победа, но не та. Он хочет, чтобы я сама захотела. Ему нужна не моя покорность. Ему нужно, чтобы я хотела его. По-настоящему.
И в этот момент до меня доходит.
Он зависим от меня.
Не я – от него. Он. Потому что если бы я сейчас встала и ушла – он бы не остановил меня. Точнее, возможно ещё бы и вырубил, но это его максимум.
Он бы сдох от желания, но не тронул. Потому что ему нужно, чтобы это был мой выбор. Каждый раз. Каждое прикосновение.
Я медленно провожу языком по своим губам. Он следит за движением. Я вижу, как его член дёргается. Как его пальцы на моём затылке сжимаются сильнее – он хочет толкнуть, засунуть член мне в рот, но почему-то не делает.
– Хочешь? – спрашиваю я.
Он кивает. Один раз. Резко. Как будто не может заставить себя произнести слово.
– Тогда попроси.
– Что?
– Попроси меня. Скажи: «Рина, возьми мой член в рот, пожалуйста». Три слова. Ты умеешь их говорить. Ты уже говорил «пожалуйста» сегодня.
Его челюсть сжимается.
– Рина, – выдавливает он.
Я жмурюсь.
– Не так. Полностью. Как я сказала.
Он закрывает глаза.
Что-то он часто делает такое за короткий промежуток времени.
– Рина, – говорит он медленно, чеканя каждое слово. – Возьми мой член в рот. Пожалуйста.
Я медленно провожу языком по нижней губе. Потом по верхней. Он следит за движением, не дыша.
– Вот видишь? Ты можешь быть хорошим мальчиком, – шепчу я.
А затем я всё-таки решаю дать и ему, и себе то, чего хочу уже давно. Провожу языком по головке – только кончиком, едва касаясь. Он вздрагивает.
А затем неглубоко. Только головку. Сосу, втягиваю щёки, провожу языком, собирая смазку.
– Глубже, – хрипит он.
Я не слушаюсь. Беру ровно столько, сколько хочу. Играю с ним. Дразню. То беру глубже, то отстраняюсь, облизываю ствол, провожу языком по венам. Он дрожит, его бёдра подрагивают, но он не двигается. Не толкает. Позволяет мне вести.
Я медленно вынимаю член изо рта. Провожу губами по стволу – от основания до головки.
– Ты такой чувствительный, – шепчу я, глядя на него снизу вверх. – Кто бы мог подумать, что Игнат Гордеев, который всех заставляет стоять на коленях, сам сейчас дрожит от того, что какая-то девчонка играет с его членом.
Он ничего не говорит. Только тяжело дышит.
Я снова беру его в рот. На этот раз глубже – до середины. Останавливаюсь. Сосу. Языком массирую нижнюю сторону ствола, провожу по вздувшимся венам. Его бёдра подрагивают, я чувствую, как напряглись мышцы его живота.
– Рина, – хрипит он. – Пожалуйста.
– Что «пожалуйста»?
– Глубже.
Я делаю вид, что не слышу. Беру его член в руку, сжимаю у основания, а ртом работаю только с головкой – облизываю, втягиваю, посасываю, провожу языком.
Снова беру глубже. До упора. Чувствую, как головка касается горла, как меня подташнивает, но я расслабляю мышцы, впуская его. Мои глаза слезятся, слюна смешивается с его смазкой, стекает по подбородку, капает на грудь.
Как же мне это нравится!
Я начинаю двигаться. Медленно, ритмично, глубоко.
Но внезапно он меня останавливает.
Его руки, которые всё это время лежали на моём затылке – напряжённые, но послушные, – вдруг сжимаются. Не толкают, а мягко, но настойчиво отстраняют меня.
– Как бы я ни хотел сейчас кончить, милая, но ты мне задолжала, да и я, если кончу, то только в тебя.
Что? Что он имел в виду? Почему остановился? Я же делала всё правильно.
– Помнишь, – говорит он почти ласково, – мою прошлую теорию? Что порка тебя заводит?
– Я помню, – шепчу.
– Тогда проверим.
Он отходит на шаг, оглядывается.
Я всё ещё на коленях. Бетон холодит ноги, но внутри – огонь. Он смотрит на стул в углу. На старый диван. На ремень, который бросил минуту назад. Я не знаю, что он выберет.
Но его внимание останавливается на массивном деревянном столе в углу.
Я и забыла, что он здесь. Старый, крепкий, на толстых ножках. Столешница – на уровне моих бёдер.
Идеально…
– Вставай, – говорит он.
Поднимаюсь. Ноги дрожат, но я держусь. Он берёт меня за руку и ведёт.
– Наклонись, – командует он. – Ложись грудью на столешницу.
Я повинуюсь. Холодное дерево касается груди, живота. Вытягиваю руки вперёд, обхватываю дальний край стола. Платье задирается само собой, открывая ягодицы. Вокруг тихо, только моё дыхание и его шаги.
Он явно берёт ремень в руки, затем подходит ко мне, и его рука ложится на мою поясницу, прижимая меня к столешнице – чтобы не ёрзала.
– Считай, – говорит он.
Первый удар обрушивается на мои ягодицы, и мир взрывается огнём. Ремень хлещет по правой стороне – там, где кожа ещё нежная. Вскрикиваю от неожиданности, от того, как боль вспыхивает и тут же отдаётся где-то глубоко внутри.
– Один, – выдыхаю я, и слёзы уже наворачиваются на глаза.
Он бьёт сильнее, будто проверяя, сколько я выдержу. Кожа горит, и я чувствую, как на ней вздуваются полосы.
– Два.
Я стону, сжимаю зубы, впиваюсь ногтями в дерево столешницы.
– Три.
Снова по правой, по тому же месту. Боль накладывается на боль, становится острее. Я уже не сдерживаю крик.
– Умница, – его голос вибрирует от удовольствия. – Ты так красиво стонешь, милая. Как будто тебе это нравится. Признайся.
– Нет, – выдыхаю я, но даже я слышу, как неправдоподобно это звучит.
Он не торопится. Между ударами – паузы, в которые я слышу только своё дыхание и его. Он ждёт, когда я успокоюсь, когда перестану дрожать, и только потом наносит следующий удар.
– Пять, – выдыхаю я, когда удар приходится в самый центр правой ягодицы. Кожа уже горит, и новый удар только раздувает огонь.
– Громче, – говорит он.
Я чувствую, как между ног становится влажно. Моё тело предаёт меня. Боль от ремня почему-то заставляет мышцы сжиматься, пульсировать, хотеть. Я ненавижу себя за это.
Девятый – по нижней части спины, прямо по татуировке, которую он мне оставил. «0101». Боль вспышкой разливается по позвоночнику, и я кричу его имя.
– Игнат!
Я чувствую, как влага вытекает из меня.
– Десять, – рычит он, и ремень свистит в воздухе в последний раз. Удар обрушивается на левую ягодицу.
И меня накрывает.
Мои пальцы царапают дерево столешницы, я сжимаю зубы, но крик удовольствия всё равно вырывается.
Я чувствую, как его рука отпускает ремень – он падает на пол с глухим стуком. Его пальцы впиваются в мои ягодицы, сжимают их, массируют, раздвигают.
Всё ещё дрожу, мышцы промежности пульсируют в остаточных спазмах, и я чувствую, как новая порция влаги вытекает из меня, стекая по внутренней стороне бедра.
– Я был прав, – хрипит он. – Ты кончила от ремня. Кончила, как последняя шлюха, которой только и нужно, чтобы её выпороли.
Я не отвечаю. Не могу. Только хватаю ртом воздух, вжимаясь щекой в холодную столешницу.
Он убирает руки.
Я слышу, как его ботинки скрипят по бетону – он обходит стол. Моё лицо прижато к дереву, я смотрю в сторону, вижу его ноги, потом он останавливается передо мной. Наклоняется, берёт меня за плечи и переворачивает на спину. Резко, одним движением.
Мои ягодицы, горящие после ремня, вжимаются в холодную столешницу, и я вскрикиваю от резкого контраста – боль вспыхивает с новой силой, но тут же смешивается с влажным теплом между ног.
Он смотрит на меня, как на ягнёнка, которого будут приносить в жертву.
И думаю, это не так далеко от правды.
Глава 35
Он проводит ладонью по моему животу – медленно, почти невесомо и его пальцы оставляют за собой дорожку мурашек. Я вздрагиваю, когда они добираются до груди, сжимают её сквозь тонкую ткань платья. Он мнёт её, как спелый фрукт, пробуя на вес, на упругость. Большой палец проводит по соску, и тот откликается мгновенно – твердеет, наливается чувствительностью, проступая сквозь ткань.
– Смотри на меня, – приказывает он.
Я и не заметила, как от усталости и одновременно удовольствия закрыла глаза. И то, что он просит меня их открыть, не очень-то мне и понравилось.
Как бы он ни пытался меня портить и развращать, мне всё ещё неловко быть с ним настолько близко.
Я ожидала встретиться с ним взглядом, но вместо этого его взор был устремлён далеко не на меня. Он смотрит туда, где его пальцы сжимают мою грудь сквозь тонкую ткань платья.
А затем наклоняется и проводит языком по ткани прямо там, где под ней затвердел сосок.
Вздрагиваю всем телом. Ткань мгновенно намокает от его слюны, прилипает к коже, и я чувствую жар его рта – через этот жалкий барьер, который почти ничего не скрывает.
Как же хорошо, что ткань тонкая, иначе это была бы мука для меня.
Ткань прилипла к соску, и когда он проводит по ней языком, она трётся о самую чувствительную точку, как наждачная бумага. Но при этом – горячо, влажно, невыносимо хорошо.
Я закусываю губу, чтобы не застонать. Не получается. Звук всё равно вырывается.
Он обводит языком сосок по кругу.
– Игнат… – выдыхаю я, и это имя звучит как мольба.
Он отрывается. Поднимает голову, смотрит на меня и видя моё состояние, ухмыляется.
– Сними это с себя.
Пальцы, которые только что мяли мою грудь сквозь мокрую ткань – отпускают и он отступает на шаг, скрещивает руки на груди.
– Я не буду ждать вечность, Рина.
Очень медленно приподнимаюсь на локтях и смотрю на него.
Я ведь хочу его точно так же, как и он меня. Почему я отказываю себе в получении удовольствий?
Столешница скрипит под моим весом. Дерево холодное, но моя кожа горит. Я сажусь, свесив ноги.
Отпускаю руки, тянусь к подолу, но пальцы дрожат так сильно, что я едва удерживаю ткань.
– Не торопись. Я люблю смотреть.
Я поднимаю глаза. Встречаюсь с его взглядом.
Уж я-то это лучше всех знаю.
Стягиваю платье вверх. Ткань скользит по животу, по рёбрам. Обнажаюсь перед ним сантиметр за сантиметром, и каждый новый открытый участок кожи горит от его взгляда.
Поднимаю руки, и платье перелетает через голову, путается в волосах на секунду, а потом падает на стол рядом со мной.
Я сижу перед ним голая.
Полностью.
Скажем так: не только он скучал по моему телу, но и я по его. Поэтому и решила: зачем нам лишняя преграда в виде лифчика?
Но нижнее бельё я оставила… Это всё-таки другой уровень, знаете ли, но я даже не заметила, как он снял его с меня. А точнее! Я увидела его разорванным на полу.
